Хотя яркость этих прекрасных цветов отнюдь не символизировала ни счастья, ни радости, которые, казалось, должна была испытывать эта худощавая миниатюрная женщина, обреченно глядящая на двух юных черноволосых красавцев, мирно и безмятежно спящих в ароматной душистой летней, чуть подернутой блестящими серебром капельками росы траве. Остап и Андрий. Ее любимые дорогие ненаглядные сыновья, которых она не видала целый год. Ровно год прошел с прошлых каникул, как они приезжали погостить домой на хутор из Киева, где обучались в бурсе.

Находящийся в трех днях езды от Запорожья хутор, которым владел ее муж — казачий полковник Тарас Бульба, включал в себя обширные земельные угодья, хозяйственные постройки, загоны для скота. С рассвета до зари на благо хозяев трудились многочисленные слуги. Там было все для безбедной и беззаботной жизни. Занимающий высокое положение муж, дом — полная чаша, прекрасные сильные сыновья. Что же еще нужно для счастья?

Вдалеке, где бескрайняя зеленая, покрытая летними цветами, словно волшебным ковром, степь сливалась с небом, забрезжил рассвет, погасла последняя, одиноко горящая утренняя звездочка. Степь осветили первые, робкие золотистые лучи солнца. Один из юношей — Андрий — открыл такие же большие и темные, как у матери, но еще не таившие в себе ни печали, ни грусти, а блестевшие молодым задором глаза.

— Мамо… Уже утро? — сладко потянулся он, приветливо улыбаясь матери.

Сев на траву, он обнял ее и расцеловал в обе щеки.

— Мне бы умыться, пока батьку с Остапом не бачат, а то скажут, что я как баба, — протирая сонные глаза, рассмеялся заливистым смехом Андрий.

— Да, сынку, добре. Я зараз принесу воды, — с нежной улыбкой ответила мать, поглаживая его густые, темные, остриженные полукругом волосы.

Младший сын Андрий всегда был с нею ласков, своим нравом он больше напоминал мать, нежели сурового отца. Но и старшего, более жесткого характером Остапа она любила не меньше, ведь он был похож на мужа — того, кого она любила когда-то так безумно, так страстно, со всем жаром своего молодого пылкого сердца, так, как только может любить женщина. Осталось ли хоть что-нибудь от того огромного чувства, целиком охватившего ее душу много лет назад? Она знала, что осталось, несмотря ни на что, даже несмотря на то, что столько лет муж, будто бы специально, старательно уничтожал ее любовь своим несправедливым отношением и жестоким обращением.

Вот и нынче ни уговоры, ни горькие слезы, ни отчаянные мольбы жены не смогли повлиять на твердое решение Тараса увезти сыновей в Запорожскую Сечь. Увезти на следующий же день после их прибытия из Киева. Обучение в бурсе подошло к концу, и теперь из желторотых юнцов им должно было превратиться в настоящих казаков, коим являлся он сам. Да и незачем попусту время терять — разнеживаться, сидя подле женской юбки. Тарас искренне полагал, что это совершенно ни к чему.

— Едем на Сечь. Сечь-мать — вот где наука! — объявил он домочадцам, не терпящим возражений тоном.

Впрочем, таким тоном он говорил всегда. Тарас был жесток и страшно упрям, переспорить его не удавалось никому, тем более слабой женщине. Но все еще оставалась малая толика надежды упросить его повременить с отъездом, хотя бы на несколько дней.

— Неужто ты не уступишь мне несколько дней? Прошу, Тарас. Дай мне побыть с ними хотя бы немного, подывиться на них. — Она попыталась пригладить его длинный поседевший чуб, как делала много лет назад, как пыталась делать снова и снова, но нынче Тарас был глух к ее мольбам.

— Уйди, стара! — лишь раздраженно отмахнулся он. — Бабье дело у печки, иди собери нам еды в дорогу, да поживее!

***

— Мамо, а я такую дивчину в Киеве встретил, — мечтательно улыбнулся собирающей припасы в дорогу матери Андрий. — Така гарна.

— Так привези ее, сынку, свадьбу справим, — погладила его по щеке мать.

Быть может, если Андрий женится, то будет реже покидать отчий дом?

— Но она не наша, — смущенно опустил глаза он. — Она ляшка.

— Так и что же, коль ты ее кохаешь? Окрестим в православие.

— Ежели она захочет, — с сомнением в голосе ответил Андрий.

— Твой брат бы ее не спрашивал, — горько усмехнулась мать.

Прервав их разговор, на пороге горницы появился Тарас:

— Все готово? — строго взглянул он на поникшую от скорой разлуки с сыновьями жену. — Давай, стара. Неси все сюда, мы зараз едем.

