frosty.evening

Простые люди никого не цепляют. Они могут быть удобны, но не интересны. Я так много раз наблюдала это явление, что хочется назвать его фактом. Видимо, так устроен человеческий ум. Он любит разгадывать загадки и постигать сложности.

Не менее часто слышу сетования в духе, мол, я устал от всякого рода манипуляций, отказываюсь от игры, просто хочу быть собой, расслабленно и спокойно общаться. Если я кому-то не нравлюсь в своем естестве, это его проблемы, а не мои.

Звучит здраво, логично, но вместе с тем и самонадеянно, с непоколебимой уверенностью в красоте своего естества. Почему же при первом впечатлении такой расклад не работает? Почему, если открыто проявлять симпатию и интерес к человеку сразу, даже ненавязчиво, его это обязательно оттолкнет или создаст о собеседнике впечатление, как о простой и в чем-то слабой личности? И почему сторона, падкая на манипуляции, не видит и отказывается находить глубину в естественной простоте собеседника?

Я не беру в расчет внешность. Привлекательная наружность многое прощает и даже придает особое обаяние ошибкам, недопустимым при отсутствии внешней красоты.

Человек может быть легким в общении, но если он осторожно не продемонстрирует характер и приверженность желательно не самым популярным принципам, его не увидят, даже если будут смотреть в упор. Это как пресловутое не писать сразу после первого свидания, а выдержать паузу. Такие нюансы для создания первого впечатления стали традицией не на пустом месте. По сути, если не провернуть ряд манипуляций при знакомстве, зацепить собеседника шансов мало.

Скорее всего, я бы тоже называла эту важную составляющую первого впечатления манипуляцией, если б случайно не нашла своей теории экспериментальное подтверждение. Речь об исследовании Эллиота Аронсона 1965 года (эффект приобретения-потери симпатии). Суть заключалась в том, чтобы выявить универсальную формулу того, как мы влюбляемся или проникаемся интересом к другому человеку.

Выяснилось, что наибольшую симпатию вызвали вовсе не те, кто с первой же минуты был добр, во всем соглашался и «гладил по шерстке». Самый сильный и глубокий интерес вызвали участники, которые сначала отнеслись к собеседнику скептически, прохладно или даже критично, но в процессе общения сменили гнев на милость и выразили одобрение. Именно эта динамика — когда хорошее отношение нужно не просто получить, а завоевать — цепляла внимание сильнее всего и создавала желание продолжить общение.

Выходит, если ты сразу «душка» — ты не интересен. Если ты сначала держишь дистанцию (скепсис), а потом подпускаешь ближе — ты ценен.

Глубокое уважение к коллективному бессознательному заставило меня пересмотреть отношение к такому явлению. Теперь я определяю эти нюансы не как манипуляции, а как негласный этикет. Раз ум большинства цепляется за эту формулу, значит природа подсознательного наделила ее неким золотым сечением.

В приличном обществе не принято чавкать за столом, ковыряться в носу или иметь неопрятный вид. Хотя, казалось бы, что может быть естественней? Однако культура призывает людей умерить животные порывы, вероятно, чтобы было проще держать общее внимание на чем-то более возвышенном и сложном, не отвлекаясь на примативное.

Всегда найдутся те, кто пренебрежет этикетом в угоду своему чаще всего неприглядному естеству. И это разумный выбор, если человек не заинтересован в конечном результате: удержать, зацепить собеседника.

То же самое с искренними проявлениями симпатии, схожестью интересов и демонстрацией добродушия при первом общении. Вероятно, наше бессознательное считывает это как излишнюю простоту, неразборчивость или слабохарактерность и отказывается изучать объект глубже.

Любопытно, что в фильмах и книгах самые интересные истории знакомств, будь то дружба или любовь, всегда начинаются с легкого противостояния.

Новое общение неизбежно затягивает нас в игру, где существуют определенные правила, свой этикет, свои приоритеты. И при каждом знакомстве мы все проходим базовый тест на эмоциональный интеллект, чувство такта и личностной эстетики: способен ли человек при знакомстве построить привлекательный и заманчивый рисунок своего эго или сразу и непоследовательно открывает все карты.

А вы верите людям, которые с первой минуты общения открыты и дружелюбны? Или, как и большинство, ищете в этом подвох и слабость?

Если вам тоже скучно быть «удобными» и хочется глубины — добро пожаловать. Сатира на общество, проза и личный дневник: Лоджия Возрождения.

Несмотря на культ бережности (или благодаря ему), современная эпоха поп-психологии воспитывает не радикальных индивидуалистов, а настоящие черные дыры.

Все хотят, чтобы им делали хорошо, интересно, бережно и не абьюзивно. Чтобы их познавали до самых глубин, чтобы на них смотрели, чтобы все внимание несли им, как дары богам.

Но никто не хочет делать это сам. Только взамен. Только в качестве небрежного и халтурного снисхождения за дары.

Плохо ли это? Не знаю. Но мне очень интересно за этим наблюдать.

И, кажется, причина в том, что радикальные индивидуалисты в основном - одинокие люди. Или же находятся в поверхностных, выгодных отношениях. Как правило, не долгосрочных. У них нет навыков смотреть на человека чуть глубже того, кем человек старательно хочет казаться. Потому что каждый слишком увлечен своей маской. И именно по этой же причине они отчаянно одиноки. И одиночество толкает их на радикальный индивидуализм. Чтобы глушить боль одиночества.

Больше наблюдений за людьми, обществом и обратной стороной реальности — в моем телеграм-канале.

Начало истории читайте здесь.

Осторожно, сатира! Все персонажи вымышлены.

- Когда понимаешь, что твоя жизнь, как и жизнь любого человека, пропитана ложью с самого рождения, то за правду и душу не грех продать, - улыбнулся Михаил.

- Обычно за таким обращаются к богу, - то ли с усмешкой, то ли с пренебрежением ответил голос, - а не к отцу лжи. Но я тебя понимаю. Никто в здравом уме не захочет вести душевную беседу с тем, пред кем непременно нужно стоять в раболепии, умирая от чувств стыда и вины. Это малоприятно. А покаяние – слишком дорогая плата. Человеческая жертва куда легче. Что ж, будь по-твоему, Михаил. Начинаем наш честный разговор.

- Минуточку, - поднял палец вверх Михаил. – На бабку я добро не давал.

- Я ценю щедрость, но двух жертв им вполне хватит, - довольно ответил голос.

- Не припомню, чтобы я соглашался на жертвы. Да еще на две, – уточнил Михаил.

- А вот прямо перед тобой двое отошли в мир иной по неведомым причинам. Как место для тебя освободили. Видать, самому богу наша встреча угодна, раз такие провиденциальные обстоятельства складываются, - рассмеялся голос.

- А кому это – им? – поинтересовался Михаил.

