В преддверии 14 февраля у меня распустился вот такой цветочек😌 В последнее время понравилось делать более живые глаза за счёт глубины "рисунка" радужки
P. S. Это брошь ежели что)
Материалы: полимерная глина, пастель, акрил, лак, уф-гель, фурнитура
Продолжение рассказа "В гробу", вошедшего в число победителей международного конкурса «Кубок Брэдбери».
«Министерство Управления Судьбы обращает внимание, что в соответствии с концепцией прогрессивного развития человечества феномен смерти рассматривается как необходимый элемент эволюционных процессов. Однако по гуманистическим соображениям её физические проявления временно приостановлены», — прочитал Серафим в самом начале приветственного буклета.
«И теперь мне предстоит здесь работать…» — с тоской подумал будущий чиновник.
Рука с карандашом машинально обвела в буклете слово: «приостановлены».
Однажды, на одной из пар в университете, где он обучался профессии госслужащего, Серафим задал вопрос приглашённому профессору права:
— А если кто-то ошибётся? Что тогда?
Преподаватель на мгновение задумался, затем ответил:
— Госслужащие не ошибаются. Бывают мелкие недоработки, но… хотя был один прецедент с Григорием Илларионовичем...
— Дягилевым? — вскочил Серафим.
— Кажется, да. Откуда вы знаете? — с удивлением уточнил профессор.
— Так звали моего отца.
Профессор на секунду неловко замолчал, затем постарался как можно скорее закрыть тему:
— Возможно, я что-то напутал. Вернёмся к доставке конвертов.
После лекции Серафим попытался поймать его и спросить ещё раз, но преподаватель быстро покинул аудиторию. Больше на занятиях он не появлялся.
Сегодня была официальная годовщина смерти отца. Одобрил бы он такую профессию? Всю жизнь он люто ненавидел госслужащих за их бюрократизм, а тут… Но с конвертом не поспоришь, внутри была чёткопрописана судьба Серафима:
«Жизнь: работа в Министерстве Управления Судьбы».
Пару дней назад он хотел заказать электронную копию отцовского досье, чтобы распечатать для семейного архива. Когда документ пришёл, Серафим сразу заметил несоответствие: в графе «дата смерти» значилось число на три дня позже того, что он всегда считал правильным.
А часть текста вообще была засекречена и требовала более высокого уровня допуска. Но отец никогда не вёл двойной жизни. Не был героем или злодеем. Тогда почему его данные оказались под замком?
Серафим подал обращение с просьбой внести исправление, но в ответ получил лишь сухое: «Дата смерти верная. За злоупотребление правом подачи обращений в государственные структуры предусмотрено административное взыскание в виде штрафа в размере одного МРОТ. Оплата должна быть произведена в срок не позднее трёх недель с момента получения настоящего уведомления».
Он попытался обсудить это с матерью, но она лишь отмахнулась от него:
— Не лезь туда. Пожалуйста.
А потом его вдруг посетила странная мысль: а вдруг он и правда может путать дату смерти с другим событием? Может быть, с днём похорон? Он попытался вспомнить последовательность тех дней, но конкретная картина всё никак не складывалась.
Если он действительно ошибся, то штраф представлялся разумным. Ведь его действия выглядели как попытка оспаривания официального реестра без достаточных оснований. И это начало разрушать остатки его уверенности.
Тем же вечером Серафим оплатил всю сумму. Однако ощущение, что что-то не так, никуда не исчезло.
Он посмотрел вниз: слово, которое он ранее обвёл в буклете, теперь было закрашено полностью.
***
Перед ним высилось массивное здание Министерства Управления Судьбы. Оно напоминало огромную глыбу холодного мрамора, бесформенное и угловатое, с узкими окнами. Из общей массивной конструкции выступал вход — крытая галерея. Словно перенесённая из древнегреческого храма и выглядевшая здесь чужеродно. Над входом висела бронзовая надпись на латыни: «Vita observata est», что означало: «Жизнь была замечена».
Уже три месяца Серафим приходил сюда пять раз в неделю и следил за тем, чтобы послания в конвертах от Искусственного Интеллекта с говорящим названием «Судьба» доходили до адресатов.
Он поднялся по гранитным ступеням. Перед входом нужно было не просто приложить руку на индикатор — её требовалось удерживать неподвижно десять секунд. Алгоритмы измерили пульс: семьдесят. В пределах нормы. Максимально допустимым показателем было восемьдесят ударов в минуту.
Загорелась зелёная лампочка, и Серафим прошёл дальше по широкому, выстланному камнем коридору. Он толкнул тяжёлую дубовую дверь и шагнул в просторный кабинет с высоким потолком. Атмосфера была взвинченной: сотрудники суетились, бегали от стола к столу, перебрасывались документами, перекрикивали друг друга.
«Начальство, что ли, приехало?» — мелькнуло у него в голове.
И вдруг над шумом, беготнёй и голосами возник, словно по волшебству, их руководитель.
Как и все, он был одет в стандартную чёрную униформу, напоминающую офисный костюм, только с фальшивыми рубашкой и галстуком. На груди у него поблёскивал не обычный серебряный бейдж, а золотой, с надписью:
«Антон. Ваш супервайзер».
Позади него, на стене, висел плакат. Женщина в униформе поднимала вверх палец, под ней алел лозунг:
«Правильная судьба — залог стабильности!»
В руках Антон держал свежий конверт.
— У нас недоработка! — громыхнул он, и голос тут же разнёсся по кабинету. Разговоры стихли. Люди обернулись.
Взгляд Антона метнулся по лицам и остановился на Серафиме. Тот сразу почувствовал себя неловко, будто сам был в чём-то виноват, хотя толком ещё не знал — в чём.
— Ты! — сказал супервайзер и указал на него пальцем.
— Я? — переспросил Серафим, уже прикидывая, как бы увернуться от возможного задания.
— Как долго здесь работаешь?
— Всего три месяца, — ответил он, нарочно растягивая слово «всего», как будто это должно означать, что он устроился только вчера.
Антон задумался на секунду, потом кивнул и сказал:
— Сойдёт. Пойдём ко мне в кабинет.
Серафим почувствовал, как в спину впились десятки взглядов. Отступать было некуда. Он последовал за Антоном в стеклянный закуток сбоку от основного зала.
Закрыв за собой дверь, супервайзер сел на край стола и понизил голос:
— Езжай на кладбище. Сектор девять Д, могила триста пять. Там напутали с конвертами. Дело старое, но заметили только сегодня. Человек не просто прожил чужую судьбу, его уже успели похоронить.
Он сделал паузу, затем добавил:
— Придётся тебе его выкопать, отдать верное предсказание и проследить, чтобы оно исполнилось. Понял?
Серафима передёрнуло. Это же покойник. Да, он может двигаться, разговаривать и даже, наверное, мыслить, но официально он мёртв.
— Выкопать?! — громко возмутился Серафим.
Антон резко схватил его за плечи и зашипел:
— Тс-с! Тише. Сегодня после обеда приезжает сам министр. Он не должен об этом узнать. Если всё сделаешь как надо — получишь премию в конце месяца. Понял?
— А если не сделаю? — вырвалось само.
В кабинете сразу стало тише.
— Сделаешь, — сказал Антон без улыбки, потом выдал короткую инструкцию о том, как нужно будет действовать, а в конце добавил: — Успей вернуться к приезду министра. Должны быть все!
И протянул ему конверт:
— Об этом разговоре — никому ни слова! Я знаю, что ты понапрасну не треплешься, в отличие от остальных, поэтому тебя и выбрал. Всё понял?
— Да, — в голове Серафима всё перемешалось. Но самым главным было откровение, что ошибки возможны. Он подумал об отце. Может быть, после этого задания ему повысят допуск, и он узнает, что же случилось.
Серафим молча взял конверт, вздохнул и поспешил выйти:
— Сектор девять Д, могила триста пять… сектор девять Д, могила триста пять… — бормотал он под нос.
Добравшись до лифта, он нажал на кнопку и дождался, пока откроются двери. На стене внутри сверкала очередная надпись:
«Помни! Любая ошибка — это саботаж. Не допускай ошибок!»
Вот такое задание: иди откопай покойника и отдай ему бумажку. Что ж. Теперь он точно госслужащий. Только в этой профессии возможен подобный абсурд.
***
Перед входом, на высоких чугунных воротах, висело объявление:
«ВНИМАНИЕ: превышение предельного времени пребывания у могилы может быть расценено как попытка установить контакт с покойным. В соответствии с директивой 9Л, разрешённое время ограничено 15 минутами».
Серафим приоткрыл одну из створок и шагнул внутрь. На кладбище пахло влажным чернозёмом. Поблизости был только один работник — он сидел на скамейке около могилы с бетонным ангелом. Седеющий, с пятидневной щетиной на лице. На нём был чёрный комбинезон, в руках он держал обёрнутый в фольгу обед, а рядом стоял небольшой термос.
Увидев новоприбывшего, он широко улыбнулся и вдруг сказал:
— А тут дочка моя похоронена.
— Кхм, — смутился Серафим, а потом добавил уже более официальным тоном: — Я вообще-то из Министерства Судьбы. Кто здесь может помочь мне выкопать гроб?
— Ну, только я разве что, — отозвался мужчина.
— Отлично. Сектор девять Д, триста пятое место, — требовательно произнёс Серафим.
Работник поднял на него глаза, разворачивая бутерброд, и спокойно ответил:
— После обеда.
В фольге оказалась варёная колбаса и несколько ломтиков хлеба.
— Это очень срочный вопрос! — повторил чиновник с нажимом.
— Обед длится ровно тридцать минут.
И вдруг лицо Серафима стало таким же, как у его коллег — напыщенным и важным. Само. Без его сознательного участия.
— То есть вы отказываетесь содействовать? — грозно спросил он, удивляясь, откуда вообще знает такие слова, как «содействовать».
— Нет, — добродушно ответил работник и кивнул на бутерброд. — Я не отказываюсь содействовать, я обедаю с дочкой.
Серафима тут же осенила гениальная идея. Он подошёл поближе к работнику и уверенно заявил:
— Тогда я сам его выкопаю! Дайте мне ключ от экскаватора!
Работник вдруг рассмеялся так, что чуть не выронил бутерброд. Его смех был низким, немного трескучим, что удивительно гармонировало с мрачной атмосферой кладбища.
— Это вряд ли! — воскликнул он. — Не дам я вам единственный экскаватор, вы его угробите, и мне самому придётся потом махать лопатой. А я слишком стар для этого. Вечно вы, министерские, приходите, всё чего-то требуете, угрожаете. Велика важность. На всё кладбище я один. Обеденные полчаса — это моё личное время по закону, понимаете? Вон сами берите лопату и копайте!
Он указал на сваленные в огромную кучу ржавые лопаты около небольшой хозяйственной постройки в метрах пятидесяти от них.
Издалека послышался звук духового оркестра, исполнявшего бодрую танцевальную музыку. Звук становился всё громче, и через пару секунд из-за угла вывернула небольшая процессия. Впереди шагали восемь человек в чёрном и несли полутораметровый гроб кубической формы, внутри которого стоял будущий покойник и улыбался, держа над головой транспарант: «Всем бессмертия!» Сзади него шёл небольшой оркестр из пяти человек с тубой, тромбоном, сурдиной и парочкой валторн.
Оба, работник и чиновник, молча уставились на странное шествие.
Процессия, подойдя метров на десять, замедлилась. В тот момент Серафим ощутил, как нелепо звучат все его требования на фоне этих людей, покойника и транспаранта.
Один из несущих гроб спросил:
— Сектор седьмой «О». Не подскажете, куда?
Работник чуть повернул голову в сторону вопрошавшего и ответил: — По дорожке прямо, потом налево. За кованым заборчиком будет табличка. Там и ищите.
Несущий кивнул и, не сбивая шага, бросил:
— Спасибо.
— Ага, только не перепутайте, там кругом одни седьмые!
Процессия продолжила свой путь.
Серафим мысленно поблагодарил случай, что прервал их спор, потому что ответа не придумал. Он молча пошёл к постройке, выбрал там лопату получше и сердито отправился искать нужную могилу.
Работник поднял термос и отпил чай, задумчиво глядя вслед удаляющемуся чиновнику.
Серафим шёл вдоль могил и сверял номера, но порядок был хаотичным: после 301-й шла 324-я, а потом сразу же 312-я. Поняв, что логику здесь искать бесполезно, он пошёл наугад. Через сорок минут блужданий наконец встал напротив заветной цифры 305. Натруженные ноги гудели, а лицо горело.
В этот момент издалека раздался грохот, и на горизонте показался экскаватор. Он неторопливо подъехал, и мужчина в кабине, выглянув наружу, внимательно посмотрел на чиновника. Не осуждающе и не добродушно, просто молча.
Серафим не знал, что делать с руками. Сначала сложил их за спиной, потом перед собой. В итоге оставил просто вдоль тела. Отвёл взгляд от экскаватора, посмотрел на землю и вдруг понял, как нелепо всё это выглядело со стороны. Он неловко вздохнул и неуверенно произнёс:
— Извините.
— Ну, с кем не бывает. Пойдём-ка выкопаем триста пятого, — ответил работник, закатывая рукава.
Серафим кивнул. Он вдруг подумал: может, лучше было бы вообще уволиться, начать работать там, где не предписано судьбой, например, на кладбище? Что будет тогда?
***
Перед захоронением стоял небольшой гранитный памятник с надписью: «Марк Огаров. Годы жизни: 2 августа 2195 года — 12 июля 2235 года». Экскаватор снял последний слой земли, ковшом подцепил крышку — она сдвинулась, явив испуганного мужчину внутри.
Выполнив работу, экскаваторщик поехал дальше по своим делам.
— Представитель Министерства Управления Судеб округа Север-Б8, — представился Серафим и, не дожидаясь ответной реакции, добавил: — Произошла чудовищная ошибка. В детстве вам вручили не то предсказание. Вот правильное.
— Ошибка? — с надеждой переспросил Марк.
Серафим молча протянул ему конверт. Ему было неловко выполнять поручение. Всё это казалось неправильным. Почему государство должно вмешиваться в вопросы жизни и смерти? Возможно ли, что и отцу тоже в последний момент поменяли конверт и скрыли этот факт? Может, на самом деле он живёт где-то с новой семьёй, с новыми детьми, а о старой семье даже не вспоминает? «Нет… Я хорошо помню его, — подумал Серафим, — такое невозможно. Он бы как-нибудь сообщил о себе. Дал бы знать хоть что-то, хотя бы что он в порядке».