А ведь она не была старухой, но иначе, как «стара», Тарас жену уже давно не называл. Помнил ли он ее имя, которое много лет назад жарко шептал ночами?

***

В девять часов утра диск яркого июльского солнца поднялся уже высоко, освещая хутор своими дарящими тепло, но пока еще не палящими летним зноем лучами. Олесе не терпелось пойти с подружками на речку — искупаться в чистой холодной воде, да и Одарку напоить водицей и оросить освежающими прохладными капельками. А пока она сидела на пеньке под большим раскидистым вишневым деревом, длинными белыми пальцами срывая с темно-зеленых ветвей крупные, спелые, алые и такие манящие ягоды. Вкус вишни пьянил, словно молодая домашняя наливка, которую строгий отец дозволял пить лишь по большим праздникам. Негоже девице пить хмельные напитки, вот выйдет замуж, а там, ежели муж позволит: после свадьбы власть отца над дочерью кончается и начинается власть мужа над женой.

Своему отцу — богатому казачьему полковнику — Олеся привыкла во всем повиноваться, к тому же она восхищалась его силой, смелостью и удалью. Она мечтала, что и у нее будет такой же красивый, храбрый и сильный муж, и конечно же, он тоже будет казачьим полковником. Она была старшей из шести детей — трех дочерей и трех сыновей, а значит первой из дочерей должна выйти замуж. Нынче же, сидя под тенью развесистой вишни, Олеся пыталась представить себе будущего мужа. Каким он будет? Быть может, отец уже кого-то подыскивает; в хуторе проживало немало бравых парубков, желавших посвататься к дочери полковника, да еще такой красавице.

Сама же Олеся привлекательной себя не считала, несмотря на прекрасные темные глаза и густые, шелковистые, каштановые, отливающие золотом волосы. Она обладала маленьким ростом и весьма худощавой фигуркой, а ведь в девице ценятся рост и пышные округлые формы. Верно, кто-нибудь и так полюбит. Вдоволь наевшись ароматной травы с клевером, Одарка — любимая коза Олеси — подошла и уткнулась ей мордой в колени. Поправив колокольчик на ее шее, Олеся поглядела вдаль — туда, где простирались бесконечные зеленые волны степного моря. Она желала пойти туда прогуляться, полной грудью вдохнуть запах летних трав и цветов, но подобная прогулка была невозможна без дозволения отца, а он строго следил за тем, чтобы дочь не уходила далеко от дома, тем более в одиночестве.

Неожиданно она заметила рослого казака, приближающегося к ней. Она хотела было встать и убежать домой, но не успела вскочить с пенька, как казак оказался рядом, с интересом глядя на нее с высоты своего немалого роста.

— Здоровеньки булы! А как зовут Вашу козу? — без церемоний спросил казак и пристально посмотрел Олесе в глаза.

Он был очень высок, статен, из-под вышитой белой рубахи проглядывали стальные мускулы, на поясе широких алых шаровар висела чуть искривленная казачья сабля. Длинный черный чуб на выбритой голове был заложен за левое ухо, а глубокие синие, васильковые, чуть прищуренные глаза насмешливо глядели на нее. Олеся хотела возмутиться подобной бесцеремонностью и уйти, но небесная синева его глаз, весь его мужественный облик заставляли сердце биться быстрее, а щеки пылать обжигающим огнем. Быть может, остаться и поговорить с ним, ведь их подворье совсем недалеко, опасности не будет. Это же православный казак, а не басурманин, лях или жид, чего ей бояться?

— Ее зовут Одарка, коль Вы интересуетесь, — смущенно улыбнулась Олеся.

— Гарное имя, — усмехнулся казак. — А тебя, дивчина?

— Олеся, — опустила глаза она.

— А я Тарас. Я с Сечи пришел, своего дядьку побачить — Свирида Сирко, — ответил казак.

— Я его знаю! — оживилась Олеся.

Свирид Сирко жил на окраине хутора бобылем, никогда не был женат и лишь двое старых слуг проживали вместе с ним в хате. В прежние времена он был бравым казаком, славно рубился с врагами, ходил на турок и татарву, а нынче здоровье было уже не то, он мог лишь вспоминать о былых подвигах и, несомненно, немного приукрашивая действительность, рассказывать о них юным парубкам. Ведь впоследствии им тоже предстояли битвы.

В тот день Олеся так и не пошла с подружками на речку, она еще долго проговорила со своим новым знакомым — запорожским казаком Тарасом Бульбой. Ей было хорошо с ним, впервые в жизни она чувствовала такое сильное влечение к мужчине. Тарас был уже не так юн, как вертящиеся вокруг нее и желающие засватать парубки, ему минуло двадцать пять лет и за плечами был немалый боевой опыт. Он был сыном запорожского казака и с детства бывал в Запорожской Сечи. Когда Тарас заговорил о Сечи, его синие глаза загорелись таким огнем, что Олесе стало не по себе.