- Я уже давно ни жертвы, ни души не собираю. Только смертные существа думают, что в одну и ту же игру можно играть целую вечность, - усмехнулся голос. - У меня давно другая, а им эта уж больно понравилась. А мне жалко, что ли? Ученики превзошли своего учителя. Тебе будет сложно в это поверить, как и им самим, но некоторым просто нравится приносить других в жертву. Этот ритуал они оправдывают необходимостью, какая действительно была, но ее давно нет. А вот собираться в тайные общества и проводить устаревшие ритуалы – это их теперь медом не корми. А я что? Когда это я был против кровавых жертв? Это как цветы для барышни. Функционально они ни к чему, но всегда приятно.

- Теперь все ясно, - задумался Михаил.

- Я ответил на вопрос, с которого ты хотел начать? – сыграл виноватое удивление голос.

- Да, - кивнул Михаил, - всегда считал, что это со мной что-то не так. Повсюду пишут о продаже души дьяволу, но как коснешься дела, то тебя днём с огнём не сыщешь. Думаю, в чем подвох? Почему это так сложно? Всем удается, а я чем хуже?

- Ты ничем не хуже. Ты, Михаил, самый обычный человек из всех, кого я встречал. Прямо-таки эталон обыкновенности, - без всякого сарказма отвечал голос, словно ожидая возражений, но именно это Михаил всегда о себе думал сам, поэтому не услышал ничего нового или тем более оскорбительного. – Но, признаться, ты меня очень удивил своим желанием.

- Но к чему были все эти хождения по магам? – спросил Михаил.

- Все это время я был во множестве лиц, - продолжил голос. - Вызвать меня несложно - я вездесущ и проникну в любое сознание. Суть в том, чтобы ты не канифолил мне мозг, не отнимал время, а в процессе мытарств четко сформулировал вопрос, отсеяв все лишнее, убедился в твердости своего намерения мне его задать. Этот процесс доведён у меня до автоматизма, как чат-боты в поддержке того же банка, где ты работаешь. Сначала с тобой говорят они и, только если не справляются, вызывают оператора. А если и он не справляется, то вызывают менеджера, потом главного менеджера. И там уже у кого на сколько хватит прыти и настойчивости. Это ложь, что я вечно бегаю за всеми, чтобы заполучить душу. На деле же люди давно бегают за мной в надежде продать ее мне за земные блага.

- Ох уж эти земные блага, - усмехнулся голос, и в усмешке послышалось застарелое разочарование, давно принявшее облик скуки. - Это самый частый запрос. А теперь, пожалуй, единственный. Поэтому мне и его пришлось автоматизировать - капитализмом. Потому что его однообразие буквально оскорбляло меня, как творческую сущность. Я что, торгаш какой-то, чтобы вечно скупать человеческие душонки за деньги? Да так же свихнуться можно.

- А что? Раньше было по-другому? Трава зеленей и солнце ярче? – позволили себе сарказм Михаил, на что голос ностальгически вздохнул.

- Вот раньше были мыслители, готовые продать душу за алхимическую науку, за истину, за знания об устройстве вселенной, за любовь в конце концов. Золотые были времена. За такими душами я, признаюсь, гонялся, преследовал их, выжидал. Сейчас же человеческая фантазия способна только на деньги. Даже власть стала редкостью. Потому что все уверены: будут деньги – будет власть. Но как они ошибаются. Купить власть можно только у слабых, никчемных людей. А такая власть ничего не стоит. Она пуста и не будет питать тебя теми лучами славы, которых ты от нее ждешь. Более того, она и тебя опустошит до состояния, в котором смерть видится спасением.

Михаил задумался, перебирая виды греховных порывов у себя в уме.

- А как же месть? – нашел он, как ему показалось, подходящий.

- Даже месть, хоть и низкое, но гораздо более высокое состоянием, чем жажда денег, в современном мире осуществляется за счет – денег, - обреченно отвечал голос. – Лучший способ отомстить всем и сразу – разбогатеть. Ушли те золотые дни, когда люди умоляли меня лишить врага таланта, благой репутации и любви, или расправиться с ним кровавыми жертвами родных. Современные пластиковые сердца не так ранит смерть близкого, как чей-то глоу-ап. В общем, вся сложность человеческой натуры схлопнулась в одну точку – в деньги. Все вместе взятые пораженные капитализмом душонки не стоят одной страстно устремленной своими порывами к трансцендентному, тайному, сокрытому. А эти, нечистоты мне уже даром не нужны. Они автономно и благополучно перегнивают сами в себе. И самое страшное – больше ничего не желают. Одно обидно – какого надо быть мнения обо мне, чтобы думать, будто я могу бесконечно заниматься духовной ассенизацией. Что ж, очевидно, судят сами по себе, - с горделивым отвращением подытожил голос.

– А какая у тебя новая игра, если не секрет, конечно?

- Какие могут быть секреты, если мы условились на честный, да еще и душевный разговор? – возразил голос так, будто непременно развел бы руками, если б они у него были.

- Знаешь, почему это место называется сценой? – в голосе послышался тот азарт, какой обычно случается с рассказчиком от уготовленного сюрприза, и когда не столько слушатель, сколько сам рассказчик предвкушает оглашение своей сенсации.

- В голову приходит только знаменитое «жизнь – театр, а мы в нем актеры», но вот дальше мысль идет туго. Вероятно, здесь происходит самый судьбоносный акт для человека, который решается на встречу с темной силой, - рассуждал Михаил.

- Но кто главный зритель этого акта? – с разгорающимся азартом спросил голос.

- Сам человек? – попытался Михаил, но почувствовал в ответ лишь нетерпеливое ожидание еще одной попытки. – Бог? – тихонечко произнес он, опасаясь специфической реакции на произнесенное слово.

- Все гораздо проще, Миша, - наивно и по-детски радовался голос неверным ответам, разве что не потирал ладоши, если б те у него были.

- Видишь это стекло? – нарочито таинственно спросил он. – Думаешь, за ним медики сидят? Нет, за ним сидят господа.

Последнее слово голос произнес так слащаво и важно, что Михаил ощутил легкую тошноту.

- Сидят в специальных очках, шлемах и наблюдают, как я забираю душу у таких, как ты. Сильные мира сего, как вы их любите называть. В то время, как все ровным счетом наоборот. Этим людям оказалось мало денег, чтобы всю оставшуюся жизнь отдыхать на самых роскошных островах, как хотел было загадать ты, но вовремя спохватился. Они пожелали сильно большего. И принесли в жертву капитализму гораздо больше жертв, чем способна вынести душа даже самого жестокого человека. Причем жертв столь невинных, что я, пожалуй, поберегу твою психику. Господа уже давно перестали быть людьми по своей сути, а, может, никогда ими и не были. Это уже один только бог знает. Потому что черт понятия не имеет, откуда берутся такие персонажи. Они были столь алчны, мелочны и жестоки, что я повысил их в ранге. Теперь это не люди, а мой персонал.

- Если они столь богаты и могущественны, как ты говоришь, зачем им…, - начал было возмущаться Михаил.

- Тихо-тихо, Миша! – остановил его голос. – Теперь мы с тобой переходим на твой внутренний диалог. А то ты мне сейчас всех клоунов распугаешь. Меня они все равно не слышат, но по твоим вопросам могут догадаться, что речь идет о них. Сосредоточься. Теперь все то же самое, но не вслух, а про себя.