— Смерть: 11 июля 2235 года, — растерянно прочитал вслух Марк. — Жизнь: наркоман и преступник. Похоронят за счёт государства… Что это вообще значит?
— Государство вам предоставит гроб пластиковый, стандартный, пятьдесят сантиметров кубических. Бесплатно, — на автомате ответил Серафим, блуждая в собственных мыслях.
— А дальше что?
— Отвезём на перепохороны. В соответствии с вашей настоящей судьбой.
Серафиму захотелось сказать этому человеку: «Да, забей! Оставайся здесь, сколько хочешь. А лучше иди домой к семье», но он не мог. Ему нужен был допуск, чтобы понять, что случилось с отцом. А для этого он должен быть хорошим, эффективным чиновником. Когда он всё узнает… И что он сделает, когда всё узнает?
Вернувшись из своих мыслей, Серафим встал почти у самого края гроба, рискуя свалиться внутрь, протянул покойнику авторучку и распечатанный бланк об отсутствии претензий.
Марк вместо того, чтобы расписаться, вдруг резким и точным движением провёл жирную линию в послании, зачёркивая предсказание.
— Стойте! — в панике Серафим попытался отобрать у него ручку.
Человек в гробу отпрянул и оставил его ни с чем. Еле удержавшись на краю, чиновник с ужасом увидел, что Марк пишет в предсказании крупными буквами новые слова:
«Жизнь: хранитель Императорской библиотеки. Бессрочно».
Он вдруг понял: ни в одной инструкции не было такого сценария. Ни в одной.
— Так нельзя! — воскликнул Серафим, думая о том, что теперь уж точно никакого повышения не будет.
— А вы в этом абсолютно уверены? — хитро поинтересовался Марк.
Этот вопрос поставил Серафима в тупик. Он не знал, что ответить. И вдруг завыла сирена, и внутри гроба появилась ярко-красная голографическая надпись:
«Переход в режим коррекции. Сброс судьбы активирован».
«Система сама подстраивается? — подумал он. — Значит, конверты — это не просто послания о неизбежном, это и есть сама судьба. Как такое возможно?»
Потом он вспомнил, как однажды на парах доцент демонстрировал прочность предсказания. Он попытался слегка надорвать её, но ничего не вышло.
— Бессмысленно пытаться уничтожить предсказание, — улыбнулся он, — оно с вами на всю жизнь и смерть…
Уничтожить — нет, а вот переписать, оказывается, да.
Ноги чиновника подкосились, и он уселся на траву:
— Если об этом узнают…
Он не договорил. Хотя мысли у него возникли разные. Например, то, что кто угодно сможет переписать свою судьбу. Даже он сам мог бы переписать свою… да вообще любую судьбу! В том числе и своего отца.
***
Раздался телефонный звонок. Серафим посмотрел на экран: во весь дисплей краснело лицо супервайзера. Чиновник дрожащими пальцами нажал сенсорную кнопку «Ответить».
— Ты где? Ты вручил послание?! — проорал Антон. — Министр будет уже через два часа!
Серафим посмотрел на Марка — живого, свободного, уже вне их системы. И ему стало на всё наплевать: на орущего начальника, на работу госслужащим, на допуски, на предсказания. У него в руках уже был ответ на все вопросы, отмычка, которая может открыть любой замок.
— Конечно, вручил, — ответил Серафим, глупо улыбаясь.
— Срочно возвращайся! — приказал начальник.
«Слишком долго я жил по чужим правилам. Это была не моя жизнь…» — подумал Серафим, а вслух ответил всего лишь короткое:
— Нет.
— В смысле нет?! — воскликнул в ужасе Антон. — Ты совсем с ума сошёл?
— Нет, — усмехнулся Серафим. — Пошёл ты, Антон, пошло всё твоё министерство!
Лицо на экране было готово взорваться вместе с телефоном в руках Серафима.
— Мы аннулируем твою Судьбу, — прошипел супервайзер, — как будто тебя никогда и не существовало…
— А вы попробуйте!
На той стороне неожиданно замолкли.
Серафим нажал на кнопку и отключил телефон, а потом повернулся к Марку и спросил:
— Можно мне ручку?
— Если поможешь выбраться из этого ящика.
Бывший чиновник протянул руку, и Марк, схватившись за неё, легко вылез наружу. Серафим, достав из внутреннего кармана своё предсказание, начал зачёркивать его. Когда слов стало не различить, он задумался над тем, что хотел бы написать вместо предыдущего послания. Он попытался вообразить себя кем-то другим. Библиотекарем? Учёным?
— Ты можешь написать всё, что угодно, — сказал Марк, — хоть самого министра Управления Судьбы.
— Но я не хочу им быть! — возразил он. — Честно сказать, я не знаю, кем хочу стать.
Марк посмотрел на него, как на полоумного:
— У тебя в руках возможность изменить этот мир. И ты говоришь, что не знаешь, что писать?
— Сейчас мне хочется изменить судьбу отца, вернуть его в мир живых.
— Ну так вперёд! — воскликнул Марк. — Иди и откопай его!
Серафим убрал конверт в карман, оглянулся на недавнего покойника и спросил:
— Ну… тогда я пошёл?
— Конечно, иди!
И Серафим сначала неуверенно, а потом всё более и более решительно пошёл искать рабочего с экскаватором.
***
— Пятнадцать лет, — многозначительно сказал работник кладбища из кабины экскаватора, когда они уже были около могилы Григория Илларионовича Дягилева. — Ну вы даёте! Ты уверен, что стоит его выкапывать?
— Таково распоряжение, — соврал Серафим.
Он искренне верил, что, когда откроют гроб, его отец выйдет, улыбаясь. Будто только вчера туда лёг. Крепко обнимет его и скажет, что очень ждал этой встречи. Потом расплачется и скажет спасибо. Как же может быть иначе?
— Копай, — приказал Серафим.
— Как скажешь, — пожал плечами экскаваторщик, — но раньше мы никогда с таким долгим сроком никого не выкапывали.
Ковш застыл на секунду, словно не решаясь опускаться глубже. Несколько ворон упорхнули прочь. Потом машина зачерпнула первый кусок мокрой холодной земли и вывалила на тропинку рядом.
Понадобилось всего три захода, чтобы освободить металлический короб гроба. Экскаватор аккуратно подцепил край крышки за выступающие поручни и резко сдёрнул её.
Внутри с открытыми глазами неподвижно сидел человек. Он смотрел вперёд, хребет был искривлён, подбородок упирался в колени. Зрачки никак не среагировали на свет.
Через минуту в его теле начались вялые непроизвольные подёргивания. Он не поворачивал головы, не моргал, не фокусировал взгляд. Изо рта медленно вытекала вязкая слюна, и, казалось, он даже не замечал этого.
— Отец? — спросил Серафим.
В ответ человек издал тихий, гортанный звук. Не слова, не зов и не плач. Просто неразборчивый хрип.
— Это я! Твой сын! — Серафим подошёл к самому краю, внимательно всмотрелся, потом резко отпрянул назад.
Он ждал хоть чего-то — взгляда, движения, намёка. Но в ответ — только хрипение и безжизненный взгляд. Он не мог... не хотел верить.
— Это не он! Слышите, это точно не он!
Работник посмотрел на него с осуждением, но потом немного смягчился:
— Думаешь, я не хотел выкопать свою дочь? Иногда я стоял часами над её могилой с лопатой, но... под землёй всё становится другим. И она тоже.
— Я могу его спасти, — прошептал Серафим.
— Тут нечего спасать, — тихо проговорил работник.
Послышались весёлые звуки оркестра. Процессия возвращалась с похорон, уже без гроба. Серафим смотрел на отца и ничего не чувствовал — ни страха, ни жалости, — только тупое: «Это не он».
То, что было его отцом всё ещё сидело с открытыми глазами. Серафим отвёл взгляд. Музыка играла уже громче, почти весело.
Шествие быстро приблизилось к ним. Мужчина, тот же, что и до этого, спросил:
— А где здесь выход?
— Идите прямо, потом около камня поверните налево, — машинально ответил работник.
Мужчина поблагодарил, и оркестр взялся играть ещё более быструю и весёлую мелодию. Кто-то начал подпевать. Спустя минуту они скрылись за поворотом. Но музыка всё ещё была слышна.
Где-то внутри просыпалась уверенность: Серафим может помочь другим, раз не смог помочь здесь. Он ещё некоторое время просто стоял в нерешительности.
— Когда умерла ваша дочь? — вдруг спросил он.
Работник нахмурился и ничего не ответил.
— Когда умерла ваша дочь?
— Полгода назад, — ответил он, глядя в землю.
— Полгода — это не пятнадцать, — сказал Серафим, почти не вслушиваясь в собственные слова. — Может, если бы его достали раньше…
Он растерянно взглянул на работника:
— С ней может быть иначе.
— Объясните, наконец, в чём дело? — потребовал экскаваторщик.
— Просто… отвезите. Я сделаю, что смогу.
***
Работник кладбища аккуратно, почти любовно, отодвинул небольшой памятник в виде ангела и потом тихо произнёс:
— Если она будет такой же… Я не знаю… Ты уверен в том, что делаешь?
— Как тут можно быть хоть в чём-то уверенным? — вздохнул Серафим. — Но неужели ты не готов рискнуть даже ради маленького шанса, что она снова будет жить? Что тебе терять?
Работник посмотрел наверх и, улыбаясь, ответил:
— Знаешь, ей предназначено было прожить всего десять лет. Я всегда думал, что это несправедливо. Когда в роддоме нам передали конверт, и мы с женой вскрыли его, то она побледнела. Первый вопрос, который она задала — почему так мало? Я не знал, что ответить. И тогда к нам подошла акушерка со словами: «Скажите спасибо хотя бы за это. Сейчас больше половины получают Судьбу всего в неделю». И я правда благодарил. Каждый её день пытался превратить в чудо. Дарил подарки, читал сказки. Старался быть всегда рядом. А жена… она не могла даже взглянуть. На неё. Вот так… Когда её забирали… я готов был порвать их всех. Но это бесполезно, сам знаешь… Я стал подолгу сидеть у её могилы и разговаривать с ней. Знаю, что вряд ли она слышит, но… И ведь самое обидное в том, что самому мне жить ещё очень долго. Если бы только можно было поменять своё время на её…
— А я даже не знаю вашего имени… — сказал Серафим.
— Дмитрий, а дочку Ксюшей зовут.
— Давайте попробуем спасти Ксюшу.
Работник кладбища коротко кивнул и стал выкапывать гроб. Через пару минут они открыли его и увидели, как посреди мягких игрушек, словно спящая красавица, лежит маленькая девочка. На ней было розовое платьице, туфельки и бант.
— Ксюша… — позвал её Дмитрий.
Она открыла глаза, но снова зажмурилась от яркого света, потом удивлённо ответила:
— Папа? — она моргнула, будто старалась узнать его по голосу. — Что ты здесь делаешь?
— Покажи мне свой конверт, пожалуйста, — попросил её Серафим. — Я здесь, чтобы исправить несправедливость.
— Почему так долго, папа? — она готова была заплакать, но наноботы, поддерживающие функционирование её тела, давно отключили эту функцию.
— Дай ему своё предсказание, милая, — повторил Дмитрий.
Девочка неловко поднялась и протянула из маленького гроба конверт. Серафим взял его, раскрыл и увидел:
«Жизнь: —
Смерть: 20 января 2235 года».
Он достал ручку и зачеркнул дату смерти.
— Ксюша, кем ты хочешь быть? — спросил он.
— Я люблю танцевать… — улыбнулась она.
— Так тому и быть, — ответил ей Серафим и написал новые слова и цифры в послании.
Под звук предупреждающего сигнала возникла надпись:
«Переход в режим коррекции. Сброс судьбы активирован».
— Спасибо, — прошептал Дмитрий, пытаясь не заплакать. Он схватил за руки свою дочку и мгновенно вытянул из могилы, несмотря на больную спину.
Перед Серафимом предстала самая прекрасная картина, какую он когда-либо видел.
***
Теперь уже втроём они ходили по кладбищу в поисках свежих могил. Они выкапывали и меняли судьбы людей. Вокруг то тут, то там вспыхивали голографические надписи:
«Переход в режим коррекции. Сброс судьбы активирован».
Через час, уставшие, они сели прямо на траву рядом с одной из могил. Серафим посмотрел на землю, потом на руки, перепачканные грязью.
Нет, так они не справятся… и вдруг Серафим вспомнил: «Ты можешь написать всё, что угодно… стать хоть самим министром».
— А ведь и правда, — сказал он вслух.
— Что правда? — недоумённо спросил работник кладбища.
Серафим, не ответив, быстро достал свой конверт и добавил в предсказание:
«Самый Главный Министр Управления Судьбы».
— Кажется, я нашёл выход, — сказал он.
Спустя полчаса он уже заходил в широкий коридор министерства. Его встречал супервайзер Антон:
— Здравствуйте, господин Самый Главный Министр! Мы вас ждали! Проходите, пожалуйста.
«Неужели он меня не узнаёт?» — подумал Серафим. Но Антон даже не смел поднять взгляд от пола, не то что посмотреть в глаза.
— Мы подготовили отчёт, который вы просили, — продолжил лебезить супервайзер.
— Но я… — хотел было возразить ему новоиспечённый министр, но вовремя осёкся.
Он взял в руки папку и заглянул внутрь:
«Григорий Илларионович Дягилев.
Судьба изменена в соответствии с распоряжением ИИ "Судьба"».
И дальше — ещё много подробного текста, описывающего жизнь покойника.
Он хотел спросить, что это за шутка такая, но увидел, что вопрос задать некому. Все стояли молча и смотрели ему в рот.
Серафим опустил папку. Теперь он понял, что эту систему так просто не победить. Она подстроится под что угодно и сделает тебя частью своего механизма.
Он оглядел коридор:
— И что теперь делать?
Автор: Вадим Березин
Корректор и редактор: Алексей Нагацкий
Спасибо, что прочитали. Подписывайтесь!