— Там поди, дюже хорошо живется? — невольно вырвалось у нее.

— Сечь — мать, а вольный луг — батько, — с улыбкой ответил Тарас.

На следующий день у Свирида Сирко устраивали гулянье в честь приезда племянника и последней победы в битве с татарами, в которой принимал участие Тарас. Олеся пришла с родителями, двумя сестрами и шестнадцатилетним братом Данилом. Младшие дети остались дома под присмотром старой няни-татарки. Ее еще много лет назад подарил отцу Олеси его побратим, привезший пленницу из похода в Крым. Она покорно приняла православие, всем сердцем привязалась к детям и верно служила своим хозяевам.

Под впечатлением от рассказов старых казаков Данил тоже изъявил желание поехать на Сечь. Сидя за столом, Олеся чувствовала на себе горящий огнем и решимостью взгляд Тараса. Чуть подрагивающими пальцами коснувшись пылающих щек, она незаметно вышла в сад, дабы вечерняя прохлада могла остудить их и унять биение бешено колотящегося сердца. Порядком захмелевшие и начавшие горланить песни гости не заметили, как она выскользнула из-за стола, но от одного человека ее исчезновение не укрылось.

Выйдя из хаты, Олеся подошла к яблоне и дотронулась рукой до одной из раскинувшихся над землей тяжелых, под грузом недавно поспевших крупных плодов, ветвей. Круглая серебряная луна уже высоко поднялась в темно-синем небе над хутором, ночь медленно, но неотступно вступала в свои права. Неужели Господь послал ей любовь? Ведь это так называется, когда при виде человека не можешь вздохнуть, не можешь унять бешено бьющееся сердце, когда жарким огнем пылают щеки, когда желаешь видеть и слышать лишь его одного. Олеся подумала, что слишком мало знает Тараса, они познакомились только вчера. Но какое теперь это имеет значение?

— Олеся, — услышала она тихий голос за спиной и сразу поняла, кому он принадлежит.

— Тарас… — она растерянно улыбнулась. — Я подышать вышла, мне душно. Там надымили люльками…

— Ни, не говори ничего, — Тарас крепко обнял ее и закружил в воздухе. — Яка ты худенька. Ты як деток родишь? Ты мне сыновей родишь?

От неожиданности Олеся не могла вымолвить ни слова, она будто онемела и, не моргая, смотрела на Тараса во все глаза. Когда он склонил голову к ее лицу, она ощутила жар его дыхания, сквозь густую темноту сада она видела его пылающие страстью синие глаза. Спустя мгновение он впился своими обветренными губами в ее нежные розовые губы и увлек в долгий поцелуй. Голова кружилась от наслаждения, Олеся желала, чтобы этот первый в ее жизни волшебный поцелуй длился бесконечно, чтобы этот блаженный миг навеки запечатлелся в потаенных глубинах памяти, чтобы они оставались такими всегда. Такими, как сейчас.

— Скоро приду свататься, — наконец оторвавшись от ее губ, твердо сказал Тарас. — Твой батьку мне не откажет, у нас тоже хозяйство справное и хутор добрый.

— Приходи… — только и смогла тихо вымолвить в ответ Олеся.

«Он не сказал, что любит», — мелькнуло где-то в глубине сознания, но эта мысль была немедленно отогнана чувством всеобъемлющего, переполняющего сердце, разум и душу, рвущегося наружу, внезапно нахлынувшего счастья.

***

Ровно месяц прошел с тех пор, как Олеся впервые увидела запорожского казака Тараса Бульбу, сидя вместе со своей козой Одаркой на пеньке у раскидистой вишни. А нынче они уже муж и жена, свадьба отгуляла, и теперь они были одни в просторной горнице хаты Тараса.

— Во всем будь покорна мужу, не то отведаешь его нагайки, — напутствовал ее отец.

— Я так кохаю тебя, я так счастлива… — тихо прошептала Олеся, когда Тарас снял с нее расшитое цветами и причудливыми узорами свадебное платье.

И сам он, скинув с себя шаровары и рубаху, предстал перед ней совершенно обнаженным. При виде его крепкого, мускулистого, кое-где отмеченного боевыми шрамами тела у Олеси перехватило дыхание, и страх перед тем неизведанным, что должно произойти в первую брачную ночь, отступил сам собой. Ей немедленно захотелось обнять мужа, прижаться к нему, поцеловать каждый дюйм его сильного и такого желанного тела. Будто почувствовав ее желание, Тарас сел рядом на мягкую перину и обнял ее, обдавая жарким дыханием.

— Олеся, — он ласково провел широкой ладонью по ее нежной щеке. — Серденько мое. И я тебя дюже кохаю, ягодка моя — вишенка.