- Зачем им смотреть на то, что происходит в этой комнате? – подумал Михаил.

- Эх, Миша, наивная ты душа, - умилился голос. На этот раз он звучал строго в голове:

- Если ты пал ниже некуда, то единственно приятным остается наблюдать, как кто-то опускается на то же дно. Не деньги и не власть стали самым ярким событием в жизни этих людей, как они ошибочно полагали, а акт лишения души. Да и чем воспринимать, когда уже нечем? Осталась только ностальгия не столько по душе, сколько по мгновению, когда она от них уходила. Что имеем не храним, потерявши — плачем. Старая добрая классика. А коль души уже нет, то радуется и ликует пустое место, что от нее осталось. Казалось бы, чему тут можно радоваться? Теперь только одному - рождению такой же пустоты и уходу всякого света из другого человека.

Михаилу показалось, будто он ужасно понимает этих господ и мало чем от них отличается, хоть и не давал добро на жертвы, и душа все еще при нем. Он понял, что по большому счету никогда не обращался напрямую к тому, что хотел продать. От этого сделалось холодно и страшно.

- А зачем это все тебе? – спросил он.

- Это единственное развлечение, которое у меня осталось, - горько выдал голос.

- Смотреть на то, как продавшие душу смотрят на очередную продажу души? – удивился Михаил.

- Да. Они думают, что настолько великие, что даже сам дьявол их развлекает, но даже не догадываются, что они развлекают меня. Это как осточертевший Нетфликс. Отвратительно, но лучше, чем ничего. Понимаешь?

- Понимаю, - искренне посочувствовал Михаил.

- Я сам пострадал от собственного греха, придумав капитализм, чтобы вас уже наконец начало тошнить от денег, и вы перешли к грехам поизысканней, поблагородней, но, даже получая власть, влияние и деньги, вы все равно остаетесь помешаны на деньгах. Все перевернулось с ног на голову. Если раньше людям нужны были деньги для широких душевных грехов, то сейчас они готовы на любые грехи ради денег. Ради самой этой дрянной субстанции. Она и есть тупик, и есть конечный результат. Человеческие души больше не звенят страстями. Добро не борется со злом, ничто не терзает человечий дух, кроме писклявого комара тревоги. Но если прислушаться к его мерзкому писку, то можно услышать стенания о деньгах. И больше ни о чем другом. Если покажется, что слышишь другое, прислушайся получше, в конечном итоге услышишь одно. Это и есть настоящая одержимость, но такой узколобой одержимости даже я не рад. Ваши мелочность и теснота ума – истинное зло, которое обернулось против меня. Благородные грехи остались только в книгах и фильмах. Когда чистая душа в ослепительной иллюминации борьбы добра и зла внутри себя все же идет на грех. Хотя бы не чужими руками приносит мне жертву, а своими собственными. Или хотя бы встретится с тем монстром, с убийцей, кто тебе эту жертву за большие деньги организует. А сейчас ты видел расценки в даркнете?

- Нет, - честно признался Михаил. – Никогда этим вопросом не задавался.

- И даже встречаться ни с кем не надо, не смотреть в глаза тому, кто будет причастен к твоему греху. Просто крипту перевел – и нет человека. Вот от этого страшно становится, какую дефляцию переживает человеческая жизнь, Миша. Даже мне страшно. Я не понимаю, почему не страшно вам.

Голос глубоко вздохнул.

- Хотя все я понимаю. Вам бояться нечем. Вы не заметили, как даром отдали души мне. Но это говно, прости господи, мне уже самому не нужно. Они, видите ли, мешают вам идти по головам, испытывать стеснение и скромность, мешают экспериментировать и получать от жизни все, мешают отстаивать личные границы, видеть во всех абьюзеров и получать от психологов разрешение на то, чтобы быть мудаками.

Михаил молчал. По большому счету от того, что не эти слова он ожидал услышать от дьявола.

- Ладно, Миша, прости, - вздохнул голос. - Занесло меня немного. Накипело, понимаешь?

- Очень понимаю, - охотно кивнул Михаил.

- Сам-то чего к психологу не пошел?

- Так он это… Опять меня на работу отправит. А если не захочу, надрессирует так, что захочу. В общем, по-любому ввинтит меня в твой капитализм и заставит вертеться. А я устал. Меня уже тошнит от этого всего. Понимаешь?

- Очень понимаю, Миша, - обреченно ответил голос.

- Знаешь, - начал Михаил после затянувшейся паузы, - ты когда говорил о господах, я понял, что почти не отличаюсь от них. Хоть я никого не убивал, но во мне так много ненависти и злобы. Порой кажется, что я только из них и состою. Я ведь на мгновение всерьез задумался, чтобы отдать бабку в жертву. А если задумался, то наверняка бы и смог, если б еще хорошенько подумал. А коли ее смог бы отдать, то и любого другого, получается, мне ничего бы не стоило убить. Ведь говорят, что дальше – легче.

- Это значит, что есть в тебе еще душа, - ответил голос так, если б улыбался. – Потому что, когда ее нет, то и чувств уже никаких нет. Хоть продают ее как раз для того, чтобы напиться чувствами досыта. В этом и подвох. Все это хорошо знают, но все равно идут на сделку. И в твоих злобе с ненавистью как раз отличие, а не сходство с господами. Они если убивают или мучают, то уже давно не из чувств, а из надежды испытать хотя бы их тень, и уже не важно, каких именно.

- А то, что тебе совестно, что ты бабку свою ненавидишь, так это просто смешно, Миша, - продолжил голос. - Раз уж исповедоваться предо мной решил, я тебе вот что скажу. Врач порой так ненавидит своего больного, что так бы и покромсал его прямо на кушетке в кабинете. Но все ж спасает его. Или на скорой едет и думает: хоть бы уже померла эта ипохондричка, которая его бедного каждую ночь вызывает. Но приезжает, смиренно выслушивает весь ее истерический бред и уезжает, где-то глубоко сквозь ненависть жалея ее и желая здоровья. Он может так же ненавидеть свою работу и мечтать об островах, как и ты, Миша. И сильно огорчаться, что недостаточно продажный для того, чтобы хорошенько продаться, и что порыв спасать сильнее всего. Не важно, какие силы пытаются сквозь тебя прорваться в страстях. Важно - какие в итоге оборачиваются деяниями.

- Иль убийца, - подытожил голос, поблескивая красными струйками. – Сколько ни будет размышлять, все равно убьёт.

Оба снова замолчали.

- Не подскажешь, сколько у нас еще времени осталось? – спохватился Михаил.

- Минут пятнадцать еще есть. А что? – полюбопытствовал голос.

- Хотел на тебя взглянуть, - улыбнулся Михаил, всматриваясь в красные волокна призрачного света.