Начало истории читайте здесь.
Осторожно, сатира! Все персонажи вымышлены.
- Когда понимаешь, что твоя жизнь, как и жизнь любого человека, пропитана ложью с самого рождения, то за правду и душу не грех продать, - улыбнулся Михаил.
- Обычно за таким обращаются к богу, - то ли с усмешкой, то ли с пренебрежением ответил голос, - а не к отцу лжи. Но я тебя понимаю. Никто в здравом уме не захочет вести душевную беседу с тем, пред кем непременно нужно стоять в раболепии, умирая от чувств стыда и вины. Это малоприятно. А покаяние – слишком дорогая плата. Человеческая жертва куда легче. Что ж, будь по-твоему, Михаил. Начинаем наш честный разговор.
- Минуточку, - поднял палец вверх Михаил. – На бабку я добро не давал.
- Я ценю щедрость, но двух жертв им вполне хватит, - довольно ответил голос.
- Не припомню, чтобы я соглашался на жертвы. Да еще на две, – уточнил Михаил.
- А вот прямо перед тобой двое отошли в мир иной по неведомым причинам. Как место для тебя освободили. Видать, самому богу наша встреча угодна, раз такие провиденциальные обстоятельства складываются, - рассмеялся голос.
- А кому это – им? – поинтересовался Михаил.
- Я уже давно ни жертвы, ни души не собираю. Только смертные существа думают, что в одну и ту же игру можно играть целую вечность, - усмехнулся голос. - У меня давно другая, а им эта уж больно понравилась. А мне жалко, что ли? Ученики превзошли своего учителя. Тебе будет сложно в это поверить, как и им самим, но некоторым просто нравится приносить других в жертву. Этот ритуал они оправдывают необходимостью, какая действительно была, но ее давно нет. А вот собираться в тайные общества и проводить устаревшие ритуалы – это их теперь медом не корми. А я что? Когда это я был против кровавых жертв? Это как цветы для барышни. Функционально они ни к чему, но всегда приятно.
- Теперь все ясно, - задумался Михаил.
- Я ответил на вопрос, с которого ты хотел начать? – сыграл виноватое удивление голос.
- Да, - кивнул Михаил, - всегда считал, что это со мной что-то не так. Повсюду пишут о продаже души дьяволу, но как коснешься дела, то тебя днём с огнём не сыщешь. Думаю, в чем подвох? Почему это так сложно? Всем удается, а я чем хуже?
- Ты ничем не хуже. Ты, Михаил, самый обычный человек из всех, кого я встречал. Прямо-таки эталон обыкновенности, - без всякого сарказма отвечал голос, словно ожидая возражений, но именно это Михаил всегда о себе думал сам, поэтому не услышал ничего нового или тем более оскорбительного. – Но, признаться, ты меня очень удивил своим желанием.
- Но к чему были все эти хождения по магам? – спросил Михаил.
- Все это время я был во множестве лиц, - продолжил голос. - Вызвать меня несложно - я вездесущ и проникну в любое сознание. Суть в том, чтобы ты не канифолил мне мозг, не отнимал время, а в процессе мытарств четко сформулировал вопрос, отсеяв все лишнее, убедился в твердости своего намерения мне его задать. Этот процесс доведён у меня до автоматизма, как чат-боты в поддержке того же банка, где ты работаешь. Сначала с тобой говорят они и, только если не справляются, вызывают оператора. А если и он не справляется, то вызывают менеджера, потом главного менеджера. И там уже у кого на сколько хватит прыти и настойчивости. Это ложь, что я вечно бегаю за всеми, чтобы заполучить душу. На деле же люди давно бегают за мной в надежде продать ее мне за земные блага.
- Ох уж эти земные блага, - усмехнулся голос, и в усмешке послышалось застарелое разочарование, давно принявшее облик скуки. - Это самый частый запрос. А теперь, пожалуй, единственный. Поэтому мне и его пришлось автоматизировать - капитализмом. Потому что его однообразие буквально оскорбляло меня, как творческую сущность. Я что, торгаш какой-то, чтобы вечно скупать человеческие душонки за деньги? Да так же свихнуться можно.
- А что? Раньше было по-другому? Трава зеленей и солнце ярче? – позволили себе сарказм Михаил, на что голос ностальгически вздохнул.
- Вот раньше были мыслители, готовые продать душу за алхимическую науку, за истину, за знания об устройстве вселенной, за любовь в конце концов. Золотые были времена. За такими душами я, признаюсь, гонялся, преследовал их, выжидал. Сейчас же человеческая фантазия способна только на деньги. Даже власть стала редкостью. Потому что все уверены: будут деньги – будет власть. Но как они ошибаются. Купить власть можно только у слабых, никчемных людей. А такая власть ничего не стоит. Она пуста и не будет питать тебя теми лучами славы, которых ты от нее ждешь. Более того, она и тебя опустошит до состояния, в котором смерть видится спасением.
Михаил задумался, перебирая виды греховных порывов у себя в уме.
- А как же месть? – нашел он, как ему показалось, подходящий.
- Даже месть, хоть и низкое, но гораздо более высокое состоянием, чем жажда денег, в современном мире осуществляется за счет – денег, - обреченно отвечал голос. – Лучший способ отомстить всем и сразу – разбогатеть. Ушли те золотые дни, когда люди умоляли меня лишить врага таланта, благой репутации и любви, или расправиться с ним кровавыми жертвами родных. Современные пластиковые сердца не так ранит смерть близкого, как чей-то глоу-ап. В общем, вся сложность человеческой натуры схлопнулась в одну точку – в деньги. Все вместе взятые пораженные капитализмом душонки не стоят одной страстно устремленной своими порывами к трансцендентному, тайному, сокрытому. А эти, нечистоты мне уже даром не нужны. Они автономно и благополучно перегнивают сами в себе. И самое страшное – больше ничего не желают. Одно обидно – какого надо быть мнения обо мне, чтобы думать, будто я могу бесконечно заниматься духовной ассенизацией. Что ж, очевидно, судят сами по себе, - с горделивым отвращением подытожил голос.
– А какая у тебя новая игра, если не секрет, конечно?
- Какие могут быть секреты, если мы условились на честный, да еще и душевный разговор? – возразил голос так, будто непременно развел бы руками, если б они у него были.
- Знаешь, почему это место называется сценой? – в голосе послышался тот азарт, какой обычно случается с рассказчиком от уготовленного сюрприза, и когда не столько слушатель, сколько сам рассказчик предвкушает оглашение своей сенсации.
- В голову приходит только знаменитое «жизнь – театр, а мы в нем актеры», но вот дальше мысль идет туго. Вероятно, здесь происходит самый судьбоносный акт для человека, который решается на встречу с темной силой, - рассуждал Михаил.
- Но кто главный зритель этого акта? – с разгорающимся азартом спросил голос.
- Сам человек? – попытался Михаил, но почувствовал в ответ лишь нетерпеливое ожидание еще одной попытки. – Бог? – тихонечко произнес он, опасаясь специфической реакции на произнесенное слово.
- Все гораздо проще, Миша, - наивно и по-детски радовался голос неверным ответам, разве что не потирал ладоши, если б те у него были.
- Видишь это стекло? – нарочито таинственно спросил он. – Думаешь, за ним медики сидят? Нет, за ним сидят господа.
Последнее слово голос произнес так слащаво и важно, что Михаил ощутил легкую тошноту.
- Сидят в специальных очках, шлемах и наблюдают, как я забираю душу у таких, как ты. Сильные мира сего, как вы их любите называть. В то время, как все ровным счетом наоборот. Этим людям оказалось мало денег, чтобы всю оставшуюся жизнь отдыхать на самых роскошных островах, как хотел было загадать ты, но вовремя спохватился. Они пожелали сильно большего. И принесли в жертву капитализму гораздо больше жертв, чем способна вынести душа даже самого жестокого человека. Причем жертв столь невинных, что я, пожалуй, поберегу твою психику. Господа уже давно перестали быть людьми по своей сути, а, может, никогда ими и не были. Это уже один только бог знает. Потому что черт понятия не имеет, откуда берутся такие персонажи. Они были столь алчны, мелочны и жестоки, что я повысил их в ранге. Теперь это не люди, а мой персонал.
- Если они столь богаты и могущественны, как ты говоришь, зачем им…, - начал было возмущаться Михаил.
- Тихо-тихо, Миша! – остановил его голос. – Теперь мы с тобой переходим на твой внутренний диалог. А то ты мне сейчас всех клоунов распугаешь. Меня они все равно не слышат, но по твоим вопросам могут догадаться, что речь идет о них. Сосредоточься. Теперь все то же самое, но не вслух, а про себя.
- Зачем им смотреть на то, что происходит в этой комнате? – подумал Михаил.
- Эх, Миша, наивная ты душа, - умилился голос. На этот раз он звучал строго в голове:
- Если ты пал ниже некуда, то единственно приятным остается наблюдать, как кто-то опускается на то же дно. Не деньги и не власть стали самым ярким событием в жизни этих людей, как они ошибочно полагали, а акт лишения души. Да и чем воспринимать, когда уже нечем? Осталась только ностальгия не столько по душе, сколько по мгновению, когда она от них уходила. Что имеем не храним, потерявши — плачем. Старая добрая классика. А коль души уже нет, то радуется и ликует пустое место, что от нее осталось. Казалось бы, чему тут можно радоваться? Теперь только одному - рождению такой же пустоты и уходу всякого света из другого человека.
Михаилу показалось, будто он ужасно понимает этих господ и мало чем от них отличается, хоть и не давал добро на жертвы, и душа все еще при нем. Он понял, что по большому счету никогда не обращался напрямую к тому, что хотел продать. От этого сделалось холодно и страшно.
- А зачем это все тебе? – спросил он.
- Это единственное развлечение, которое у меня осталось, - горько выдал голос.
- Смотреть на то, как продавшие душу смотрят на очередную продажу души? – удивился Михаил.
- Да. Они думают, что настолько великие, что даже сам дьявол их развлекает, но даже не догадываются, что они развлекают меня. Это как осточертевший Нетфликс. Отвратительно, но лучше, чем ничего. Понимаешь?
- Понимаю, - искренне посочувствовал Михаил.
- Я сам пострадал от собственного греха, придумав капитализм, чтобы вас уже наконец начало тошнить от денег, и вы перешли к грехам поизысканней, поблагородней, но, даже получая власть, влияние и деньги, вы все равно остаетесь помешаны на деньгах. Все перевернулось с ног на голову. Если раньше людям нужны были деньги для широких душевных грехов, то сейчас они готовы на любые грехи ради денег. Ради самой этой дрянной субстанции. Она и есть тупик, и есть конечный результат. Человеческие души больше не звенят страстями. Добро не борется со злом, ничто не терзает человечий дух, кроме писклявого комара тревоги. Но если прислушаться к его мерзкому писку, то можно услышать стенания о деньгах. И больше ни о чем другом. Если покажется, что слышишь другое, прислушайся получше, в конечном итоге услышишь одно. Это и есть настоящая одержимость, но такой узколобой одержимости даже я не рад. Ваши мелочность и теснота ума – истинное зло, которое обернулось против меня. Благородные грехи остались только в книгах и фильмах. Когда чистая душа в ослепительной иллюминации борьбы добра и зла внутри себя все же идет на грех. Хотя бы не чужими руками приносит мне жертву, а своими собственными. Или хотя бы встретится с тем монстром, с убийцей, кто тебе эту жертву за большие деньги организует. А сейчас ты видел расценки в даркнете?
- Нет, - честно признался Михаил. – Никогда этим вопросом не задавался.
- И даже встречаться ни с кем не надо, не смотреть в глаза тому, кто будет причастен к твоему греху. Просто крипту перевел – и нет человека. Вот от этого страшно становится, какую дефляцию переживает человеческая жизнь, Миша. Даже мне страшно. Я не понимаю, почему не страшно вам.
Голос глубоко вздохнул.
- Хотя все я понимаю. Вам бояться нечем. Вы не заметили, как даром отдали души мне. Но это говно, прости господи, мне уже самому не нужно. Они, видите ли, мешают вам идти по головам, испытывать стеснение и скромность, мешают экспериментировать и получать от жизни все, мешают отстаивать личные границы, видеть во всех абьюзеров и получать от психологов разрешение на то, чтобы быть мудаками.
Михаил молчал. По большому счету от того, что не эти слова он ожидал услышать от дьявола.
- Ладно, Миша, прости, - вздохнул голос. - Занесло меня немного. Накипело, понимаешь?
- Очень понимаю, - охотно кивнул Михаил.
- Сам-то чего к психологу не пошел?
- Так он это… Опять меня на работу отправит. А если не захочу, надрессирует так, что захочу. В общем, по-любому ввинтит меня в твой капитализм и заставит вертеться. А я устал. Меня уже тошнит от этого всего. Понимаешь?
- Очень понимаю, Миша, - обреченно ответил голос.
- Знаешь, - начал Михаил после затянувшейся паузы, - ты когда говорил о господах, я понял, что почти не отличаюсь от них. Хоть я никого не убивал, но во мне так много ненависти и злобы. Порой кажется, что я только из них и состою. Я ведь на мгновение всерьез задумался, чтобы отдать бабку в жертву. А если задумался, то наверняка бы и смог, если б еще хорошенько подумал. А коли ее смог бы отдать, то и любого другого, получается, мне ничего бы не стоило убить. Ведь говорят, что дальше – легче.
- Это значит, что есть в тебе еще душа, - ответил голос так, если б улыбался. – Потому что, когда ее нет, то и чувств уже никаких нет. Хоть продают ее как раз для того, чтобы напиться чувствами досыта. В этом и подвох. Все это хорошо знают, но все равно идут на сделку. И в твоих злобе с ненавистью как раз отличие, а не сходство с господами. Они если убивают или мучают, то уже давно не из чувств, а из надежды испытать хотя бы их тень, и уже не важно, каких именно.