— Обещай, что всегда будешь меня кохать. Ты ведь будешь? — с надеждой в голосе спросила Олеся.

— Я буду, серденько, буду, — порывисто обняв ее, Тарас стал покрывать ее лицо и белое обнаженное тело страстными поцелуями, и ночь унесла их в неведомую даль неземных наслаждений.

***

— Убери-ка ее отсель из хаты, не то прикажу посадить ее в клетку, — нахмурился Тарас, глядя на Одарку, которую Олеся взяла с собой в мужнину хату и в свою новую жизнь.

— Но, коханый мой, она же чистая, — попыталась робко возразить мужу Олеся. — Молоко дает исправно. А скоро оно дюже нужно будет, когда Остап подрастет.

— Ей место в хлеву, — жестко ответил Тарас.

— В хлеву, но не в клетке же, — улыбнулась Олеся. — Какой ты гарный, когда хмуришься. — Подойдя к Тарасу, она ласково пригладила его чуб — ему нравилось, когда она так делала.

— Коль захочу, и тебя в клетку посажу, я — муж. Идем покохаемся, — улыбнувшись, подмигнул он Олесе, — Остапу братик потребен.

— Идем, ридный мой, — с готовностью согласилась она с намерениями мужа.

Рождение первенца Остапа отмечали бурно. Не счесть, сколько горилки было выпито, сколько съестных припасов съедено, сколько песен спето, да сколько башмаков, танцуя гопак, стоптали хмельные гости. Мальчик родился крепким, здоровым и очень красивым. Когда счастливый Тарас склонился над его колыбелькой, Остап своей маленькой ручонкой схватил его за чуб.

— Добрый казак будет! — перекрестив сына, одобрительно воскликнул Тарас.

***

— А вот этот не такой. Нежный больно, пищит, як кошка. В тебя пошел, — глядя на Олесю, чуть прищурив синие глаза сказал Тарас об Андрие — их втором сыне, появившемся на свет через два года после рождения Остапа.

Двухлетний Остап уже вовсю бегал по хате, размахивая подаренной отцом игрушечной деревянной сабелькой.

— И что же, я мать ему, — рассмеялась Олеся.

— Замолчи, — резко оборвал ее Тарас. — Сын в отца потребен быть, не в бабу!

Закусив губу, она перестала смеяться. Вглядываясь в любимое лицо, она впервые за три года их брака ощутила медленно, будто змеей вползающий в сердце страх, дурное предчувствие сковало тело и прочно поселилось в душе.

— Прости, Тарас. Верю, что из Андрия казак не хуже будет, чем из Остапа, — тихо проговорила она и обняла Тараса.

***

Дни складывались в недели, недели в месяцы, месяцы в годы. Все так же вставало на Востоке и заходило на Западе золотистое, дарящее всем свое ласковое тепло, солнце, все так же ночами освещала крыши хуторских хат холодная серебряная луна, встречались парубки с дивчинами, игрались свадьбы, рождались и подрастали дети.

Вот и Остап с Андрием уже достигли того возраста, когда пора было подумать об их дальнейшей судьбе. Остапу минуло двенадцать лет, а Андрию исполнилось десять. Тарас принял решение об их обучении в Киевской бурсе, где было самое лучшее образование во всей Речи Посполитой и на Гетманщине. Мнение Олеси его, естественно, вовсе не интересовало. Даром, что она их мать, кого волнует мнение бабы? Обучение длилось круглый год, и видеть сыновей отныне ей предстояло лишь на летних каникулах.

А ведь последние годы именно сыновья стали для Олеси смыслом всей жизни и главной отрадой глаз. После рождения Андрия отношения с мужем начали постепенно охлаждаться, дурное предчувствие не обмануло ее. Тарас все больше времени стал проводить вне дома — на Сечи, оставляя жену для бражничества, сабли и товарищей. «Сечь — мать, а вольный луг — батько», — говорил он ей еще при первой их встрече. Случалось, что он даже поднимал на нее руку, правда, затем ласкал ночью в постели, но скорее из милости, нежели из искренней любви. Их чудесные мальчики были для Олеси спасением, они скрашивали долгие часы ее одиночества. Остап был очень похож на отца — и нравом, и лицом, а Андрий был нежным и ласковым, чем немало огорчал отца, который считал, что мальчик не должен походить на бабу.

И вот нынче ей придется расстаться со своими милыми мальчиками, а увидеть их суждено лишь через год. Что она будет делать без них весь этот год? Быть может, забыться, занимаясь хозяйственными делами, не беречь руки, не беречь красоту, ведь Тарас все одно ее красоту уже не ценит, так, как прежде. Олеся решила провести этот год, занимаясь хозяйством и тогда, он пролетит быстро. А затем еще год… и еще… и так, пока сыновья не окончат свое обучение и не вернутся к ней навсегда.