- При всем желании, Миша, тебе нечем глядеть на настоящего меня. Нет у людей такого органа, который меня хоть немного мог бы воспринять в чем мать родила. Даже описать не смогу. Тут я бессилен, не обессудь. Но вот принять любой угодный тебе облик – легко. Хоть рогатого с красными глазами, как меня везде рисуют, хоть этого твоего Шаляпина.

- А давай, - рассмеялся Михаил, но тут же вскрикнул, отскочив назад.

- Нет-нет, не первого! – тут же уточнил он. – Второго.

- Надо быть конкретнее в своих желаниях, - посоветовал ему уже вылитый Прохор.

- Ну вот, хоть руку смогу тебе пожать напоследок, - довольно улыбался Михаил.

Прохор деловито осмотрелся и потер подбородок.

- А ну ложись, - решительно скомандовал он.

- Что, пора уже? – спросил Михаил с риторическим смирением.

- Чего пора? – не понял Прохор.

- Ну… Душу изымать.

- Да нет же! – отмахнулся рукой Прохор. - Говорю, пятнадцать минут еще наши.

Михаил послушно лег.

- А теперь закрой глаза. И не открывай! – пригрозил Шаляпин. – Расслабься.

К своему удивлению, Михаил расслабился мгновенно, как еще ни разу в жизни. Ему подумалось в этот счастливый момент, что такая легкость способна посетить только истинно свободного человека, которому уже ничего не принадлежит, кроме момента. Даже собственная душа. Видимо, так она с ним прощалась: испуская последние лучи. И она же эти лучи чувствовала. Что будет, когда душа перестанет мне принадлежать – думал Михаил. Наверно, не будет больше никакого счастья, как и других душевных чувств. Да и не было у меня ничего всю жизнь, кроме недовольства. Хоть под конец испытал что-то светлое. А то, к чему только прикоснулся, с тем не так горько прощаться.

Михаил внезапно обнаружил себя сидящим за столом, накрытом белой скатертью с пастельными изображениями толстых, мордатых котов, пушистых и очень наглых. Коты возлегали в полевых цветах и смотрели своими демоническими глазами Михаилу прямо в душу пронзительным взглядом Алистера Кроули. На столе стоял чайный сервиз во всевозможных рюшах, какие только способен выразить фарфор, и напоминал фантазию ветренной и до слащавости романтической девицы.

- Поздно спохватился, но какой может быть душевный разговор без чая? – напротив сидел довольный, воодушевленный Прохор.

- Разве что с водкой, - усмехнулся Михаил.

- Фу, - поморщился Шаляпин. – Мерзость какая, - но тут же вернул лучезарную улыбку и разлил чай по чашкам.

- А где это мы? – спросил Михаил, оглядывая светлую комнату с открытыми настежь окнами и развивающимися от ветра прозрачными белыми шторами. Вместе с порывами ветра в комнату залетали искрящиеся в солнечных лучах снежинки, словно в окна то и дело врывалось само волшебство, сама сказка – настолько было красиво. Холод, однако, не ощущался.

- У тебя в голове, - ответил Прохор.

- Но у меня в голове нет таких скатертей и чашек, - возразил Михаил.

- А это я свои прихватил, - отхлебнул чай Шаляпин и зажмурился от удовольствия.

- Знаешь, Миша, я вот поговорил с тобой и понял одну вещь, - продолжил он. – Как ужасно я выгорел с этим чертовым капитализмом. Вот так бывает. Сидишь в болоте и уже не замечаешь этого. А потом поговоришь с кем-то, посмотришь на себя со стороны, и только удивляться остается, как ты сам не замечал такой очевидности. Значит, как меня это болото поглотило, что я его как данность принимаю. Я уже не помню, когда меня новые идеи посещали. А ты мне прямо творческий поток открыл.

- Будешь новое зло творить? – спросил Михаил.

- Пренепременно буду! Пуще прежнего! – вдохновенно ответил Прохор. – Но с капитализмом будем завязывать. Эта дрянь даже меня поразила, как черная плесень.

- Не могу сказать, что рад оказаться твоей музой, - в растерянности почесал голову Михаил, - но за тебя чисто по-человечески - рад.

- Мы с тобой вот как поступим. Когда все закончится, ты себя ни в чем не сдерживай. Если захочешь кому-то рассказать о нашей встрече – говори во всех подробностях. Это вовсе не обязательно, но я знаю, что тебе захочется, - довольно улыбался Прохор. – Все любят рассказывать о встрече со знаменитостями.

- Хорошо. А зачем, если не секрет? – полюбопытствовал Михаил.

- Будем с тобой рушить капитализм, Миша, и готовить почву для нового общественного строя. А вот какого – это уже скорее сюрприз, чем секрет.

- Но я-то не знаменитость в отличие от тебя. Кто меня будет слушать?

- Не переживай, - ответил Прохор с мечтательной уверенностью. - Каким бы ты ни был шизом или ноунеймом, людям все равно интересно слушать истории о встречах со мной. Моей популярность хватит нам на двоих. История творится не политиками, как вы наивно привыкли думать, а зернами идей в головах масс. Главное – посеять, а дальше можно только наблюдать, как они прорастают.

- Меня все еще волнует один вопрос, - продолжил Михаил. – Альберт Аврамыч настаивал на жертве, но я от нее отказался, однако встречу с тобой получил. И, видит бог, не желал я, чтобы те двое передо мной скончались столь скоропостижным образом. Выходит, они все же на мой счет запишутся? Или как?

- Ой, Миша, вот ты сейчас все испортил своей мелочной капиталистической мыслью, - поморщился Прохор. – Я тебе запрещаю бояться в моем присутствии. Такой светлый момент омрачил. Нет у твоей души никакого счета. Выкинь из головы это бред. Ты их в лицо-то не видел. Как ты можешь быть повинен в их смерти? А уж если твой одеревенелый ум привык искать виноватых, то сам всевышний мне тебя послал. Он и виновник торжества! - громко рассмеялся Прохор, и от его звонкого смеха по комнате хрустально-золотистой пыльцой еще проворней закружили снежинки. Было в их очаровательном блеске что-то ослепительно яркое, но все же неуловимое. И Михаилу сделалось больно на душе. То ли от красоты, то ли от какого-то понимания, что случилось с ним, но пока не выразилось в словах. А, может быть, никогда не выразится.

- Считай, что нам с тобой повезло, - налил себе еще чая Прохор. – Господа уже заняли ложу и томились в ожидании, когда те двое откинулись. А господа ох как не любят промедлений. А отмены выступления они и вовсе не прощают. Поэтому ты своим появлением спас ситуацию. А точнее – Альберта Аврамыча и всю его богадельню. Он, конечно, очень расстроился, что тебе свидание со мной вот так просто досталось – без жертв. Но ему ничего не оставалось делать. Иначе жертвой пал бы он.

- А в чем же повезло тебе? – спросил Михаил.