- А то, что тебе совестно, что ты бабку свою ненавидишь, так это просто смешно, Миша, - продолжил голос. - Раз уж исповедоваться предо мной решил, я тебе вот что скажу. Врач порой так ненавидит своего больного, что так бы и покромсал его прямо на кушетке в кабинете. Но все ж спасает его. Или на скорой едет и думает: хоть бы уже померла эта ипохондричка, которая его бедного каждую ночь вызывает. Но приезжает, смиренно выслушивает весь ее истерический бред и уезжает, где-то глубоко сквозь ненависть жалея ее и желая здоровья. Он может так же ненавидеть свою работу и мечтать об островах, как и ты, Миша. И сильно огорчаться, что недостаточно продажный для того, чтобы хорошенько продаться, и что порыв спасать сильнее всего. Не важно, какие силы пытаются сквозь тебя прорваться в страстях. Важно - какие в итоге оборачиваются деяниями.
- Иль убийца, - подытожил голос, поблескивая красными струйками. – Сколько ни будет размышлять, все равно убьёт.
Оба снова замолчали.
- Не подскажешь, сколько у нас еще времени осталось? – спохватился Михаил.
- Минут пятнадцать еще есть. А что? – полюбопытствовал голос.
- Хотел на тебя взглянуть, - улыбнулся Михаил, всматриваясь в красные волокна призрачного света.
- При всем желании, Миша, тебе нечем глядеть на настоящего меня. Нет у людей такого органа, который меня хоть немного мог бы воспринять в чем мать родила. Даже описать не смогу. Тут я бессилен, не обессудь. Но вот принять любой угодный тебе облик – легко. Хоть рогатого с красными глазами, как меня везде рисуют, хоть этого твоего Шаляпина.
- А давай, - рассмеялся Михаил, но тут же вскрикнул, отскочив назад.
- Нет-нет, не первого! – тут же уточнил он. – Второго.
- Надо быть конкретнее в своих желаниях, - посоветовал ему уже вылитый Прохор.
- Ну вот, хоть руку смогу тебе пожать напоследок, - довольно улыбался Михаил.
Прохор деловито осмотрелся и потер подбородок.
- А ну ложись, - решительно скомандовал он.
- Что, пора уже? – спросил Михаил с риторическим смирением.
- Чего пора? – не понял Прохор.
- Ну… Душу изымать.
- Да нет же! – отмахнулся рукой Прохор. - Говорю, пятнадцать минут еще наши.
Михаил послушно лег.
- А теперь закрой глаза. И не открывай! – пригрозил Шаляпин. – Расслабься.
К своему удивлению, Михаил расслабился мгновенно, как еще ни разу в жизни. Ему подумалось в этот счастливый момент, что такая легкость способна посетить только истинно свободного человека, которому уже ничего не принадлежит, кроме момента. Даже собственная душа. Видимо, так она с ним прощалась: испуская последние лучи. И она же эти лучи чувствовала. Что будет, когда душа перестанет мне принадлежать – думал Михаил. Наверно, не будет больше никакого счастья, как и других душевных чувств. Да и не было у меня ничего всю жизнь, кроме недовольства. Хоть под конец испытал что-то светлое. А то, к чему только прикоснулся, с тем не так горько прощаться.
Михаил внезапно обнаружил себя сидящим за столом, накрытом белой скатертью с пастельными изображениями толстых, мордатых котов, пушистых и очень наглых. Коты возлегали в полевых цветах и смотрели своими демоническими глазами Михаилу прямо в душу пронзительным взглядом Алистера Кроули. На столе стоял чайный сервиз во всевозможных рюшах, какие только способен выразить фарфор, и напоминал фантазию ветренной и до слащавости романтической девицы.
- Поздно спохватился, но какой может быть душевный разговор без чая? – напротив сидел довольный, воодушевленный Прохор.
- Разве что с водкой, - усмехнулся Михаил.
- Фу, - поморщился Шаляпин. – Мерзость какая, - но тут же вернул лучезарную улыбку и разлил чай по чашкам.
- А где это мы? – спросил Михаил, оглядывая светлую комнату с открытыми настежь окнами и развивающимися от ветра прозрачными белыми шторами. Вместе с порывами ветра в комнату залетали искрящиеся в солнечных лучах снежинки, словно в окна то и дело врывалось само волшебство, сама сказка – настолько было красиво. Холод, однако, не ощущался.
- У тебя в голове, - ответил Прохор.
- Но у меня в голове нет таких скатертей и чашек, - возразил Михаил.
- А это я свои прихватил, - отхлебнул чай Шаляпин и зажмурился от удовольствия.
- Знаешь, Миша, я вот поговорил с тобой и понял одну вещь, - продолжил он. – Как ужасно я выгорел с этим чертовым капитализмом. Вот так бывает. Сидишь в болоте и уже не замечаешь этого. А потом поговоришь с кем-то, посмотришь на себя со стороны, и только удивляться остается, как ты сам не замечал такой очевидности. Значит, как меня это болото поглотило, что я его как данность принимаю. Я уже не помню, когда меня новые идеи посещали. А ты мне прямо творческий поток открыл.
- Будешь новое зло творить? – спросил Михаил.
- Пренепременно буду! Пуще прежнего! – вдохновенно ответил Прохор. – Но с капитализмом будем завязывать. Эта дрянь даже меня поразила, как черная плесень.
- Не могу сказать, что рад оказаться твоей музой, - в растерянности почесал голову Михаил, - но за тебя чисто по-человечески - рад.
- Мы с тобой вот как поступим. Когда все закончится, ты себя ни в чем не сдерживай. Если захочешь кому-то рассказать о нашей встрече – говори во всех подробностях. Это вовсе не обязательно, но я знаю, что тебе захочется, - довольно улыбался Прохор. – Все любят рассказывать о встрече со знаменитостями.
- Хорошо. А зачем, если не секрет? – полюбопытствовал Михаил.
- Будем с тобой рушить капитализм, Миша, и готовить почву для нового общественного строя. А вот какого – это уже скорее сюрприз, чем секрет.
- Но я-то не знаменитость в отличие от тебя. Кто меня будет слушать?
- Не переживай, - ответил Прохор с мечтательной уверенностью. - Каким бы ты ни был шизом или ноунеймом, людям все равно интересно слушать истории о встречах со мной. Моей популярность хватит нам на двоих. История творится не политиками, как вы наивно привыкли думать, а зернами идей в головах масс. Главное – посеять, а дальше можно только наблюдать, как они прорастают.
- Меня все еще волнует один вопрос, - продолжил Михаил. – Альберт Аврамыч настаивал на жертве, но я от нее отказался, однако встречу с тобой получил. И, видит бог, не желал я, чтобы те двое передо мной скончались столь скоропостижным образом. Выходит, они все же на мой счет запишутся? Или как?
- Ой, Миша, вот ты сейчас все испортил своей мелочной капиталистической мыслью, - поморщился Прохор. – Я тебе запрещаю бояться в моем присутствии. Такой светлый момент омрачил. Нет у твоей души никакого счета. Выкинь из головы это бред. Ты их в лицо-то не видел. Как ты можешь быть повинен в их смерти? А уж если твой одеревенелый ум привык искать виноватых, то сам всевышний мне тебя послал. Он и виновник торжества! - громко рассмеялся Прохор, и от его звонкого смеха по комнате хрустально-золотистой пыльцой еще проворней закружили снежинки. Было в их очаровательном блеске что-то ослепительно яркое, но все же неуловимое. И Михаилу сделалось больно на душе. То ли от красоты, то ли от какого-то понимания, что случилось с ним, но пока не выразилось в словах. А, может быть, никогда не выразится.
- Считай, что нам с тобой повезло, - налил себе еще чая Прохор. – Господа уже заняли ложу и томились в ожидании, когда те двое откинулись. А господа ох как не любят промедлений. А отмены выступления они и вовсе не прощают. Поэтому ты своим появлением спас ситуацию. А точнее – Альберта Аврамыча и всю его богадельню. Он, конечно, очень расстроился, что тебе свидание со мной вот так просто досталось – без жертв. Но ему ничего не оставалось делать. Иначе жертвой пал бы он.
- А в чем же повезло тебе? – спросил Михаил.
- Ты первый человек за всю мою многовековую жизнь, который пришел ко мне не как к машине по исполнению желаний, а как к живому существу, пусть жестокому и мрачному, пусть со слабым, но все же желанием хоть немного понять меня. Не ради выгоды и наживы. А просто. По-человечески. Ты единственный, кто, по сути, спросил, как у меня дела, каково мне, что со мной такое творится, что меня стало трудно вызывать. И плевать, что на меня наложился образ твоего отца, не самого доброго и светлого человека, с которым ты так и не успел поговорить по душам. Если в современном мире есть кто-то, кто хоть немного искренне интересуется твоими делами, куда ты пропал, почему не отвечаешь на звонки, - это большая редкость и большое счастье.
- Ты только вообрази! – возмутился Прохор. - Я самое эгоистичное существо во вселенной, воплощение эгоизма. И хоть бы раз кто-то предложил просто поговорить. Нет же! Все только норовят продать мне то, что и так давно мое, но даром уже не нужно. Хоть теперь обратно продавай людям души. Только они им самим тоже не сдались.
- Ты прав, - с грустью согласился Михаил. – Я вот что понял, пока с тобой общался. Все это время, до нашей встречи у меня была душа, но я, грубо говоря, совершенно не знал, как ей пользоваться, не чувствовал ее. Вероятно, прежде чем ее изъять, ты вывел ее на поверхность, обнажил ее. Даже мои желания просто копипастились из инфопространства в голову. Я не понимаю, как я жил все это время, какими автоматизмами. А жил ли я? Или запрещал себе жить, думая, что жизнь бывает только на шикарных островах? Но беседа с тобой все изменила. Только вот души у меня теперь не будет. Я не жалуюсь, просто это мне напомнило историю про кувшинчик и дудочку, - рассмеялся Михаил. – А ведь я ничем не отличаюсь от большинства. Те, кто не дорожат душой, просто не чувствуют ее.
- И это их не оправдывает, - сердито звякнул чашку о блюдце Прохор.
- Ничуть, - ответил Михаил.
Оба в молчаливом забвении охотно поддались гипнозу сверкающих снежинок. Они кружились в солнечном вихре, разлетаясь каждая по своему неведомому пути. Какая-то умудрялась обратно залететь в окно, другая в долгом обворожительном блеске металась по комнате и падала на пол или украшала стол в завершении своего танца, третья же опускалась в горячий чай и бесследно таяла.
- Знаешь, Михаил, - прервал тишину Прохор, - у нас есть одно экзистенциальное общее – мы оба устали, по сути, от одного и того же. Я свою усталость описал достаточно откровенно и подробно. Ты же свою не вполне осознаешь, но она состоит из того, что ты прекрасно видишь, как в твоих реалиях нет смысла желать чего-то другого, кроме денег. А желать их – такое скучное занятие, что скучнее – только иметь их и устать от них. Поэтому твоим первым порывом было прекратить всякие пляски вокруг золотого тельца и уйти в заслуженный отпуск, но все подпортили сложности на пути ко мне. Они вызывали у тебя вопросы один за другим. И только встретившись со мной, ты наконец понял, что тобой на самом деле двигало.
И снова повисло молчание.
- Можно еще вопрос? – спросил Михаил.
- Думаю, успеем, - невозмутимо глянул на часы Прохор.
- Ты часто и совершенно спокойно упоминаешь бога. В каких ты с ним отношениях?
- А это уже слишком личный вопрос, Миша. Скажу только одно. Сколько и чего бы ты или кто другой ни думал – это все будет неверно. Вот как я не могу показать тебе себя настоящего – ты не увидишь. Точно так же никто не способен постичь наши, как ты сказал, отношения, - рассмеялся Прохор. – Не хватит на это человеческого ума. А даже если б и хватило, я, как никто, имею право на личные границы.
- И на этом, закончим, Михаил, - добавил он.
- Время пришло. Или ушло. Это уже кто как на него смотрит, - неторопливо рассуждал он, складывая блюдца, чашки и сворачивая скатерть, суетливо осматриваясь по сторонам, чтобы больше ничего не забыть.
- Я готов, - вздохнул Михаил, мирясь с чувством, что не стоит держаться за то, чего так и не постиг, а лишь коснулся.
- Молодец, - протянул ему руку Прохор, крепко пожал и снова громко рассмеялся.
- Ну, всего тебе, Михаил! И доброго, и злого. Желать человеку чего-то одного – все равно что желать бедности, - закинул он на плечо узелок из скатерти со звякнувшим сервизом. – Прощай!
Прохор развернулся и зашагал прочь в тот край комнаты, который особо ярко озарялся солнцем, и не было видно есть ли там стена или что-то, кроме ослепительного света.
- Постой! А как же душа? Или я ничего не почувствовал?
Прохор развернулся, заливаясь от смеха.
- Тебе не смешно? – спросил он. – Ты сам не можешь понять, есть она у тебя или нет. А меня спрашиваешь! Ладно, считай, что я тебя обманул. В конце концов, я отец лжи или кто?
Он отдышался от смеха и добавил с грустью:
- Не нужны мне ваши нищие души, Миша. Устал я от нищеты. Как и ты. Только от другой. Какую тебе не понять. Оставьте меня в покое.
Михаил смотрел вслед уходящему в свет Прохору и ничего не понимал.
Он очнулся в черной цилиндрической комнате, лежа на полу.
Над ним склонялись красный от злости Альберт Аврамыч и побледневший от любопытства ассистент.
- Почему? – вопил уже багровый Альберт Аврамыч, тряся Михаила за воротник. – Почему сделка не состоялась? Отвечай, дрянь!
Охрана взяла его под руки и с трудом оттащила от Михаила.
- Нас закроют! Мне конец! – доносились вопли отчаяния из коридора.
- Что произошло? Почему он не взял вашу душу? Это из-за того, что жертвы не по вашей воле были? Что он сказал? – с азартом интересовался ассистент.
- Он сказал, что сделок больше не будет, - ответил Михаил, направляясь к выходу. – И жертвы напрасны.
- Как так? – спешил за ним ассистент, но его в истерике схватил за халат Альберт Аврамыч.
Михаил направлялся к выходу, и голоса за его спиной постепенно отдалялись. Время от времени он с уже ностальгической улыбкой и необъяснимым теплом оглядывался на этих двух.
- Господа в гневе! – тряс Альберт Аврамыч ассистента. – Министр прямо с саммита летел специально на сеанс! А он не состоялся!
- И, судя по всему, больше не состоится, - кивнул в сторону Михаила ассистент.