***

Стоя на ветру, в открытом поле, Олеся печально смотрела вслед удаляющимся на гнедых конях сыновьям. Их фигуры становились все меньше, меньше и меньше, пока наконец окончательно не исчезли за размытой дымкой лазоревого горизонта. Они уезжали от нее на Сечь, как раньше постоянно уезжал их отец. Но нынче об отъезде Тараса она не горевала, не сожалела, не грустила. Возможно… лишь самую малость. Когда-то он обещал любить ее вечно, а вместо этого посадил в клетку.

Босик щёлкал ТВ и нашёл отрывок Кино

Когда по экрану, пошла помеха

Он дописал:

Обратив внимание на леденец — петушок на палочке, девушка прикинула сколько бы он мог стоить, ведь даже на такое нехитрое угощение могло не хватить монеток. Последнее время отец не давал ей ни копейки, дела у мещан-иудеев Мейхеров шли неважно и следовало экономить каждый грош. Во всяком случае, так говорил отец. Самуилу Мейхеру с трудом удалось накопить небольшое состояние, чтобы передать его старшему сыну Моше, ведь сыну пора жениться и обзаводиться своей собственной семьей, а дочь, быть может, и без приданого кто возьмет, благо красотой Господь ее не обделил: стройная талия, длинные вьющиеся темно-каштановые волосы, тонкие, словно выточенные античным скульптором черты лица и карие глаза с поволокой.

Лея Мейхер и впрямь считалась в общине красавицей, да только свататься к ней, без приданого, почему-то, никто не спешил, никто не приходил к ее отцу с предложением породниться. Это обстоятельство давало ему лишний повод для огорчения, ведь с каждым годом дочь становилась старше и ее шансы на замужество уменьшались. Вот ей уже и двадцать один минул, а женихов нет, и похоже не предвидится. Ежели еще пару лет никто не засватает, быть красавице Лее старой девой на попечении отца, а затем брата.

С братом она никогда не была близка, в детстве они дрались, а нынче и вовсе могли днями не разговаривать. Матушка умерла несколько лет назад, оставив дочери всего ничего: лисью шубу, пару праздничных жилеток из атласной ткани и золотое колечко. Все остальное — сыну. Ему же надобно жениться. Будто ей не нужно выходить замуж.

Впрочем, Лея решила, что вполне возможно прожить и без мужа, а подрабатвать на жизнь можно шитьем, дабы не сильно зависеть от отца и брата. В последнее время, дома она чувствовала себя чужой и по-возможности старалась из дома уходить. Для вида, отец ворчал, что не пристало девице шляться где ни попадя, что дочь принадлежит дому, но в глубине души надеялся на то, что на нее, все же, кто-нибудь обратит внимание с серьезными намерениями. Об опасностях, подстерегающих молодую и красивую девицу, да еще и иудейку он, вероятно, думать не желал.

Накануне Рождества православные люди готовились, наряжались, закупали гостинцы к великому празднику. На ярмарке, наверняка было шумно и весело: гуляния, покупки, поздравления. И купцы из разных стран и разной же веры. Лее отчаянно захотелось туда пойти, ведь до сего дня она ни разу не бывала на рождественских ярмарках, ей просто не приходило в голову туда идти, иудеи не отмечают Рождество. Но разве она не имеет право просто прийти и посмотреть, побыть среди людей, причем не только православных. Денег все равно не было и ничего купить она бы, при всем желании не смогла.

— Вам леденчиков завернуть, пани? — задумавшись, Лея так и стояла в снегу, у прилавка со сладостями, не отрывая немигающего взгляда от сладких петушков.

— Благодарю, но… — ей вдруг стало очень смешно, в кошеле не нашлось копеек даже на леденец. — У меня нет на это денег, — всеми силами пытаясь подавить рвущийся наружу смех, ответила Лея.

Осознав, насколько глупо она выглядит, стоя у прилавка с копеечными леденцами, глядя на них во все глаза, заявляя, что у нее нет на них денег, да еще и широко улыбаясь при этом, Лея, все же позволила громкому, звонкому смеху вырваться из груди. Какой абсурд и какая нелепость! Это они еще не знают, кто она, ведь среди христиан бытует мнение о непомерной жадности жидов, а так же об их несметных богатствах. Полная, краснощекая баба в овечьем тулупе, продающая сладости, верно решила бы, что Лея просто пожалела лишней копейки на пару леденцов. А скорее всего, ее бы отсюда просто прогнали — она чужая на этом празднике жизни. Услышав пение бандуриста, Лея перестала смеяться и тяжело вздохнула:

— Господи, что я здесь делаю…

— Угощайтесь, пани, — низкий, но приятный мужской голос вырвал ее из нахлынувших невеселых мыслей.