- Ты первый человек за всю мою многовековую жизнь, который пришел ко мне не как к машине по исполнению желаний, а как к живому существу, пусть жестокому и мрачному, пусть со слабым, но все же желанием хоть немного понять меня. Не ради выгоды и наживы. А просто. По-человечески. Ты единственный, кто, по сути, спросил, как у меня дела, каково мне, что со мной такое творится, что меня стало трудно вызывать. И плевать, что на меня наложился образ твоего отца, не самого доброго и светлого человека, с которым ты так и не успел поговорить по душам. Если в современном мире есть кто-то, кто хоть немного искренне интересуется твоими делами, куда ты пропал, почему не отвечаешь на звонки, - это большая редкость и большое счастье.

- Ты только вообрази! – возмутился Прохор. - Я самое эгоистичное существо во вселенной, воплощение эгоизма. И хоть бы раз кто-то предложил просто поговорить. Нет же! Все только норовят продать мне то, что и так давно мое, но даром уже не нужно. Хоть теперь обратно продавай людям души. Только они им самим тоже не сдались.

- Ты прав, - с грустью согласился Михаил. – Я вот что понял, пока с тобой общался. Все это время, до нашей встречи у меня была душа, но я, грубо говоря, совершенно не знал, как ей пользоваться, не чувствовал ее. Вероятно, прежде чем ее изъять, ты вывел ее на поверхность, обнажил ее. Даже мои желания просто копипастились из инфопространства в голову. Я не понимаю, как я жил все это время, какими автоматизмами. А жил ли я? Или запрещал себе жить, думая, что жизнь бывает только на шикарных островах? Но беседа с тобой все изменила. Только вот души у меня теперь не будет. Я не жалуюсь, просто это мне напомнило историю про кувшинчик и дудочку, - рассмеялся Михаил. – А ведь я ничем не отличаюсь от большинства. Те, кто не дорожат душой, просто не чувствуют ее.

- И это их не оправдывает, - сердито звякнул чашку о блюдце Прохор.

- Ничуть, - ответил Михаил.

Оба в молчаливом забвении охотно поддались гипнозу сверкающих снежинок. Они кружились в солнечном вихре, разлетаясь каждая по своему неведомому пути. Какая-то умудрялась обратно залететь в окно, другая в долгом обворожительном блеске металась по комнате и падала на пол или украшала стол в завершении своего танца, третья же опускалась в горячий чай и бесследно таяла.

- Знаешь, Михаил, - прервал тишину Прохор, - у нас есть одно экзистенциальное общее – мы оба устали, по сути, от одного и того же. Я свою усталость описал достаточно откровенно и подробно. Ты же свою не вполне осознаешь, но она состоит из того, что ты прекрасно видишь, как в твоих реалиях нет смысла желать чего-то другого, кроме денег. А желать их – такое скучное занятие, что скучнее – только иметь их и устать от них. Поэтому твоим первым порывом было прекратить всякие пляски вокруг золотого тельца и уйти в заслуженный отпуск, но все подпортили сложности на пути ко мне. Они вызывали у тебя вопросы один за другим. И только встретившись со мной, ты наконец понял, что тобой на самом деле двигало.

И снова повисло молчание.

- Можно еще вопрос? – спросил Михаил.

- Думаю, успеем, - невозмутимо глянул на часы Прохор.

- Ты часто и совершенно спокойно упоминаешь бога. В каких ты с ним отношениях?

- А это уже слишком личный вопрос, Миша. Скажу только одно. Сколько и чего бы ты или кто другой ни думал – это все будет неверно. Вот как я не могу показать тебе себя настоящего – ты не увидишь. Точно так же никто не способен постичь наши, как ты сказал, отношения, - рассмеялся Прохор. – Не хватит на это человеческого ума. А даже если б и хватило, я, как никто, имею право на личные границы.

- И на этом, закончим, Михаил, - добавил он.

- Время пришло. Или ушло. Это уже кто как на него смотрит, - неторопливо рассуждал он, складывая блюдца, чашки и сворачивая скатерть, суетливо осматриваясь по сторонам, чтобы больше ничего не забыть.

- Я готов, - вздохнул Михаил, мирясь с чувством, что не стоит держаться за то, чего так и не постиг, а лишь коснулся.

- Молодец, - протянул ему руку Прохор, крепко пожал и снова громко рассмеялся.

- Ну, всего тебе, Михаил! И доброго, и злого. Желать человеку чего-то одного – все равно что желать бедности, - закинул он на плечо узелок из скатерти со звякнувшим сервизом. – Прощай!

Прохор развернулся и зашагал прочь в тот край комнаты, который особо ярко озарялся солнцем, и не было видно есть ли там стена или что-то, кроме ослепительного света.

- Постой! А как же душа? Или я ничего не почувствовал?

Прохор развернулся, заливаясь от смеха.

- Тебе не смешно? – спросил он. – Ты сам не можешь понять, есть она у тебя или нет. А меня спрашиваешь! Ладно, считай, что я тебя обманул. В конце концов, я отец лжи или кто?

Он отдышался от смеха и добавил с грустью:

- Не нужны мне ваши нищие души, Миша. Устал я от нищеты. Как и ты. Только от другой. Какую тебе не понять. Оставьте меня в покое.

Михаил смотрел вслед уходящему в свет Прохору и ничего не понимал.

Он очнулся в черной цилиндрической комнате, лежа на полу.

Над ним склонялись красный от злости Альберт Аврамыч и побледневший от любопытства ассистент.

- Почему? – вопил уже багровый Альберт Аврамыч, тряся Михаила за воротник. – Почему сделка не состоялась? Отвечай, дрянь!

Охрана взяла его под руки и с трудом оттащила от Михаила.

- Нас закроют! Мне конец! – доносились вопли отчаяния из коридора.

- Что произошло? Почему он не взял вашу душу? Это из-за того, что жертвы не по вашей воле были? Что он сказал? – с азартом интересовался ассистент.

- Он сказал, что сделок больше не будет, - ответил Михаил, направляясь к выходу. – И жертвы напрасны.

- Как так? – спешил за ним ассистент, но его в истерике схватил за халат Альберт Аврамыч.

Михаил направлялся к выходу, и голоса за его спиной постепенно отдалялись. Время от времени он с уже ностальгической улыбкой и необъяснимым теплом оглядывался на этих двух.

- Господа в гневе! – тряс Альберт Аврамыч ассистента. – Министр прямо с саммита летел специально на сеанс! А он не состоялся!

- И, судя по всему, больше не состоится, - кивнул в сторону Михаила ассистент.

- Типун тебе на язык! – пошатнулся Альберт Аврамыч, но его подхватила охрана. – Что за ужас тут сегодня творится!

- И не говорите, - согласился ассистент. – Приборы страшно барахлили и фиксировали черт знает что. То, как будто он снизу пришел, как обычно, то…

Ассистент ссутулился и насторожился, робко указывая пальцем в потолок.

- С самого верха, - шепотом добавил он. - Можете себе представить?

- Да не может быть, - побледнел Альберт Аврамыч. – Такого зверя у нас еще не было.

- Идите сами запись проверьте, - развел руками ассистент. – Там то поочередно, то одновременно - сразу по двум направлениям. И оттуда, и оттуда прям до предела.