- Типун тебе на язык! – пошатнулся Альберт Аврамыч, но его подхватила охрана. – Что за ужас тут сегодня творится!
- И не говорите, - согласился ассистент. – Приборы страшно барахлили и фиксировали черт знает что. То, как будто он снизу пришел, как обычно, то…
Ассистент ссутулился и насторожился, робко указывая пальцем в потолок.
- С самого верха, - шепотом добавил он. - Можете себе представить?
- Да не может быть, - побледнел Альберт Аврамыч. – Такого зверя у нас еще не было.
- Идите сами запись проверьте, - развел руками ассистент. – Там то поочередно, то одновременно - сразу по двум направлениям. И оттуда, и оттуда прям до предела.
- А давай посмотрим, - выпучил на него глаза Альберт Аврамыч.
- Знаешь, господа тоже уверяли, что другое сегодня свечение было. Еще краснее, ярче и гораздо более зловещее, чем обычно, - рассуждал он, взяв ассистента под руку и неспешно, но деловито направляясь в лабораторию.
- С кем же он тогда говорил, если в обе стороны? – спросил ассистент.
- А хрен его знает, - злился Альберт Аврамыч.
- Поди сам с собой! - нервно и громко рассмеялся он собственной шутке. – Ты его видел? Вот ведь полоумный!
- Да обычный отчаявшийся. Просто у вас с ним не заладилось, - со вздохом ответил ассистент и захлопнул за собой дверь.
Михаил шел домой и влюбленно приветствовал каждую снежинку, упавшую ему на пальто. На улице было пасмурно и грязно. В разгар февраля стояла страшная слякоть. Но он впервые не замечал ничего, кроме собственной свободы. И чем дальше он в нее всматривался, тем больше она казалась ему хорошо знакомой. Будто он уже встречался с ней не раз, но очень давно - в детстве.
Следующим утром Михаил не вышел на работу. Он поставил перед собой телефон и включил запись видео.
- Всем привет! Меня зовут Михаил. Я решил продать душу дьяволу, и вот что из этого вышло.
Спасибо всем, кто прочитал эту историю до конца!
Если вам близок мой стиль — мистика, сатира и поиск света в темные времена — буду рада видеть вас в своем Телеграм-канале.
Там я публикую заметки, стихи и сейчас пишу роман.
Своей улыбкой, странно-длительной,
Глубокой тенью черных глаз
Он часто, юноша пленительный,
Обворожает, скорбных, нас...
Наткнулся на одну картину (первую в серии) и понеслось...
Есть что-то завораживающее и немного криповое в этом дымчато - недорисованном несовершенстве рисунка от ИИ.
Вы когда-нибудь слышали о городе Ругенбрамс?
Официально такого места не существует. Но стоит вбить его название в навигатор, и вы найдёте дорогу. Правда, двигатель вашего автомобиля заглохнет, как только вы увидите в тумане огни города. С этого момента ваша прежняя жизнь останется позади.
Первая глава здесь: Глашатай
Вторая глава здесь: Болтун
Третья глава здесь: Румия
Четвёртая глава здесь: Хелле
Пятая глава здесь: Уважаемый Герман Штраус
Шестая глава здесь: Вести Ругенбрамса
Седьмая глава здесь: Странные похороны
Восьмая глава здесь: Стук в дверь
Девятая глава здесь: Реальный мир
Десятая глава здесь: Житель Ругенбрамса
Одиннадцатая глава здесь: Большая рыба
Двенадцатая глава здесь: Разговор
Тринадцатая глава здесь: День перед выборами
Четырнадцатая глава здесь: Ответы
Пятнадцатая глава здесь: Побег из Ругенбрамса
Шестнадцатая глава здесь: На дне колодца
Семнадцатая глава здесь: Солнце зашло
Восемнадцатая глава здесь: Андреас кушает акулу
Девятнадцатая глава здесь: Пятнадцать минут
Глава 20. Финал
Хватка на моей шее ослабла, а потом и вовсе исчезла.
Первое, что я увидел, открыв глаза — утреннее солнце. Яркое, тёплое.
Я ожидал, что окажусь в калейдоскопе образов, в бешеном вихре событий, который закручивает само бытие в водовороте времени и пространства, в безумии, которое невозможно понять или описать. Но вышло иначе.
Ни людей, ни животных. Лишь тёплый ветер, играющий какую-то свою невидимую игру с высокими стеблями диких растений. Меня окружало пустое поле, заросшее бурьяном.
— Эй! Есть кто‑нибудь? — крикнул я.
Огляделся и почувствовал позади какое‑то движение. Дикий зверь? Человек? Может, Андреас нашёл меня? Я резко обернулся.
Пустое поле исчезло. Вместо него возникли разноцветные современные здания, а между ними дорога, упиравшаяся в приветливо открытые двери. Над ними висела табличка с надписью «Атомное кафе». Изнутри тянуло тёплым пивом, жареным луком и моющими средствами. Я подошёл ближе.
Сквозь большое окно я увидел несколько столиков, за которыми сидели жители Ругенбрамса. Олаф и Румия устроились в глубине зала и держались за руки, болтая о чём‑то весёлом. Румия смеялась, обнажая белоснежные зубы, а Олаф показывал ей листы с напечатанным текстом. Его рука порхала над столом, словно небольшая экзотическая птичка.
Чуть ближе ко мне сидел человек, похожий и на Гуннара, и на Петера одновременно, будто их средний брат. Он читал книжку «Кулинария» и улыбался. Такой спокойный, сосредоточенный. Ни следа безумия.
За соседним столиком расположились Свен и Хелле. Через секунду в зал вошёл кто‑то ещё. Я не мог определить, кто именно, хотя его движения казались знакомыми. Этот человек приобнял Хелле сзади и поцеловал в щёку. Она ласково коснулась его руки. В её жестах было столько нежности, что внутри у меня сразу же вспыхнула ревность. Я подбежал к самому окну и почти прилип к стеклу.
Незнакомец обернулся, и я увидел свою точную копию. Те же черты лица, неряшливая причёска, небольшой порез после бритья, который я всегда оставляю, как ни стараюсь быть аккуратным, тонкие морщины на лбу. Он был похож на меня до мельчайших деталей.
Неделю назад я, наверное, сошёл бы с ума от увиденного, но после того, что я пережил в Ругенбрамсе, это показалось немного странным, но вполне укладывающимся в логику здешнего абсурда зрелищем.
Но о чём я только думаю? У меня же есть другое дело. Я должен найти гармонизатор, а время опять утекает.
Не проще ли оставить всё как есть? Не я виноват во всём случившемся. Можно просто расслабиться и отдаться волнам времени, которые будут качать меня на миллионах образов прошлого, настоящего и будущего. А из моей бедной черепушки будут улетучиваться последние остатки разума, пока мне наконец не станет всё равно. Чем этот вариант хуже других?
— Это только начало, — произнёс Герман у меня за спиной. На нём был офисный костюм, от которого пахло дешёвым одеколоном.
— Что это? — спросил я.
Он поднял электронный планшет, почти такой же, как у Свена, и постучал ногтем по стеклу. Цифры дрогнули, словно косяк рыбы, заметивший хищника, и выстроились в новую последовательность.
— Здесь всё держится на внимании. Куда смотришь — там и реальность. Не задерживай взгляд на приятном, если не хочешь увязнуть.
Я посмотрел обратно в окно. Картина внутри переменилась. Олаф сидел уже один. Он уткнулся в фотографию Румии и рыдал. Хелле нервно теребила волосы, а рядом с ней стояла клетка с попугаем породы жако.
В углу, возле бара, застыл, словно статуя, Ханс в полицейской форме. Его нога начинала превращаться в ствол берёзы. Ботинок распирало корой. Из кожи головы выстреливали зелёные язычки листьев.
Реальность стала совсем зыбкой. Каждый раз, когда я опускал взгляд, внизу оказывалось что-то новое. Асфальт превращался то в деревянный настил, то в болотные кочки, а в какой-то момент в мармеладное суфле. Мармелад тянулся за подошвами, сладко пах. Ноги провалились почти по колено, и я окончательно застрял.
За стеклом раздался грохот. Внутрь бара ворвался мой двойник, опрокинув ближайший столик. Он что-то кричал, а в руках у него был пистолет.
Я не сразу понял, что произошло. Звук выстрелов сначала показался частью общего шума, фоном, который здесь менялся каждые несколько секунд. Только когда Олаф, широко раскрыв глаза от удивления, рухнул лицом на стол, а Хелле дёрнулась и уронила клетку с попугаем на пол, до меня дошло, это я только что стрелял. Точнее тот, другой я. Хотелось заорать на двойника, на этот город, на чёртово небо, но рот лишь открылся, и оттуда вышел только хрип.
Мой двойник приставил пистолет к виску и нажал на спуск.
В тот же миг под моими ногами снова возник асфальт. Я внезапно вырвался из мармелада и, потеряв равновесие, упал, больно проехавшись плечом по кирпичной стене.
Германа Штрауса уже нигде не было. Я осторожно заглянул внутрь бара, ухватившись руками за раму. Свет погас, стулья оказались на столах. Он был пуст.
Насколько это реально? Был ли это настоящий я?
Гармонизатор… Чёртов гармонизатор. Нужно сосредоточиться…
Я попытался направить мысли в нужное русло. Я ведь здесь как раз за этим. Последний шанс вернуть всё на свои места.
Но мне нужна была помощь.
Если бредовая логика осталась прежней, то, возможно… Я сел на землю и прислонился спиной к стене. Рука нащупала в кармане перо Болтуна. Да. Слава богу, здесь оно тоже решило остаться со мной.
Попугай появился из-за крыш и плавно спланировал на асфальт. Его перья были взъерошены, на правом глазу образовалось бельмо. Он хотел что-то произнести, но не смог.
Жуткие образы с новой силой навалились на меня. Всё больше и быстрее, они догоняли друг друга, опережали и сливались в странные причудливые видения.
Появилось множество прохожих, сотни, может быть, даже целая тысяча, они заполнили маленький тупик, где был я. Люди внезапно начали кувыркаться спиной вперёд и, сталкиваясь, превращаться в воздушные шары, которые падали вниз и вкручивались в землю. Из облаков начала расти трава. Дома принимали изогнутую форму капли, роняли крыши, потом стыдливо подхватывали их каменными руками и убегали прочь.
Я не был уверен, что это происходит на самом деле.
— Ты видишь только то, что хочешь видеть, — проговорил попугай голосом тибетского мудреца. Таким, каким я его себе представлял, по крайней мере.
— Мне нужно найти гармонизатор, — сказал я, вроде бы вслух.
Попытался подняться, но ноги дрожали, как будто кто-то резко увеличил гравитацию. Герман Штраус орал мне в ухо:
— Ешь цифры! Цифры — это полезно!
Откуда-то раздались артиллерийские залпы, и я увидел, как над головой пролетают, выстроившись в чёткий клин, плюшевые мишки. Они хохотали, но этот хохот был больше похож на свист.
И среди этого хаоса я заметил Болтуна, следовавшего за ними. В клюве он держал чёрный овал, который болтался под действием то ли ветра, то ли взбесившихся законов физики.
Попугая то сносило в сторону, то он резко падал вниз, словно проваливался в воздушную яму, то вдруг, будто телепортировавшись, оказывался позади самого себя.
Мне показалось, что его полёт длится целую вечность. Но вот он мгновенно возник передо мной, отпустил гармонизатор, и тот завис в нескольких сантиметрах над землёй.
— Уговори его вернуть порядок, — с мольбой в голосе произнёс Болтун.
— Как?
— И ты — наша единственная надежда на спасение? — тяжело вздохнул попугай и превратился в улитку.
Я потянулся к гармонизатору, вытягивая руку так далеко, как только мог. Она же, словно насмехаясь надо мной, с каждым сантиметром становилась всё короче, будто её кто-то подрезал невидимыми ножницами, а сам прибор, наоборот, ускользал всё дальше.
Сверху громыхало. Сзади что-то тяжёлое ударилось о спину и медленно поползло вверх по спине. Я вздрогнул, представив огромного слизняка, распластанного по мне холодной вязкой массой. Не знаю, почему всплыла в голове именно эта картинка, но от неё по коже побежали мурашки. Усилием воли я заставил себя не оборачиваться, прижал тело к зыбкой поверхности и пополз вперёд, цепляясь пальцами за всё, за что ещё можно было зацепиться.
Земля подо мной стала словно натянутая ткань батута, где я, единственный, кто не прыгает. Казалось, даже дома решили принять участие в этом развлечении. Меня подбрасывало то вверх, то вниз, но я полз.
Не уверен, сколько прошло времени, да и существовало ли оно сейчас вообще, прежде чем мои пальцы коснулись чёрной поверхности.
Моё тело зависло в чёрной пустоте. Такой же, как была в колодце.
— Я не буду останавливать хаос, — твёрдо произнёс голос.
Его сложно было как-то охарактеризовать, в нём не было ни цвета, ни тона.
— Ты и остальные гармонизаторы — единственные, кто может существовать в этом мире, не сойдя с ума? — спросил я, тяжело дыша. Теперь, когда мои мысли наконец-то обрели хоть какой-то порядок, мне совсем не хотелось возвращаться туда, откуда я пришёл.
— Ты ошибаешься… Я не гармонизатор. Гармонизатор — это всего лишь… мой способ связи с вами, людьми.
— Тогда кто ты? — удивился я. Вопрос вырвался сам, без обдумывания, потому что другого в этот момент просто быть не могло.
— Я — сущность всего, — ответило оно.
Такой простой ответ. Слишком простой для того, чтобы его можно было сразу принять.
Я почему‑то надеялся, что за всем стоит кто‑то конкретный, отдельный, вполне осязаемый, тот, на кого можно обвинить и ненавидеть. Андреас. Свен. Кто угодно подошёл бы на эту роль, только не «всё сразу». Ненавидеть «всё» оказалось невозможно. Ненависти просто не за что было зацепиться.
— И что теперь? — спросил я, чувствуя, как вопрос звучит в этой пустоте особенно глухо и одиноко.
— Зачем теперь? — переспросил голос.
— Ты же не просто так создал всё это… Ругенбрамс, Андреаса, даже нас… — слова давались тяжело.
— Андреас — моя гордость, — усмехнулся он. В этом усмешливом оттенке не было тепла, но и злобы тоже. — Он получился настолько нереальным, что сам стал реальностью. Он — физическое воплощение меня.