Подняв глаза, она увидела перед собой высокого широкоплечего парубка с черными смоляными волосами и большими глубокими, как омуты темными глазами. Одет он был по праздничному: поверх зипуна был надет парчовый алый кафтан, застегнутый на серебряные пуговицы, дополнением к кафтану служил пояс, расшитый золотой нитью, на котором висела блестящая, будто отражающая белизну снега казачья шашка. Он с улыбкой протягивал ей кулек с леденцами. Покосившись на шашку, Лея решила, что ей бы надо отсюда поскорее уходить, парубок явно был из казачьего рода, да и вообще делать ей здесь совершенно нечего и брать у него сладости, она, естественно не должна.

— Благодарю, но я не могу принять у Вас эти леденцы, — как можно вежливее ответила она.

— Отчего же не можете, пани? Вам же не хватает, а зараз Рождество. Угощайтесь, Христа ради!

Христа ради? Как бы не так! Интересно, как изменится выражение лица этого красавчика, когда она скажет ему, что не отмечает Рождество? Сейчас-то он широко улыбается белозубой улыбкой, а после того, как услышит, кто она, улыбка, верно, мгновенно сползет с его красивой физиономии. Спросит, по какому праву она посмела сюда явиться, так ответит, что имеет полное право, потому как является жительницей Полтавы, так же, как и он. И вообще, не ему решать кому и куда ходить.

— Что с Вами, пани? Та на Вас лица нет. Не сердитесь, пани, я же ш от чистого сердца!

— Я не православная. — Усмехнулась Лея, мысленно готовясь принять следующий удар, надеясь, что все же не шашкой. Да хоть бы и шашкой.

Внезапно, она ощутила тепло на своих порозовевших от легкого морозца щеках, ярмарку осветило выглянувшее из-за туч необычайно яркое и теплое для январских дней солнце. Даже домой идти расхотелось, ведь прогуляться по хрустящему снегу, залитому солнечным светом это большое удовольствие.

— Католичка? — с сомнением вглядываясь в ее лицо, спросил парубок.

— Нет, я иудейка. Я просто пришла посмотреть. Но я могу уйти, — вздохнула Лея, уходить ей уже вовсе не хотелось. — Могу уйти хоть сейчас.

— Вона как. — Вопреки ее ожиданиям, улыбка не исчезла с лица парубка. — Как наша шинкарка в Диканьке. Токмо Вы не уходите, и леденчик возьмите.

— Благодарю Вас, — улыбнулась Лея.

— А мы зараз с Вами погуляем, вона там, скоморохи пляшут, пойдем? Нехай это будет твое первое Рождество. — Протянув ей леденец, парубок решительно взял ее за руку.

— Пойдем! — с удовольствием пробуя леденец, ответила Лея.

Почему бы ей не прогуляться в компании красивого юноши, тем более, что желания вернуться домой так и не появилось.

***

— И куда это Петро запропостился, нечистая его возьми? — высокий, статный мужчина лет сорока пяти, со все еще красивым, но уже тронутым морщинами лицом и черными с проседью волосами недовольно нахмурил брови.

— Гуляет он, куда денется? Дело молодое, мы же тоже гуляли, когда молодые были, а Вакула? — рассмеялась красивая, чуть полноватая женшина в расшитом цветами переднике, разноцветном очипке и алом монисто на шее.

— Гуляли, Оксана Корнеевна, гуляли, — подойдя к ней, мужчина поцеловал ее в щеку и похлопал чуть ниже спины.

— Ох, уйди, бесстыдник! Мне еще на стол собирать, — все еще смеясь, ответила Оксана, жена знаменитого на всю округу кузнеца и художника Вакулы — мастера, которого и во всей Малороссии не сыскать.

Правда, в последние годы у Вакулы появился серьезный конкурент в лице собственного старшего сына Петро. Подзатыльники отца сделали свое дело: молодой Петро стал мастером не хуже Вакулы да и малевал так же справно, как подковывал коней. Родители по праву могли им гордиться. Петро исполнился двадцать один год, красавцем он вырос отменным, все девки на хуторе мечтали стать невестками Вакулы и Оксаны, но только сердце Петро молчало. Ни чьи очи не заставляли его молодое сердечко биться сильнее, ни чьи уста не манили их жарко целовать.

Первой красавицей в Диканьке считалась Яринка — дочь местного Головы. Она-то была абсолютно уверена в том, что из всех девиц Петро выберет именно ее, ведь она красива и богата, чего же еще надобно? Но у него не было к ней чувств, о чем он откровенно поведал разочарованным родителям, которые были бы не прочь породниться с Головой, хотя и сами жили в достатке. Хутор, земля, скотина — всего у них было вдоволь и невестке не пришлось бы жить в бедности.