- А давай посмотрим, - выпучил на него глаза Альберт Аврамыч.

- Знаешь, господа тоже уверяли, что другое сегодня свечение было. Еще краснее, ярче и гораздо более зловещее, чем обычно, - рассуждал он, взяв ассистента под руку и неспешно, но деловито направляясь в лабораторию.

- С кем же он тогда говорил, если в обе стороны? – спросил ассистент.

- А хрен его знает, - злился Альберт Аврамыч.

- Поди сам с собой! - нервно и громко рассмеялся он собственной шутке. – Ты его видел? Вот ведь полоумный!

- Да обычный отчаявшийся. Просто у вас с ним не заладилось, - со вздохом ответил ассистент и захлопнул за собой дверь.

Михаил шел домой и влюбленно приветствовал каждую снежинку, упавшую ему на пальто. На улице было пасмурно и грязно. В разгар февраля стояла страшная слякоть. Но он впервые не замечал ничего, кроме собственной свободы. И чем дальше он в нее всматривался, тем больше она казалась ему хорошо знакомой. Будто он уже встречался с ней не раз, но очень давно - в детстве.

Следующим утром Михаил не вышел на работу. Он поставил перед собой телефон и включил запись видео.

- Всем привет! Меня зовут Михаил. Я решил продать душу дьяволу, и вот что из этого вышло.

Спасибо всем, кто прочитал эту историю до конца!
Если вам близок мой стиль — мистика, сатира и поиск света в темные времена — буду рада видеть вас в своем Телеграм-канале.
Там я публикую заметки, стихи и сейчас пишу роман.

Данный текст является художественным вымыслом и сатирой. Все совпадения случайны. Автор никого не призывает продавать душу, только если очень хочется в отпуск

- Я хочу продать душу дьяволу, - сразу же заявил Михаил, как только вошел в душный кабинет и поздоровался.

Он аккуратно, едва касаясь, снял пальто и с деловитой брезгливостью стряхнул с него оставшиеся снежинки, чтобы те не посмели таять там, где им не положено, и портить красивую вещь. Пальто и правда было красивым, как и брюки, и ботинки, и сам Михаил. Но до того он переживал, будто что-то может нарушить эту красоту, что первое впечатление о Михаиле быстро уходило во власть его переживаний. И приятная наружность уже воспринималась с трудом, обрывистыми напоминаниями: то очередным дуновением парфюма, то случайно очаровавшим качеством джемпера, то привлекательностью часов.

- По телефону я вам этого не сказал. Как-то подумал, что лучше при встрече, - не без волнения объяснил он.

- Я вас поняла. Присаживайтесь, - указала ему на кресло женщина лет сорока пяти и неторопливо полезла в ящик стола.

У нее были черные стрелки на восточный манер, толстые и неряшливые. Во взгляде читалась рутинная усталость, и дерзкое заявление Михаила на фоне этой усталости прозвучало обыденно и блекло, будто заявка в МФЦ. Тем не менее женщина принялась избегать его взгляда, а в остальном оставалась такой же вялой, неохотной, но приветливой.

- Понимаете, мне уже за тридцать, а я ничего не добился в жизни, - совестно начал Михаил то ли оправдание, то ли исповедь. – Я честно старался. Порой, признаюсь, даже нечестно. Но все без толку.

Он запнулся и со смиренным отвращением посмотрел в хрустальный шар. Что больше его отвращало: собственная слабость или резкий запах женских возрастных духов вперемешку с пылью, - Михаил не мог понять, да и ни к чему. Раз он решился, раз пришел сюда и уже озвучил свое намерение, назад пути не было. У потомственной ведьмы Тамары был хороший рейтинг и отличные отзывы. К тому же, говорят, к ней в свое время обращались самые шишки, еще будучи никем.

- Мне надоело работать в банке, - продолжил он, глядя в старый мутный шар, словно себе в душу. - А если и не в банке – тоже надоело. Вообще не хочу работать, - уверенно сказал Михаил, но тут же огляделся по сторонам, словно озвучил что-то жутко тайное, чего страстно желает каждый, но никогда не произнесет вот так всерьез, без сарказма. Какая-то бесцеремонная, греховная наивность прогремела в этом признании.

- Живу с бабушкой в однокомнатной, - попытался обосновать Михаил столь смелое отчаяние.

- Ни девушку привести домой не могу, ни друзей, и сам уже бабкиным нафталином пропах. А копить толком не получается. Сами понимаете, то-сё, пятое-десятое. Да и копить-то нечего с моей зарплатой.

Чем дальше говорил Михаил, тем добросовестней он себя чувствовал. Ведь откровенно и решительно признаться незнакомому человеку, а главное, самому себе в смелых и отчасти справедливых желаниях не каждый сможет. И Михаил находил в этом какое-то не видимое, но сущее благородство.

- Осточертело мне это все! Я же вижу, как легко некоторым достаются и деньги, и слава, и любовь, и талант, и признание этого таланта. Ведь на кой чёрт нужен этот талант, если он не признан? А чем я хуже? Да ничем. Я не так уж сильно обманывал, так, по мелочи. И бабку свою терплю, лекарства ей покупаю на четверть своей зарплаты. Не надо мне ни власти во зло, ни кроваво-развратного грехопадения. Я просто хочу пожить в удовольствие. И много мне не надо. Хочу поесть вкусно, поплавать да погреться на экзотических островах и не просто, а в роскошных отелях, с красивыми видами и красивыми женщинами. Красоты и покоя хочется, понимаете? И не мимолетной, требующей постоянных забот, а основательной, изобильной. Не считать каждую копейку, не выслуживаться перед свином-начальником, не вставать в чертовы шесть утра каждый божий день, съехать от бабки, а ей хорошую сиделку нанять, - уже не сдерживал он себя ни виной, ни стыдом. Праведное и чистое желание свободы и скромной вседозволенности уже вольно рвалось из его груди. Он даже чувствовал жаркие и такие живые порывы в области сердца, будто оно воспламенилось священным огнем справедливости.

Потомственная ведьма Тамара безропотно слушала, но сквозь старательное и оттого выдающее свою искусственность понимание проскальзывала какая-то нетерпеливость. Будто все, что говорил Михаил, излишне откровенно, неуместно и как будто не по адресу. От неловкости она даже мяла в руках конверт, который уже давно вытащила из стола, и на конверте образовалась уже парочка складок.

- Кто ж знает сколько мне осталось! – начал сбавлять он обороты, заметив неладное. - Да сколько бы ни осталось – мало это все. Что эта человеческая жизнь – да ничего, - Михаил махнул рукой и разве что не плюнул от ощущения ничтожности того, о чем говорил.

- Сколько было потрачено времени, денег, нервов на всякие марафоны желаний, на все эти пляски с бубнами – не работает это все. Не-ра-бо-та-ет. Поэтому я так решил – надо обращаться сразу к…

Он показал пальцем вверх, но вовремя спохватился и с такой же решимостью ткнул пальцем вниз, сколько хватило руки.

- К главному, - подытожил Михаил.