— Ты хочешь построить что‑то новое? — спросил я, стараясь уловить хоть направление его замысла.
— Нет… — протянул он, делая небольшую паузу, словно пробуя это слово на вкус. — Я устал от старого.
Какие слова я мог ему сказать, чтобы убедить вернуть всё, как было? Я перебирал в голове варианты, но каждый казался бессильным и пустым. Свен, учёный, который был намного умнее меня, уже пытался и не смог. Он знал больше, понимал глубже, умел подбирать аргументы, но даже его знаний оказалось недостаточно. После него был ещё один, которому тоже пророчили успех, исследовали его разум… Но он тоже провалил задание. Если они не сумели, то что мог сделать я?
Я поймал себя на мысли, что когда‑то рассуждал обо всём куда проще. Раньше, по вечерам, я сидел в баре. «Этот — слабак, этот — предатель, этот — трус, эта — идиотка». Я вешал ярлыки с такой лёгкостью, будто мне кто‑то действительно дал на это право, будто я стоял над ними и видел больше, чем они.
Теперь я ясно понимал, откуда это бралось. Я знал, что раньше мне казалось, будто я что‑то значу. Что имею право судить этот мир, исправлять, менять его по своему усмотрению. Но на самом деле… кого я обманываю? Я даже не могу написать книгу про Ругенбрамс, просто изложить то, что видел и пережил. Какой уж тут «судья мира», когда я не в силах толком разобраться даже в себе.
И тут я понял. Причина хаоса не какое-то божественное существо, не Андреас, не вселенная… Причина — люди. Мы и есть источник всего, что происходит, и плохого, и хорошего. Мы — причина самого хаоса. И, если смотреть честно, он, в целом, не так уж и плох…
— Пусть мир остаётся таким, каким он есть сейчас, — сказал я. Голос прозвучал неожиданно твёрдо, будто решение давно созрело и только ждало момента, чтобы выйти наружу.
— Правда? — удивлённо спросил голос. В этом коротком слове слышалось неподдельное изумление, словно он до конца не верил, что я скажу именно это.
— Правда, — ответил я, готовясь к тому, что снова окажусь в безумном мире абсурда снаружи, где никакие правила больше не работают как прежние. Готовясь к тому, что моё сознание уже никогда не сможет мыслить привычными категориями, простыми схемами «причина — следствие», я прощался с собой… Навсегда.
***
Открыв глаза, я огляделся. Вокруг был мой кабинет. Только сидел я не за собственным столом, а напротив него, на месте посетителя. На меня смотрел Андреас, принявший форму взрослого мужчины. Лицо то же, только вытянутое, чуть осунувшееся. У меня в животе всё сжалось. На секунду я почти поверил в то, что это очередная декорация, новый уровень хаоса. Стоит моргнуть, и стены потекут. Но я моргал, а стены оставались прежними.
— Нам понравилась ваша книга, — сказал Андреас, — но мы её не напечатаем. У нас другая тематика.
— Х-хорошо, — неуверенно пробормотал я.
— Но это неважно. Вы напишете следующую. Она будет лучше. Пусть в ней будут вампиры или оборотни, хорошо?
Я опустил голову и увидел, что держу в руках стопку бумаг с надписью: «Ругенбрамс». Бумага была настоящая, шершавая, чуть влажная от моих подпотевших ладоней. Я провёл пальцем по буквам, проверяя, не сотрутся ли они.
— А если я её перепишу, и главный герой окажется сексуальным зомби?
— Нет, — твёрдо ответил Андреас.
— Спасибо, — зачем-то поблагодарил я его и вышел из кабинета.
Почему всё вернулось на круги своя? Почему этот хаос вдруг свернулся обратно в привычную реальность? Почему это странное сознание, или что бы это ни было, всё исправило?
Ответа не было. Но внезапно я отчётливо понял, где можно было хотя бы попытаться его найти, если он вообще существует.
Мои руки судорожно раскрыли рукопись. Я лихорадочно начал её листать, страницу за страницей, почти не видя текста, пока не добрался до самой последней.
На ней была напечатана единственная фраза:
У этого мира всего одна цель и причина — чтобы человек становился лучше.
Автор: Вадим Березин
Спасибо, что прочитали. Подписывайтесь! ТГ: https://t.me/vadimberezinwriter
Вы когда-нибудь слышали о городе Ругенбрамс?
Официально такого места не существует. Но стоит вбить его название в навигатор, и вы найдёте дорогу. Правда, двигатель вашего автомобиля заглохнет, как только вы увидите в тумане огни города. С этого момента ваша прежняя жизнь останется позади.
Первая глава здесь: Глашатай
Вторая глава здесь: Болтун
Третья глава здесь: Румия
Четвёртая глава здесь: Хелле
Пятая глава здесь: Уважаемый Герман Штраус
Шестая глава здесь: Вести Ругенбрамса
Седьмая глава здесь: Странные похороны
Восьмая глава здесь: Стук в дверь
Девятая глава здесь: Реальный мир
Десятая глава здесь: Житель Ругенбрамса
Одиннадцатая глава здесь: Большая рыба
Двенадцатая глава здесь: Разговор
Тринадцатая глава здесь: День перед выборами
Четырнадцатая глава здесь: Ответы
Пятнадцатая глава здесь: Побег из Ругенбрамса
Шестнадцатая глава здесь: На дне колодца
Семнадцатая глава здесь: Солнце зашло
Восемнадцатая глава здесь: Андреас кушает акулу
Глава 19. Пятнадцать минут
На часах было без четверти двенадцать.
— Вставай! — приказал Андреас.
— Нет, — сказал я, чувствуя, как улыбка расползается по лицу. — Я всё понял. Не обязательно становиться мэром Ругенбрамса, чтобы спасти вселенную. Да и за пятнадцать минут всё равно ничего не успеть.
Мальчик рассмеялся:
— Тебе-то точно…
— И тебе тоже, — ответил я, поймав волну эйфории от предвкушения победы. Всё случится ровно так, как и должно случиться. Тело знало, что делать, в голову приходили нужные мысли, а сами мысли становились правильными словами.
— Из-за того, что время в твоём сознании распалось на осколки, — продолжил я, хитро прищурившись, или, по крайней мере, мне так показалось, — ты не можешь сложить их в общую картину. Так чего ты хочешь?
— Разве это неочевидно? — вспыхнул он.
И я понял: действительно, это очевидно. По крайней мере для меня — сейчас.
— Чтобы что-то построить, нужно всё разрушить, — ответил я.
Он кивнул и растянул губы в широкой улыбке. Именно так я и представлял улыбку Мефистофеля: жуткую, перекошенную, лишённую каких-либо эмоций. На детском лице она выглядела особенно неуместно.
— У меня нет великой цели, — спокойно продолжил Андреас. — Я просто нашёл способ и решил им воспользоваться. Ты бы поступил как-то по-другому?
И вдруг я заметил в его взгляде искренний интерес, будто ему и правда был важен мой ответ.
Да и сам вопрос оказался странно притягательным: стоило задуматься о нём, и воображение уносило слишком далеко, в путешествие по гипотетической вселенной.
Если бы кто-то вручил мне ключи от мира, хватило бы мне духу уничтожить их? Мысль засела, как заноза: выбор прост, а пальцы всё равно холодеют.
На часах без десяти двенадцать.
И тут я сделал то, чего, как мне казалось, Андреас не ожидал: резко поднялся, схватил стул и, не давая себе времени передумать, швырнул в него. Он увернулся с кошачьей лёгкостью. Стул с треском ударился о брусчатку и прямо на глазах развалился, рассыпавшись на отдельные рейки.
В его глазах промелькнуло не раздражение, а только удивление. Он отступил на несколько шагов, глянул на часы, потом на меня:
— Что ты делаешь?
— Разве непонятно? Дерусь с тобой… — с хохотом ответил я.
— Это глупо! — его голос вдруг понизился.
Я схватил второй стул и кинул его следом за первым. В этот раз Андреас даже не дёрнулся.
Стул не долетел. В полуметре от мальчика что-то щёлкнуло. Конструкцию перекосило, перекладина вывернулась, и весь стул разлетелся в воздухе, осыпавшись щепками у его ног. Он поднял взгляд на меня, спокойно, без торжества:
— Закончил?
Внезапно, без какого-либо предупреждения, он начал вытягиваться вверх и вширь, словно кто‑то накачивал его изнутри воздухом. Сначала вытянулась шея, затем рывками раздулась грудь. Руки и ноги удлинились с сухим треском суставов. Красный галстук натянулся и врезался в шею, пуговицы пиджака один за другим отскочили, но ткань не лопнула, швы заскрипели и, как живые, подтянулись, успевая за телом, будто кто-то невидимый латал костюм прямо на нём. Через несколько ударов сердца передо мной стоял трёхметровый «пионер», переросшая кукла в детском костюме.
Стрелка на будильнике дёрнулась и съела ещё минуту, а по брусчатке между нами побежала тонкая трещина.
— Думал, что будет всё так просто?
В новом голосе всё ещё звучали детские интонации. Бас хрипел на одной ноте, будто лёгкие ещё не успели привыкнуть к новому размеру.
Я кинул в него тарелки с остатками мяса. Фарфор разбился на мелкие осколки. Куски мяса соскальзывали по его новому телу и падали на землю. Никакого эффекта.
Где‑то наверху глухо громыхнуло, словно ударил гром. В домах задребезжали стёкла. Схватив будильник, я бросился прочь, в темноту.
— Тебе понравится… — бросил Андреас мне вслед.
Я пронёсся мимо трактира: вывеска со скрипом качалась, из приоткрытой двери падала полоса тёплого света. Пахнуло кислым пивом и жареным луком.
Ноги заскользили по мокрой брусчатке. Я едва удержался, ухватившись ладонью за шершавый выступ стены. Лёгкие жгло, дыхание сбилось. Колокольчики будильника звенели в руке, вторя ударам сердца.
— Это будет мир, каким он и создавался, — его голос был спокоен, но звучал чересчур громко. До боли в ушах. Штукатурка со стен стала осыпаться, падая белой пылью мне на голову и плечи.
— Только самые сильные и умные достойны этой роскоши — жизни, — проговорил Андреас, с любопытством заглядывая за угол. Но я уже скользнул в следующий проулок и выскочил в чей-то огород. Там на высоких металлических стеблях, освещаемых стремительно опускающейся полной луной, покачивались кастрюли. Эмалированные бока поблёскивали, а крышки тихонько позвякивали нервной дрожью.
— Что за…? — пробормотал я, пересекая огород, а эти странные «цветки» с ручками как головки подсолнухов поворачивались мне вслед, провожая взглядом.
Я перемахнул через низкий кирпичный забор и оказался на следующем участке. Там, словно огромные тыквы, росли шкафы. На их ребристой «кожуре» уже шли тонкие трещины, будущие щели между дверцами, местами проступали тугие бугры петель, а на боках угадывались выпуклости под ручки.
«Ах вот как они добывают всё, что им нужно», — мелькнуло у меня в голове.
Сзади, снося всё подряд, шагал пионер-переросток.
— Сражайся! — проговорил он, — убей чудовище! Стань героем…
Я перепрыгнул ещё один забор и оказался на этот раз среди дверей, которые слегка поскрипывая вырастали из тонких стволов. Новые, лакированные со стеклянными вставками и без. На самом верху над ними звенели гроздья ключей.
— И ты тогда станешь мэром? — крикнул я, — а что дальше?
Дрожь земли заметно усилилась, и я уже с трудом держался на ногах, будто бежал по палубе корабля в сильный шторм. Небо совсем потемнело, и единственными источниками света оказались несколько далёких фонарей.
Я быстро пересёк дверную рощицу и уткнулся в высокую стену. Гладкий и сырой камень вздымался над головой. Слева и справа глухие углы, бежать дальше было некуда. Я упёрся лбом в холодную поверхность, внутри поднималась тупая, вязкая паника, от которой ни вдохнуть, ни выдохнуть. Я глянул на часы: ещё три минуты. Успею ли? Смогу ли? Может физическая смерть мне и не грозила, но оказаться затерянным в хаосе и лишиться рассудка тоже не хотелось.
Андреас снёс угол дома, осыпав землю осколками кирпичей. Он в два длинных шага приблизился ко мне, растоптав дверную плантацию. Опустился на четвереньки и придвинул своё лицо вплотную к моему. Изо рта шибануло сладковатой тухлятиной, как из мясной лавки в жару.
— А что дальше? — повторил я уже не так уверенно.
— У меня есть уязвимое место, — ответил он, и показал пальцем на место, где подбородок превращается в шею, — вот оно. Даже слабого удара достаточно. Давай!
Вся карманная вселенная, в которой мы находились, стала трещать по швам. Здания разваливались, земля вздыбилась, а воздух заполнил низкий гул, похожий на нескончаемый гудок парохода.
— Тебе зачем‑то нужен гармонизатор, так? — спросил я, упираясь руками в стену.
Андреас промолчал, но его брови взлетели, взгляд скользнул вниз, а губы сжались в тонкую линию. По этому мгновенно мелькнувшему выражению неуверенности я понял, что попал в точку.
Увидев моё довольное лицо, он рассвирепел и схватил меня своей огромной ручищей за горло.
Оставалась одна минута.
Что будет дальше, я точно не знал. Оставалось только надеяться.
Возможно, когда эта карманная вселенная развалится, мне хватит рассудка найти хотя бы один из двух гармонизаторов, которые лежат где-то снаружи. Я понимал, что план был далёк от идеала, но что ещё оставалось делать?
Тем временем рука Андреаса сжималась всё сильнее. В глазах мелькали звёздочки, зрение сужалось в одну точку, а сознание падало в пустоту.
А может, ничего и не получится…
Продолжение следует: последняя глава "Финал" появится здесь в пятницу, 28 ноября.
Автор: Вадим Березин
Спасибо, что прочитали. Подписывайтесь! ТГ: https://t.me/vadimberezinwriter
Последняя глава здесь: Финал
Вы когда-нибудь слышали о городе Ругенбрамс?
Официально такого места не существует. Но стоит вбить его название в навигатор, и вы найдёте дорогу. Правда, двигатель вашего автомобиля заглохнет, как только вы увидите в тумане огни города. С этого момента ваша прежняя жизнь останется позади.