Но коль уж сын не любит, так что же тут попишешь? Ведь сами они женились по большой любви, в Диканьке до сих пор предавалась из уст в уста байка о том, что Вакула привез Оксане черевички из Петербурга, от самой царицы Екатерины. Когда у Вакулы спрашивали правда это или брехня, он только посмеивался в ответ. Скорее всего, это была лишь одна из многочисленных выдумок, на которые так охочь местный народ.

Нынче же, Вакула, Оксана и Петро приехали в гости на Рождество в Полтаву к старой Оксаниной тетке Ганне — младшей сестре ее покойного отца Корнея Чуба. Несколько лет назад она овдовела, а детей им с мужем бог не дал, и тетка Ганна любила Петро, как родного внука. Она завещала ему свою просторную хату и деньги, что они с мужем за жизнь скопили. Одного она желала: погулять на свадьбе у Петро, а затем и помирать можно со спокойной душой.

По приезду Петро ушел на Рождественскую ярмарку, а родители остались помогать тетке Ганне: Оксана стряпать праздничный ужин, а Вакула поглядеть все ли справно в хате и сараях, не надо ли чего починить да подлатать.

***

— Ну? И где шлялся? — с напускной суровостью спросил Вакула у зашедшего в хату и отряхивающего снег с кафтана Петро.

— Та нигде я не шлялся, батьку! Погуляли чудок, — довольно улыбнулся в ответ Петро.

— А ты и горилки уже тяпнул?

— Та ни, батьку — вино. Она же горилку не стала б пить!

— А кто ж это — она? — удивленно приподняла брови, вышедшая в сени Оксана.

— Скажу, но ни зараз!

Вакула с Оксаной удивленно переглянулись. Неужто их сын наконец-то заинтересовался какой-то дивчиной?

Ночь перед Рождеством длилась бесконечно. Или Петро просто так казалось. Из окна спальни он глядел на темное небо, усыпанное мерцающими серебряным светом звездами, на огромный диск бледно- желтой луны и чудились ему странные, летающие в густой черноте ночи силуэты, будто бы это сам черт с ведьмой летают по небу, желая собрать в свои котомки все звезды и украсть луну. А ведь и про его бабку Солоху ходили слухи, что мол, она ведьма и с нечистым знается. В свое время, многие хуторяне за ней ухаживали, она слыла не просто привлекательной женщиной, но и радушной умелой хозяйкой.

Вот и бабка Солоха туда же, говорила, что помрет и не успеет на свадьбе у внучка погулять, быстрее бы ладную казачку Петрусю найти. Что ж, теперь Петро сможет обрадовать бабушку, он нашел ту, с которой хотел бы навеки связать свою судьбу. Правда, она не казачка, но какое это имеет значение? Ходить между рядами диковинных товаров на ярмарке довольно быстро наскучило ему, он уже хотел было вернуться в хату к тетке Ганне, но тут заметил молодую девушку, медленно прогуливающуюся вдоль рядов. Она был красива, но выглядела как-то странно, необычно, она отличалась от других панн и дивчин, веселящихся на праздничной ярмарке. Будто бы она была там чужой и попала в это место по ошибке.

Петро решил потихоньку проследить за ней, а потом увидел, что она подошла к прилавку со сладостями. А когда копеек на леденцы у нее не оказалось, она рассмеялась таким звонким мелодичным смехом, хотя этот смех не имел ничего общего с искренней радостью. Недолго думая, он купил ей леденцов, потом они гуляли, угощались, выпили вина и договорились встретиться вновь. А еще у нее прекрасное имя, красивее этого имени он не встречал никогда — Лея.

— Давай со мной колядовать? — предложил ей Петро.

— Это невозможно, — грустно улыбнулась она. — Еврейка, участвующая в колядках это просто безумие. Мы увидимся позже.

***

— Петрусь все ходит и ходит куда-то, и нам ни слова. Кто ж эта дивчина, что его причаровала? — задумчиво произнесла Оксана, ставя на стол борщ, вареники, сметану, холодец, сало и горилку для обеда.

— Надо бы его допытать. Кто она, уже вторую неделю ходит, а мы и знать не знаем. Коли кохает, так нехай женится, чего скрывать? Нам уж на той неделе в Диканьку воротиться надобно, — решительно ответил Вакула.

— А я и не буду скрывать, батьку! — неожиданно появившийся на пороге Петро быстро скинул с себя зипун и подошел к столу.

Рассказ Петро застал Вакулу с Оксаной врасплох. Они не ожидали, что сын выберет себе в жены девушку иного вероисповедания.

— Она православие примет? — строго спросил Вакула.

— Примет, батьку. Благослови меня, ридный мой батьку и ты мамо, благослови! Вот возьми, бей, но благослови. — Протянув Вакуле нагайку, Петро опустился на колени.