- А сколько ни звал его, не приходит он сам, - лицо Михаила выражало детское недоумение, до того оно имело капризно-расстроенный и нервно-огорченный вид.

- Сколько инструкций ни читал, сколько видеоуроков ни смотрел, сколько виршей, мантр, молитв ему ни пел, сколько обрядов ни проводил – ну не приходит и все. Вы меня простите, но, поскольку я больше никому не верю, и с людьми, какие бы они ни были маги, дел иметь не хочу, все, что мне от вас нужно – это линия связи, пропуск, так сказать. Поэтому мне надо, чтобы вы его вызвали для эконом-тарифа «Прохор Шаляпин», на который мы с вами договорились по телефону, - наконец закончил он.

- Значит, так, - Тамара говорила все с той же приветливой неохотой и деликатно, но настойчиво вкладывала Михаилу в руки конверт. – Вот вам адрес. Идите туда, ко Льву Степанычу на Мясницкий проезд, 16. Часы приема и все остальное – указаны в конверте. Ознакомьтесь, подумайте еще как следует и тогда идите.

- Но как так? – не понимал Михаил. – У вас там было все включено. Да еще и по акции со скидкой 30%. Как раз все, что мне нужно: привлечение легких денег, удачи, поездок на острова, бессрочных отпусков, роскошных отелей и mommy-спонсорок.

- Ну так это у меня, - терпеливо объясняла Тамара. – Вы этот тариф от меня хотите получить?

- Категорически нет, - ответил Михаил. – Я с людьми больше дел не имею. Они все шарлатаны и мошенники – не обижайтесь. Таков уж мой горький опыт. Я даже верю, что вы профессионал, и у вас все получится. Но это до поры до времени и очень ненадежно. Я такой эффект уже знавал не раз. И я понял одно – не хватает человеческой силы для того, чтобы раз – и на всю жизнь. И этому даже есть объяснение. Люди взамен получают что? Деньги. А он – душу. Что деньги в сравнении с душой? Отсюда и эффект: от денег такой же временный и непостоянный, а от души – вечный. А колдун какой-нибудь может и рад принять душу, но на кой черт она ему, когда ему самому деньги нужны? В общем, как ни крути, мне способен помочь только самый главный, - настаивал Михаил.

- Тогда вам нужен не «Прохор Шаляпин», а вызов дьявола, - постепенно раздражалась Тамара. - А у меня такого ни тарифа, ни пакета нет. А если и был, то закончился на Филиппе Бедросыче. Меня потом кремлевские экстрасенсы месяц откачивали.

Ее вид сделался еще более усталым и несчастным. Полное и вялое тело Тамары хрипло, тяжело задышало и закашляло, от страдальческой мимики подводка глубже заползла в морщины и грязно растеклась по ним, а тушь заметными комками обсыпалась на впалые носослезные борозды, так же постепенно тая в кожных испаринах и уходя на дно морщин.

- Половину стоимости я вам верну, - в жалобном раздражении заговорила Тамара.

- Половину? – возмутился Михаил.

- Знаете, что, мой хороший! – встала она и, бесцеремонно взяв Михаила под руку, настойчиво повела его на выход. – Связи тоже - дело не бесплатное.

Михаил хотел было начать скандал, но, подумав, решил, что с ведьмами лучше не связываться, пусть и с немощными.

- Ишь какая ослабленная, а деньги берет, – злился Михаил, но смиренно шел домой.

Следующим же вечером сразу после работы он отправился на Мясницкий проезд ко Льву Степанычу с настоятельной просьбой вызвать дьявола по известному тарифу. Михаил был полон решимости и еще больше укрепился в своем намерении.

Там он снова излил душу, но делал это уже уверенно и складно, без всякой неловкости. Его уже не раздражал душный кабинет и очередной морщинистый шарлатан. Да пусть даже и не шарлатан, но слабак, не обладающей той силой, которая действует сразу и наверняка. Слабак, который будет тянуть из тебя деньги до последнего в обмен на легкое прикосновение к мечте, а не на мечту длинною в жизнь. Пока Михаил говорил, его посещали страшные мысли о том, что еще немного, и его пока еще свежее и миловидное лицо станет таким же сморщенным и землистым, и надо бы поторопиться. Ведь что такое человеческая жизнь? Да ничего.

- Дело вот какое, голубчик, - обреченно вздохнул Лев Степаныч, нервно взял колоду в руки и тяжелым, глухим звуком постучал ей о бархатный стол. – Я теперь тоже таким не промышляю. Честно скажу: могу черта мелкого к тебе привязать, беса помощником определить, но с их начальством я завязал. И возвращаться не собираюсь. Мы и так с ним обоюдовыгодно разошлись, но стоило мне это страшного. Вспоминать не хочу, - поморщился Лев Степаныч, но тут же лицо его просияло энтузиазмом. - Могу даже тебя к бесовскому клану прикрепить. Это, кончено, выйдет дороже, но зато эффективнее и надолго хватит. И дела в гору пойдут. Не пойдут, а взлетят.

- Да что это у вас за чертова поликлиника, чтобы меня к ней прикреплять? – возмутился Михаил. - Я свое намерение озвучил ясно и на меньшее не согласен. И дел мне никаких не надо: ни чтоб они шли, ни летели. Я хочу избавиться от всяких рабочих дел. Я жить хочу, а не дела делать. Как вы все не поймете?

- Тогда вот вам адресок, - Лев Степаныч подвинул к нему листок красной приятной на ощупь бумаги, сложенный вдвое. – Там помощь не гарантирую, но навести смогут куда надо.

- Да вы издеваетесь надо мной! – не выдержал Михаил. – В самом деле поликлиника! Один к другому пинает, а вылечить не могут.

- Понимаю ваше возмущение, - закивал Лев Степаныч. – Но вызвать самого главного – дело непростое. Не каждый к нему доступ имеет. И не всякий, кто имеет, способен его долго удержать. Всё точь-в точь, как и в человеческой власти: сегодня у тебя есть нужные рукопожатия, а завтра нет. Оттого мы вас и пинаем, как вы выразились, что не лукавим, а говорим как есть. А вызвать черта лысого и выдать его за дьявола это я вам прямо сейчас могу устроить. И ведь вы не отличите, только по результату и узнаете, что обманул я вас. Но я на помощь вам иду и даю нужный контакт – чем располагаю, - развел руками потомственный колдун Лев Степаныч и содрал половину суммы, не отставая от потомственной ведьмы Тамары.

Долго еще Михаил ходил по спиритическим кабинетам, и все они как один были душные, пыльные, пропахшие то ли старыми свечами, то ли маслами, то ли парфюмами тех, кто их содержал. Кабинеты были темные и светлые, просторные и тесные, богатые, даже роскошные, и бедные, но во всех них чувствовалась человеческая немощь, которую, как ни наряжай, чем ни обвешивай, она таковой и останется. И вся эта горькая надежда, что оставляли после себя ведьмы, колдуны и прочие экстрасенсы напоминала грим на покойнике – последнюю попытку даже не придать ему жизни, а оставить канцелярскую печать того, что она когда-то в этом теле обитала, но ушла навсегда.