Первая глава здесь: Глашатай
Вторая глава здесь: Болтун
Третья глава здесь: Румия
Четвёртая глава здесь: Хелле
Пятая глава здесь: Уважаемый Герман Штраус
Шестая глава здесь: Вести Ругенбрамса
Седьмая глава здесь: Странные похороны
Восьмая глава здесь: Стук в дверь
Девятая глава здесь: Реальный мир
Десятая глава здесь: Житель Ругенбрамса
Одиннадцатая глава здесь: Большая рыба
Двенадцатая глава здесь: Разговор
Тринадцатая глава здесь: День перед выборами
Четырнадцатая глава здесь: Ответы
Пятнадцатая глава здесь: Побег из Ругенбрамса
Шестнадцатая глава здесь: На дне колодца
Семнадцатая глава здесь: Солнце зашло
Глава 18. Андреас кушает акулу
— И зачем ты взорвал вселенную? — сорвался я на крик, глядя Андреасу прямо в глаза.
Он медленно наклонил голову, внимательно меня изучая. На нём была белая рубашка с коротким рукавом, поверх повязан красный пионерский галстук, на ногах короткие тёмно-синие шорты.
— Ты думаешь, что я уже уничтожил мир, но на самом деле я ещё даже не изобрёл эту бомбу.
— Что? О чём ты вообще?
— Эрик, мне двенадцать лет, — насмешливо фыркнул он. — Считать, что мальчик в этом возрасте способен разобраться в космологии и сломать саму суть бытия, глупость. Всё, что тебе наговорили в этом колодце, стоит не дороже жижи на его дне. К тому же мир и до этого не был линейным, а уж тем более логичным.
— Ты любишь визуальные метафоры? — вдруг он резко сменил тему.
— А это тут при чём?
Андреас вытащил из заднего кармана шорт потёртую колоду карт. Карты послушно задвигались в его руках и раскрылись широким ровным веером. Он провёл ногтем по боковой грани, на мгновение задержал палец и безошибочно подцепил из середины валета червей, затем валета пик, будто заранее помнил, где они лежат.
— Извини за столь простую метафору, зато ты её точно поймёшь. Допустим, валет червей — это ты. Некто, назовём его Олафом, говорит, что ты должен доставить гармонизатор в мир, который сошёл с ума. Потом уговорить его включиться, и тогда всё чудесным образом станет прежним. Так?
Я кивнул, хотя чувствовал себя так, будто сижу в классе для отстающих, где простые вещи мне разжёвывает ученик на несколько классов младше. Неделю назад это бы меня взбесило, потому что раньше таким учеником был я. Смотрел собеседнику в глаза, наслаждался собственным голосом и объяснял, почему его никогда не напечатают.
— А это валет пик. Им буду я, — продолжил Андреас. — Тот, кто запустил всё это. А сама колода карт — порядок произошедших событий, приведших к такому беспорядку.
Он положил две карты сверху и подровнял края. Перетасовал колоду и снова раскрыл её веером, так что рубашки легли в один блестящий полукруг. Честно говоря, я слушал его уже вполуха: всё и так было ясно. Бесполезно ждать ответов от того, кто сам ничего не понимает и лишь делает вид, будто знает всё.
— Гляди-ка, наши с тобой карты оказались в самом внизу, — улыбаясь, он перевернул их. — То есть ещё до всех событий. Получается, ни ты, ни я пока не знаем, почему всё так, как есть, хотя уже и совершили всё, что должны были. Вот такой парадокс.
Андреас ловко вернул веер в плотную стопку, перекатил её из ладони в ладонь, и на миг пальцы спрятали колоду, как створки раковины. Он сделал короткий мягкий взмах, раскрыл ладони: пусто.
— Никаких иллюзий — сплошное мошенничество, — улыбнулся он. — Пойдём лучше отведаем мясо акулы. Нехорошо умирать на голодный желудок.
— Что?
Разговор с ним напоминал общение с ребёнком-акселератом, испытывающим серьёзные трудности с концентрацией.
— Агнес приготовила акулу, но не переживай: цианистого калия сегодня в меню нет, — он на секунду задумался. — Как и самой Агнес, впрочем…
Он снова сделал короткий взмах фокусника, и мы мгновенно оказались на площади перед ратушей. Воздух пах мокрым камнем и железом. В окнах не горел ни один огонёк, а где-то вдали пронёсся ветер, и на шпиле затрепетал флажок.
Перед нами из воздуха сложился стол с двумя стульями, ножки тихо коснулись мостовой, белая скатерть мягко легла волной. Сверху вспыхнул фонарь: свет выхватил нас из темноты, словно софиты на сцене, очертив почти правильный круг, внутри которого не осталось ни тени, ни посторонних звуков. На тарелках появились стейки акулы. От них начал подниматься тонкий пар.
— Прошу, отведай, — пригласил Андреас, сам садясь напротив.
Свет фонаря дрожал в его зрачках крошечными кругами, как жёлтые блики в тёмной воде. Я пытался понять, кто он: фокусник, убийца, ребёнок, учёный, сумасшедший или просто самозванец. Что он такое: человек из плоти и крови, странный алгоритм, пустота в костюме пионера. Любое определение, едва сложившись, расползалось, словно само не хотело обретать материальность.
— Осталось всего полчаса, прежде чем эта карманная реальность развалится, — сказал он, заправляя салфетку за воротник. — Надо решить, кто из нас станет мэром и получит последний гармонизатор.
— Зачем он тебе? — недоумённо спросил я.
Вместо ответа он вскинул руки, сложив ладони, будто собирался молиться, и между ними, из складки воздуха, выскользнул огромный красный будильник. Лаковый корпус блеснул, по хрому обода пробежал блик света. Чуть выпуклое стекло, словно рыбьи глаза, дробило моё отражение на несколько силуэтов. Сверху торчали два полированных колокольчика, а по их краям стояли два крошечных человечка в белых халатах; миниатюрными молоточками они били в чередующемся ритме: тинь-тинь, пауза, тинь-тинь. Отдалённо напоминавшие Свена и Олафа, они смотрели на нас крошечными глазами, в которых застыл почти осязаемый ужас. Андреас поставил будильник на стол между нашими тарелками.
— Они живые? — прошептал я.
— Через полчаса он снова зазвенит и тогда всё закончится. А пока дай-ка мне перо Болтуна, — вместо ответа потребовал он.
Рука, будто чужая, нырнула в карман и вынула перо, уже второй раз загадочно появлявшееся у меня в брюках. Я аккуратно положил его перед собой.
— Зачем оно тебе? — спросил я.
— Дай его — увидишь, — голос его стал резким, нетерпеливым, и в глазах вспыхнуло раздражение.
— Почему я должен отдавать его? Что мне за это? — вырвалось у меня слишком громко, голос прозвучал взволнованно, с хрипотцой.
— Хватит глупых вопросов, — тяжело выдохнул Андреас, наклонился через стол и ловким движением схватил перо.
Из-под стола, скребя когтями по ножке, тут же появился попугай. Перья взъерошены, на спине засохшие бурые потёки. Болтун залез на стол и встряхнулся. Облачко пыли поднялось и тут же осело на скатерти. Он странно задрал голову, скосил глаза, будто глянул на мальчика исподтишка, оценивая обстановку.
— Ты не представляешь, как трудно не вывалиться из этого временного потока, — сказал Андреас. Он втянул воздух, плечи его опали, и на несколько секунд он, кажется, позволил себе расслабиться. Затем слова сами сложились, и он заговорил быстро, сбивчиво, рывками:
— Дай… полчаса… приготовила акулу… космологией развалится… валет червей… самопожертвование… дай… дай… мошенничество… отведай… чёрт с тобой…
Слова были знакомы. Я вслушивался, пытаясь поймать смысл, и наконец понял, не рассудком, а скорее интуицией: сознание Андреаса скакало по времени, то возвращаясь, то забегая вперёд, тогда как тело оставалось здесь, рядом со мной, между двумя тарелками и красным будильником, на циферблате которого стрелки уже отсчитывали последние двадцать пять минут до конца этой карманной вселенной.
Андреас выпрямился, заставил взгляд сфокусироваться и заговорил уже связнее:
— Не могу долго контролировать нормальный поток времени.
В его голосе на миг промелькнуло что-то похожее на извинение, и тут же исчезло. Тон снова стал требовательным:
— Я знаю, ты притворяешься, Свен. Превращайся обратно в человека.
Болтун всё ещё сидел на столе и испуганно следил за нами. Коготки тихо постукивали по столу, а зрачки то расширялись, то сжимались.
— Я… я — всего лишь Болтун, — выдавил он наконец, и голос сорвался на тонкий писк. Он втянул голову в плечи, прижал крылья к бокам так крепко, что перья встали дыбом, хвост поджал под себя. Он чуть подался ко мне, будто ища, где можно спрятаться, и попытался стать совсем маленьким, исчезнуть в собственных перьях.
— Я… всего лишь Болтун, — повторил он тише, уже не как оправдание, а как просьбу о пощаде.
— Ну и чёрт с тобой… — резко бросил Андреас. — Я правда думал, что ты притворяешься. Но раз нет, значит нет.
Мальчик снова сложил ладони лодочкой, по-детски легко дунул в них.
Из-под мостовой одна за другой с сухим лязгом вырвались тонкие металлические цепи с крючками на концах. Они вцеплялись в Болтуна: за крылья, за хвост, за клюв, за хохолок, и, натягиваясь, приподнимали его над столом. На миг он стал похож на распятую на невидимой паутине игрушку. Маленькая тушка дёрнулась и застыла в воздухе. Мне стало мучительно жаль это бедное маленькое существо.
Я вскочил со своего места:
— Прекрати! Ему же больно!
— И когда это мы стали такими правильными? — сухо откликнулся Андреас, не опуская сложенных ладоней. — Не всё ли равно…
Тонкие цепочки дрожали, как струны. Крючки держали его на весу. Я ухватил ближайший, сжал пальцами у основания и вытащил: перья разошлись, крохотная капля крови блеснула на свету. Болтун дрогнул всем телом; я почувствовал, как у него под пальцами бешено колотится крошечное сердце.
— Тихо, тихо, — шепнул я.
Но едва я отбросил снятый крючок в сторону, как из щели между камнями со свистом выстрелили три новых, описали в воздухе злобную дугу и впились в его тельце.
— Андреас! — мой голос сорвался. — Хватит!
— Это бесполезно! — задумчиво ответил он, прожёвывая стейк. — Отчасти этот попугай сам виноват в том, что мы здесь оказались.
Мальчик хлопнул в ладоши, и в следующую долю секунды Болтун будто растворился в перьях. Их, словно из прорванной подушки, швырнуло мне прямо в лицо. Я рефлекторно чихнул. С тихим лязгом цепи исчезли в щелях между камнями мостовой.
— Ты жестокий маленький мальчик! — крикнул я.
— Разве не все маленькие мальчики жестоки? — усмехнулся он. — И разве мальчики когда-нибудь вырастают?
— Что за… — я запнулся, подбирая слова, чувствуя, как злость мешается с тошнотворной жалостью, — бред ты несёшь?
От его слов моя голова начала болеть. Хотелось подойти и отвесить ему здоровенную оплеуху. Я уже почти поднялся со стула, чтобы осуществить своё намерение, но он меня опередил.
— Самопожертвование! Неплохо придумано, правда? — воскликнул он, подскочив ко мне сбоку. — Кушай мясо! Тебе ещё понадобятся силы, чтобы убежать от меня…
— Убежать?
Он без церемоний схватил мою вилку, наколол на зубцы румяный кубик акульего мяса и, как родитель, кормящий несмышлёныша, поднёс его к моим губам. Не знаю почему, но я откусил. Тепло расползлось по языку. Не рыба и не говядина: что‑то третье, мясистая, суховатая упругость. По краям тонкий хруст подгоревшей корочки.
— Чувствуешь? — ухмыльнулся он, внимательно вглядываясь в моё лицо. — Сразу возникла идея, ведь так?
И правда, внутри сознания я почувствовал какую-то мысль. Пока плохо сформулированную, смутную. Но чем дольше я удерживал её в фокусе, тем чётче проступали её контуры, будто в голове одна за другой открывались невидимые замки.
Кажется, теперь я точно знал, что делать.
На часах было без четверти двенадцать.
Продолжение следует: предпоследняя глава "Пятнадцать минут" появится здесь в пятницу, 21 ноября.
Автор: Вадим Березин
Спасибо, что прочитали. Подписывайтесь! ТГ: https://t.me/vadimberezinwriter
Следующая глава здесь: Пятнадцать минут
Сначала, всё пошло от нас. Мы-монстры, что пришли из другого мира. Я пишу это, только потому что люди так делают. Стоит сказать, что мы прибыли сюда намного раньше, чем 600 суток назад. Мы изучали этот мир и пытались подстроить его под себя, докладывали информацию своим и давали полный отчёт о делах на земле. Пока велись войны и между усобицы, мы пробивали себе дорогу в новую жизнь.
Она была глупа и бессмысленна, честно говоря. Нет, наше существование-тоже было своего рода, бессмысленным. Мы просто захватывали планеты, порождали новых существ и уходили. Согласен, что это не самый интересный образ жизни.
Люди же, в силу своей неосведомлённости о мироздании и о том, что они-лишь мелкий атом во вселенной, считали свои дела невероятно важными. Однако, ни один политик не сделал больше, чем условный пролетариат с фабрик.
Мы сделали только на самую малость больше. Просто захватывали планеты. Это не так сложно, когда ты не нуждаешься в кислороде или углекислом газе. Можно спокойно лететь и после мягенько приземлиться на поверхности планет. Некоторые, конечно чуть подгорают от озоновых слоёв атмосферы, однако, это лишь царапины.
В чём была наша цель? Такая же, как и сотни тысяч раз до этого. Поработить планету и… а, точно. Мы не просто так начали делать это медленно. Дело в том, что наш правитель, от которого и пошли все мы, оказался здесь.
Мы просто чувствовали его нахождение в данном месте. Даже тогда, когда были за сотни тысяч километров от этого места, мы чувствовали это. Нам оставалось, только механически идти за ним по пятам и попутно уничтожать всё, что было в наших силах.