— Хватит с тебя, — пару раз ударив сына по спине, он отбросил нагайку в сторону.

Наблюдавшая за этим Оксана прятала улыбку, ведь эта сцена показалась ей до боли знакомой.

— Ну что, мать стоишь? Икону неси, нашел сынку свое счастье, — усмехнулся Вакула.

***

— Завтра едем в Диканьку. Крестим тебя, а потом свадьбу справим. — Петро накрыл алые манящие губы Леи своими, увлекая в долгий жаркий поцелуй.

Затем, оторвавшись от столь желанных губ, он стал покрывать поцелуями ее лицо, шею в вырезе платья.

— Петро, не надо, — неохотно отстранилась Лея. — Твои родители могут зайти, что они обо мне подумают? Тем более, у вас у казаков все так строго.

Не пристало невесте, обедающей в доме жениха вести себя настолько развязно.

— Не бойся, мое серденько. Все добре. Они ж сами поди до свадьбы целовались, — рассмеялся Петро, — да то раньше было, нынче не то, что у мамо с батьком было.

— Мы едем завтра? Так скоро? — Лея растерянно улыбнулась.

Она желала уехать с Петро, любила его, но вместе с тем, ее пугала новая, неизведанная доселе жизнь. Когда отец узнал о том, что дочь собирается креститься и выйти замуж за казака, он не прогневался, не проклял ее, а попросил прощения.

— Я желал, чтобы ты вышла замуж, и теперь ты станешь жертвой этих нелюдей, этих извергов. Скольких наших людей извел Хмельницкий, да сотрется имя его, сколько горя они нам причинили. И моя единственная дочь запуталась в этой паутине.

— Но ведь это же было давно. Петро замечательный, у него такие добрые родители, они приняли меня без… — Лея хотела сказать, что они приняли ее без приданого, но осеклась.

— Без приданого, — горько вздохнул отец. — Я все копил для Моше, думал о нем больше, чем о тебе, заботился о нем больше, чем о тебе. Я был не прав. Прости меня, дочка.

— Мы едем завтра. — Твердо ответил Петро, но ласково улыбнувшись притянул Лею к себе, погладил по волосам, по спине, поцеловал в макушку. — Тебе твой батько наговорил о нас брехни? Ты ему не верь, все добре будет, голубонько.

— Я знаю, милый, — обняв его в ответ, Лея блаженно прикрыла глаза.

Она чувствовала, что все действительно будет хорошо.

***

— Ох уж эти гулянки, стара я уж для них. Мне, почитай седьмой десяток, это вы молодые.

— Вы же сами хотели, мамо, чтоб Петрусь поскорее женился. Говорили, что тогда и помирать не страшно, — смеясь, ответила Оксана своей свекрови Солохе.

— Ишь вы какие, смерти моей не дождетесь, — Солоха кокетливо поправила на шее монисто. — Не буду я помирать, пока правнучков от Петруся не дождусь.

— Дождетесь, и скоро дождетесь, уж как они друг друга кохают, наглядеться не могут, — улыбнулась Оксана.

— Бачю, что кохают. Хоть и жидовка, а жинка Петрусю будет добрая, — зевая, ответила Солоха.

В прежние времена она хоть всю ночь могла гулять на свадьбах, да нынче силы уже не те, возраст давал о себе знать. Главное, что Петрусь женился и счастлив, а жинка его дюже любить будет. Уж кто-кто, а Солоха в этом разбиралась, сразу видела женскую натуру.

***

Распустив волосы, Лея села на мягкую перину в уютной спальне, где им с Петро отныне предстояло жить. По приезду в Диканьку ее крестили в местной церкви и в крещении она получила имя Елена. «Елена это тоже Лея.» — сказал тогда Петро. Она не желала шумной свадьбы, полагая, что в их случае это будет неуместно. Но Вакула с Оксаной настояли на том, что необходим большой праздник, ведь сына один раз женят, и устроили пир на всю Диканьку.

Лея опасалась, что некоторые гости просто не придут из-за неодобрения выбора Петро, и это сильно огорчит его родителей. Но ее опасения оказались напрасными, ведь погулять, вкусно поесть да горилки попить жители Диканьки всегда любили. И вот, шумное свадебное веселье позади, а впереди у них с Петро брачная ночь. Брачная ночь и вся жизнь.

— Зараз мы вдвоем, не мог дождаться, серденько. Жинка моя. — Крепко обняв Лею, Петро покрыл ее лицо поцелуями, провел рукой по вьющимся волосам и опустил на подушки.

А за окном, в густой темноте ночного неба мерцали серебряным светом звезды и висел бледно-желтый месяц. Ночь опускалась на Диканьку и укрывала ее своим первозданным покоем.