Советская мечта о воде в пустыне Кара-Кумы
Безжизненное море песка, растянувшееся на сотни километров. Палящее солнце, редкие колючки, ветер, перебирающий барханы. Из нор выползают ночью ящерицы и тушканчики, в небе кружат стервятники, высматривая чью-то неудачу. А в редких, драгоценных оазисах, где на поверхность пробивается вода, жизнь взрывается буйством красок и запахов, тут и люди, и сады, и звонкие арыки. Летом температура на поверхности грунта может перевалить за 70, а зимние ночи удивят пронизывающим холодом. Это мир крайностей. Экстремальный климат, подвижные барханы, выжженные такыры, скупая, но цепкая жизнь — всё это пустыня Кара-Кум. Вообразите, что кто-то решает провести через эту пустыню канал длиной с путь от Москвы до Берлина. Это был «Великий план преобразования природы» пятидесятых, и главным его бриллиантом должен был стать Главный Туркменский канал.
Идея оросить среднеазиатские пустыни водой Амударьи витала в умах ещё со времён Петра I. Экспедиция князя Бековича-Черкасского в 1717 году, пытавшаяся найти пути поворота реки к Каспию, закончилась трагически (об этом уже было у меня на канале). Мечта оставалась мечтой, пока за дело не взялось социалистическое государство, уверенное, что может перекроить природу по лекалам пятилетнего плана.
В 1950 году проект, названный скромно «Сталинский план преобразования природы», был запущен. Его апофеозом стал Главный Туркменский канал. Грандиозная артерия длиной 1100 км должна была забрать воду у Амударьи у теснины Тахиа-Таш и направить её через безлюдные Кара-Кумы до самого Красноводска (ныне Туркменбаши) на Каспии. Часть пути планировалось проложить по древнему руслу Узбоя – высохшей реке, что добавляло проекту почти мифический налёт: воскресить мёртвое русло, чтобы оживить мёртвые земли.
Цифры поражали воображение даже на фоне других «великих строек коммунизма». Ожидалось оросить и освоить 1,3 млн гектаров земель, в основном под хлопчатник. Обводнить 7 млн гектаров пастбищ. Построить три ГЭС общей мощностью 100 тысяч киловатт. Объём земляных работ оценивался в 600–700 млн кубометров грунта. Авторы брошюры 1952 года с гордостью сравнивали: Суэцкий канал (164 км) строили 11 лет, Панамский (81 км) – 20 лет. А этот, втрое длиннее Суэца, планировалось завершить за семь лет, к 1957 году. «Темпы, недоступные капиталистическому миру!» – гласил текст. Но о цене авторы умолчали...
Технический оптимизм зашкаливал. Воду Амударьи воспевали как «более плодородную, чем Нил» – с вдвое большим содержанием ила и питательных веществ. Мечтали, что канал не только напоит хлопковые поля, но и создаст судоходную магистраль, связывающую Среднюю Азию с Каспием, а через Волгу и Волго-Донской канал – с Чёрным, Балтийским и Белым морями. Из «преобразованной пустыни» в Москву и Ленинград поплывут хлопок, фрукты, нефть. Пустыня превратится в «цветущий край» садов, виноградников и даже субтропических культур – маслин, гранатов, хурмы. Не забывали и о науке. Особый пиетет – к «мичуринской агробиологии», отрицающей «мальтузианские лжеучения» о пределах роста и провозглашающей: «Мы не можем ждать милостей от природы; взять их у неё – наша задача». В этом был весь пафос эпохи: природа – не храм, а мастерская, и человек в ней – хозяин.
Но что же пошло не так? Почему вместо канала мы сегодня знаем в основном Каракумский канал, построенный позже и по другой трассе?
1) Цена воды. Проект игнорировал простой вопрос: а что будет с Аральским морем, которое и так питалось Амударьёй? Забирая до 600 кубометров воды в секунду (четверть её стока!), канал неминуемо приближал экологическую катастрофу Арала, что позже и случилось, хоть и по другим причинам. Уже тогда некоторые гидрологи, возможно, ворчали в кулуарах о водном балансе, но их голоса тонули в хоре одобрения.
2) Солёное проклятие. Опытные агрономы знали, что масштабное орошение в засушливых зонах ведёт к засолению почв. Грандиозные же планы часто разбиваются о прозу жизни: дренажные системы дороги, их строительство отстаёт, вода застаивается, соль поднимается – и вот уже плодородный оазис превращается в солончак. Проект канала предлагал борьбу с засолением, но в масштабах миллионов гектаров это была бы титаническая и вечная война.
3) Экосистема. Преобразование природы мыслилось как инженерная задача: есть вода – будет жизнь. Но пустыня – не пустое и мёртвое пространство, это сложная, хрупкая экосистема. Масштабное изменение гидрологического режима могло привести к непредсказуемым последствиям: подтоплению одних территорий, опустыниванию других, исчезновению уникальной пустынной флоры и фауны. В погоне за хлопковой независимостью этим легко было пренебречь.
4) Экономика гигантизма. Стройка века требовала не только героического труда, но и чудовищных ресурсов. Тысячи единиц техники, миллионы тонн цемента, десятки тысяч рабочих. В условиях послевоенной страны, где нужно было поднимать и промышленность, и сельское хозяйство в обжитых регионах, такой проект был астрономической нагрузкой на экономику. Не потому ли после смерти Сталина в 1953 году проект был тихо свёрнут, а вместо него начали строить более скромный Каракумский канал? Ирония истории в том, что мечта оживить пустыню водой Амударьи в чём-то осуществилась – но иным путём и с тяжёлыми последствиями. Каракумский канал, построенный позднее, стал жизненной артерией Туркменистана, но также внёс свою лепту в усыхание Арала и засоление земель.
Главный Туркменский канал остался памятником своей эпохе – эпохе безграничной веры в мощь техники, централизованного планирования и победы человека над стихией. Это был дерзкий, грандиозный, даже красивый в своей амбициозности проект. Он отражал желание не просто выживать в пустыне, а превратить её в рай. Сегодня, глядя на него, мы можем восхищаться размахом инженерной мысли и одновременно скептически поднимать бровь, думая об экологической цене, экономической целесообразности и о том, что природа имеет свойство преподносить сюрпризы тем, кто считает её покорённой.