Да, несмотря на наш интеллект и знания о вселенной, мы делали самые примитивные вещи. Даже макака может всё уничтожать, это не новость. А вот создавать… создавать мог только тот, кто боролся с нашей природой. У кого были силы сказать, что он не желает существовать, как лишняя молекула. Что он хочет жить осмысленно.
Мы никогда не убивали своих, никогда не осуждали их, ведь это не имело смысла. Каждый живёт так, как он считает нужным. Если один из наших хотел пресмыкаться или наоборот, доминировать над другими расами, то мы принимали это и шли дальше. Ведь стыд или позор, для человека-устаревшая модель поведения, которую стоит искоренить.
Что же мы сделали после? После того, как прилетели на планету, обосновались и сделали все процедуры, что были нужны?
Да толком ничего. Наше влияние было подобно эффекту бабочки, что был усилен в тысячи раз. Стоило одному из наших, сказать в сети интернета, что все люди-слабые и ничтожные, так они тотчас подхватили это и начали драться между собой.
Были и те, кто пытались противостоять мощи нашей расы, но ни выслеживания с угрозами, ни ФБР, не остановили его. А ведь это был ещё молодой Войдиец. Он ничего почти и не умел, кроме как превращаться в человека и атаковать своими конечностями.
Люди выкладывали его фото, всю его жизнь, но нам было плевать. Это было лишь доказательством их слабости. Никто не решался выйти на равных с нашим братом и мы написали, что все люди, которые боятся этого: маленькие мыши, что только грызут нашего друга, но не более.
Хомо сапиенс испугались миллионов сообщений о том, что они пытаются задеть нашего друга. Теперь каждый усвоил урок и закрыл рот на замок, раз и навсегда. Были и те, кто продолжали что-то печатать в чатах или создавать сайты про нас.
Мол: мы-зелёные человечки, инопланетяне, психопаты и вовсе не люди. Одного нашего слова в магазине хватило, чтобы таких людей не пускали больше никуда. Ни в магазины, ни в рестораны, ни даже в свой дом.
Зато, мы не убивали их и не зверствовали. Это было неинтересно. Любого можно разорвать, при желании, а вот заставить понять свои ошибки-нет. Те, кто понимали, что зашли слишком далеко и извинялись в интернете или лично приходили к нашим пустотным братьям, были прощены и отпущены с миром.
Мы, почти никогда не держим зла на других. В конце концов, какой смысл? Всё и так предрешено. Любой мир с лёгкостью поддавался нашему влиянию и мы могли уничтожить его в мгновение ока.
Но почему же не сделали?
Потому что был велик шанс убить нашего Лорда, который стал человеком. А раз он им стал, значит нужно было выслеживать его, искать, чувствовать. Это всё нелёгкий процесс, даже тогда, когда у тебя есть своего рода, JPSтрекер в своей черепной коробке.
Каждый из них-уродливый и противный, лишь копия человека. Они все выходят с недр земли, с другого мира, где находятся другие существа. Там-венец эволюции, не человек, а…
- Эй, чувак, нам надо идти. Скоро появятся эти… - Сказал мне Никита, что был моим другом, вот уже 9 лет. Мы стояли прямо перед разломом. Ранее, тут были военные и политики, ныне-только такие же как мы, прокажённые. Нас всех выгнали из городов разломные монстры. Если парней могли просто убить или изгнать, то девушкам повезло меньше. Их забирали пачками, одну за одной. Притом, что на тот момент не было разломных людей, были только первородные монстры.
У них были большие тела, размером где-то 4 метра каждый и переливались они пустотными каплями, что заражали мир. Любой мог отправить на тот свет кого угодно, однако видимо, у них был другой план. Совершенно другой…
В один из дней, когда разлом снова открылся, там появились тёмные руки, потом же и голова их хозяина. Это было существом невиданных масштабов, ранее никто такого не видел. Огромная пасть с сотнями тысяч душ в ней, гигантское тело, что вплетало в себя всю тьму, что оно несло из того мира. Стоило ему выйти в наш мир и всё порушилось. Буквально его присутствия хватило, чтобы уничтожить район.
Потом несколько, потом целый город, страну и в конечном итоге истребить почти всю планету. Это произошло по мере того, что тьма выходила постоянно, не переставая. По миру появились тысячи таких же разломов, что уничтожали экосистему.
Прошло около года с тех событий и вроде как всё улеглось. Люди вновь начали всё отстраивать, а кто наоборот-придался порокам. Много было тех, кто свято верили в то, что их спасёт новый Бог. Они приносили ему в жертву реальных людей.
Впрочем, такое всегда появляется при сотрясениях общества. Теперь же и общества как такового не было, только тысячи людей по всему миру, что остались живы. Однако, по факту, мы просто оттягиваем неизбежное.
Это стало ясно совсем недавно. Произошло самое страшное-открылись все разломы разом, исказив землю до неузнаваемости и дотянувшись до солнца, закрыли его. Это была гигантская нить или ветвь из чёрной жижи, что тянулась невероятно далеко. При желании, можно было залезть на неё и пройти до самого конца, прямиком в космос.
После этого, оставшиеся дома покосились, баланс воды в мире был нарушен, растительность, что и так была почти уничтожена до этого, теперь вовсе была в максимально ограниченных количествах.
Весь мир погрузился во тьму. Света солнца больше не было, отчего растительность прекратила появляться на свет. Стало намного меньше кислорода, больше углекислого газа, которым становится тяжелее и тяжелее дышать. Потому мы оттягиваем неизбежное-мы и так умрём, как ты ни крути. Смысла в таком существовании нет и быть не может. Это конец всех времён.
- А какой смысл? – Спросил я его. Это вертелось у нас обоих на языке около двух дней. – Мы и так умрём. Оглянись вокруг. – Показал я на гигантские пустоши, в которых раньше была жизнь и ездили машины. Теперь там скитаются такие, как мы или же мимики. Они притворяются людьми, пытаясь имитировать наш стиль жизни. Однако, они не едят нас. Они вообще никак не вредят, но от одного их вида-становится тошно и жутко. Они пытаются скопировать нас и довести до совершенства. Выглядит это приторно и неприятно, как глянцевая или фарфоровая чашка без изъянов. – Ты веришь в то, что мы вернём власть над миром? Военные ничего не смогли сделать им. Я не уверен, есть ли теперь вообще военные.
- Ну… - Он выдохнул, видимо, думал точно так же. Он лишь пытался жить дальше. Пройти это, типа как маленькую неудачу, на дороге жизни. Только нет теперь никакой дороги, только пропасть с улыбающимся лицом той твари, что открыла портал в наш мир и установила здесь свои порядки. – А что ты предлагаешь?
- Пойти напиться, заснуть и никогда больше не проснуться. Вот мой план. Тут нет смысла для жизни. – Он кивнул и начал доставать алкоголь из рюкзака, что взял с собой тогда, когда всё это только начиналось. Наверняка, он был уже отвратительным на вкус или вовсе отравой, но так даже лучше. Мы откупорили бутылку и каждый сделал по омерзительному глотку, но пили снова. Пили, пили и пили…
После этого, ко мне начала возвращаться память в более подробных деталях. Я начал вспоминать, как на самом деле всё было. Я помнил, как мы пили, как мы шли по городам, что превратились в руины, как мы жили до этого и как я оказался в одном из миллионов пространств, созданных бездной.
Очнувшись, я понял, что лежу на полу. На полу, полностью из чёрных костей и черепов. Позади меня висели сотни тысяч людей на чёрных нитях. Они переплетались и создавали коконы, уничтожая привычный скелет человека и преобразовывая его во что-то новое. Во что-то более прекрасное, для этих созданий.
Стоило мне посмотреть вперёд и я увидел тысячи таких же мест. Я встал с пола, а он не начал рушиться, как в ужастиках, нет. Он буквально взлетал в воздух, трансформировавшись в лестницу. Мне было так неловко и страшно одновременно… алкоголь уходил из моей головы и весь этот ужас приводил обратно в сознание.
Но так, как выбора особо не было, мне пришлось пойти наверх по ней. Теперь я мог рассмотреть то, что было под полом-это были бесконечные океаны пустоты, рассекающие воздух своими руками. Оказывается, пол не взлетал сам по себе, а поднимался их руками.
Подъём наверх вёл куда-то в бесконечность. Всё, что было там это: плёнка из чёрной жижи, руки тьмы и видимо часть того существа, что и открыло портал в наш мир. Видно было только его пальцы ног, но даже они были размером с несколько сотен людей.
Я шёл, незнамо сколько вверх, пока пальцы бездны выставляли ступени всё вперёд и вперёд. Вскоре, они исчезли и я шёл по тысячам осколкам реальности. Всё начиналось вспоминаться мелкими отрывками, как я пришёл в этот мир, как создал его пригодным для себя…
Стоп. Это же не мои воспоминания? Хотя… они были очень чёткими.
Всё началось с планеты… мы называли её Voidarium.Сначала, там не было ничего, кроме бесчисленных бактерий, которые соединялись в одну большую или умирали вовсе. Второй исход был более частым и очевидным, он порождал только смерть. Но первый, создавал из тысяч или сотен тысяч мелких соединений и атомов, новую форму жизни. Хотя, жизнью это было очень тяжело назвать. Просто существование в многих парсеках от планет, на которых на самом деле кипела жизнь.
Эти существа, начали образовывать на густых песках их тёмного мира, множественные разломы. Это не поддавалось объяснению, они просто знали, как и что нужно делать. Эти разломы не имели почти никакого смысла в одиночном экземпляре.
Но в большом массиве-да. Со временем их становилось больше и больше, а титаны, что были на подобии того, который пришёл на Землю. Выходили чаще и чаще за пределы своих владений. Вскоре, разломы буквально хватали планеты. Из них вытягивались руки и щупальца, что окутывали любое небесное тело.
После этой процедуры, на планету заселялись тысячи микроорганизмов, начиная свою экспансию. Мы начали ходить по мирам и разрывать их изнутри. Вопреки предположениям людей, что работали только с теорией, разумная жизнь была и её было очень много.
Технически, все образы, что когда-либо мог придумать человек, были созданы и воспроизведены во всех вариантах. Например: мир, где существовали живые камни, имевшие форму и полный образ жизни, старения и тому подобного. Или мир, где существуют только океаны и они могут говорить. Или тот, где любой, кто захочет-получит то, чего желает.
Последний вариант-был планетой номер 23077. Это количество тех планет, что они обошли за тысячи жизней. Там-то многие и загадали свои желания, отправившись, кто на тот свет, кто вовсе исчез из реальности, кто попал в буквальный рай, как его описывали в библии. А я попал… на землю.
Эти воспоминания были не моими. Они были лживыми и неправильными, такого не могло существовать. Я видел каждый мир, что они захватывали и огромный луч из тьмы, что переходил от одной планеты к другой. Он тянулся бесконечно далеко и сталкивал планеты, разрушал их изнутри, создавал взрывы ядер, космический мусор. Но продолжал простираться дальше, прямо в конец галактики.
Чем больше я смотрел в лестницу, тем больше вспоминал, что мы делали раньше и кто мы такие на самом деле. Я вспомнил, что мы, именно мы создали новые города из своих же тел, новые королевства и вообще что угодно. Например: Вторую луну. Она была точно такой же, но как только рядом с ней пролетал её спутник, с неё вырывались миллионы ртов, соединяясь в один и разрывая по кускам этот самый спутник.
Внезапно, эти воспоминания прекратились. Я вновь ощущал себя как человек, лестница была на крепком полу, не похожим на руки из бездны. Всё вокруг казалось ярче. Где-то вдали бил свет и он просил, чтобы его достали?
До меня долетали обрывки фраз на Линкосе? Я до этого не знал ни этого языка, ни его названия. Однако, любой звук, что произносился данным отголоском сияния, переводился в моём мозгу за секунды. Оно просило помочь? Да, просило помощи, просило у меня, как у… монарха? Это слишком людское слово. Скорее, как у Локра. На людском языке-это персонаж из древней мифологии, но мы его выучили на далёкой планете под названием: Локрания.
Те, кого называли «Локр», были самыми важными во всей экосистеме планеты и каждый должен был жить с их правилами. Однако, ни один Локр не смог остановить нас. Это были и змеевидные существа, так и буквально летающие квадраты и треугольники из камней.
Снова фальшивые воспоминания? Не знаю. Что-то звало меня, оно звучало очень близко и при этом очень далеко.
Теперь эти просторы не казались столь гигантскими. Это были обычные коридоры, где даже не висели люди. Матовая плёнка из чёрного волокна вовсе отсутствовала и теперь данное место напоминало пещеру с нефтью вокруг. Чем ближе я подходил к свету, тем сильней звучал его голос, вплоть до того момента, пока не отзывался гулом в моих ушах.
Он снова просил о помощи, говорил, что, если я его выпущу, то в таком случае-всё станет как раньше. Несмотря на странность всего происходящего, я открыл тёмную полусферу, достав оттуда первородный свет.
Как только это произошло, я начал чувствовать адскую боль по всему телу. Свет озарил всё, что можно своим сиянием, но я продолжал корчиться от боли. Нефть, что была ранее, умирала с истошным воплем и каждый уголок данного места был погребён под камнями.
Теперь тут не было тьмы или бездны. Только я и груда камней, что придавили моё тело. Скоро я отправлюсь на тот свет, я чувствую это…
Где-то в глубине космоса, начали уничтожаться тёмные руки и планеты, возвращая всё к первоначальному состоянию. Отныне весь космос был ярче и в нём было больше белых цветов. Тьма отступала, освобождая все народы и галактики, что поглотила за чрезмерно долгое существование. Ранее, те, кто мечтал поработить всё, что только возможно, были отправлены в небытие одной искрой луча.
Настолько сильным может быть влияние одного хорошего дела. Ранее, лорд или же Локр всех и каждого разломных монстров, выпустил свет. Тогда, на планете желаний, он пожелал стать чем-то большим, чем просто машина для убийств.
Он стал человеком, со стёртой памятью. Он не знал ничего о своей настоящей натуре. А после, все, кто были его детьми, медленно, но верно шли к своему патриарху.
Люди встали с земли, забыв весь тот ужас, что произошёл около года назад. Жизнь снова била ключом и все могли выдохнуть.
Более, никакой расы бездны не существовало…