Так прошел месяц. Сумма, скопленная им на преображение жизни мельчала. Михаил изрядно утомился, но всякий раз получал в ответ лишь «это не так просто, как вы думаете», «это все сложно» и новый адресок. К нему в голову впервые начали закрадываться сомнения в том, что решить его вопрос напрямую с тем, кто единственно может его решить раз и на всю жизнь, не представляется возможны. Но как же все те, у кого получилось добиться оглушительных богатств, или сумасшедшей славы, или блестящего гения, а то и всего сразу? Как же они?

Постепенно страстное желание иметь красивую жизнь непременно в комплекте с легкостью и беспечностью тоже обрастало сомнениями. «А может не нужна она мне?», - думал Михаил и прислушивался к своему нутру. «Нет, нужна. Конечно нужна», - убеждался он. Но чем дальше, тем больше он возгорался страстью к совершенно другому вопросу: почему так сложно вызвать дьявола? Теперь он уже смотрел в сети не острова, не яхты, не отели, не виллы и даже не женщин чуть старше себя, каких предпочитал. Все, что его волновало, - это почему так сложно продать душу тому, кто якобы эту сделку спит и видит, почему так сложно к нему воззвать, достучаться, и в каком таком тайном сговоре все эти ведьмы и колдуны.

- Да к черту острова! – проснулся он ранним воскресным утром и впервые в жизни заговорил сам с собой. – Но вот до тебя доберусь! Я тебя из-под земли достану!

Он вскочил и нервно, одержимо стал одеваться.

- Принципиально! – неожиданно громко воскликнул он.

- Миша, с кем это ты там собачишься? – проскрипел с кухни тяжелый, протяжный голос. – Я тебе тут оладий нажарила, идем кушать!

Впервые за много лет он не укладывал волосы, не расчесывал брови, не подбирал наряд, а не глядя накинул на себя то, что попалось под руку.

Михаила уже не раздражал запах горелого нерафинированного масла - бабушка, видимо, по старой привычке предпочитала готовить на нем. Не отвращал запах старости, которая неизбежно, хоть и медленно, издалека подкрадывалась к Михаилу. Его больше не выводило из себя то, что из-за забывчивости или вредности бабушка готовила то, что он ни за что не станет есть, а лишь в ужасе побежит спасаться от одних только видов и «ароматов» в атмосферную, эстетичную кофейню возле дома, которая приятно убаюкивала приличием и где подавали раф на миндальном, кето-чиабатту с диким лососем и яйцом-пашот, и другую культурную еду. А еще там всегда была достойная публика.

Одержимость болезненно назревшим вопросом придала Михаилу столько сил, что он не позавтракал ни дома, ни в кофейне, а сразу направился по последнему адресу. Сделать последним решил его сам Михаил, поклявшись себе, что без разговора с дьяволом он оттуда не уйдет.

На этот раз Михаил попал не в кабинет, а в огромное пространство, в прямом смысле этого слова – подпольное. Вход был неказистым, за несколькими ветхими дверьми аварийного здания, соединяющими их сырыми коридорами и лестницами, которые в свете старых ртутных ламп уходили все глубже под землю.

- Вы поймите, Михаил, - вспоминал он слова последнего медиума, у которого был днем ранее. Михаил был разгневан и почти не слышал, что тот ему говорил, но сейчас сказанное само всплывало в голове.

- Редкий экстрасенс, пусть даже не для себя – для клиента, может вызвать дьявола так, чтобы потом не поплатиться за это здоровьем тела и души. От одного до пяти раз. Как правило, этого хватает, чтобы потом больше не работать самому и своим детям, но при этом не уподобляться заказчику и не просить дьявола о благах, а часто с худым здоровьем доживать свой век в магически защищенном от воров и налогов достатке, который, разумеется, обеспечивают клиенты, а не дьявол. Поэтому вызовом лукавого занимаются целые организации, общества людей, где их не один, не два, не десять, а очень много. Так вот кроме них вам никто не поможет. Но, должен признаться, там и плата за услугу не всегда обходится деньгами. А если только деньгами, то не знаю, потянете ли вы. Впрочем, это вы уже с ними будете договариваться.

Спускаясь по мрачным коридорам, Михаил чувствовал, как ярость утихала. На душе становилось ровно и спокойно. Впервые за все время он чувствовал, что по-настоящему близок. И вот наконец последний коридор, красная дверь с невзрачным символом, которому Михаил не придал никакого значения. Он уже устал от деталей, меток, пентаграмм, заклинаний и среди всей этой мишуры выделял теперь только основное «красная техническая дверь с серым символом» - строго сориентировался он на описание медиума. Да и в тусклом свете навязчиво мерцающей лампы сложно было разглядеть что-то мелкое и серое.

Справа от двери Михаил заметил потертую металлическую клавиатуру, развернул мятый листок не приятной на ощупь бумаги и ввел длинный код.

Дверь открылась, и Михаила встретил человек не в черных пыльных одеждах, в какие обычно любят рядиться потомственные ведьмы и колдуны, не способные наколдовать себе даже чистых вещей, к которым не прилипнет ни одна светлая нитка или волосок, так предательски выдающая, что перед тобой простой смертный. В этот раз Михаила встретил человек в очках и белом халате, похожем на медицинский.

«Понятно, - усмехнулся про себя Михаил. – Тайный заговор этих экстрасенсов, которых очевидно я уже достал, в том, чтобы просто отправить меня наконец в психушку». Пока эта мысль пролетала сквозь голову Михаила, за спиной человека в халате такие же, как он, провезли кушетку с полностью закрытым черной тканью телом. Судя по очертаниям, это было именно оно. Увиденное Михаилу не понравилось, но не остановило его.

Человек не спросил ни имени, ни фамилии, а лишь сухо поздоровался и равнодушно сказал: «Пойдемте». Михаил на всякий случай представился, но человек все так же холодно ответил, что все готово и торопливо направился по очередному коридору.

Новый коридор явно отличался от всех тех, что остались за красной дверью. С обеих сторон не стены, а сплошь двери из черного, до блеска отшлифованного стекла, с беспросветной надежностью что-то скрывающего.

«Нет, это явно не психушка, - размышлял про себя Михаил, находя в этом безбожно люксовом хайтеке что-то жестокое и бесчеловечное. – Но вполне возможно, подпольная операционная, судя по той массе на кушетке, уж больно похожую на человеческую. Значит, решили пустить меня на органы».

Проводник в белом халате приложил ловко возникшую у него в руках карточку к одной из дверей, и та зловеще-бесшумно открылась. Человек остался в коридоре, а Михаил вошел в очередной кабинет и приготовился услышать заезженные фразы, но вдруг поймал себя на ощущении отсутствия всякой духоты и запахов. За большим столом сидел мужчина лет сорока. Он был одет и причесан не по-современному изысканно и утонченно, но скромно. Можно было подумать, что он в театральном камзоле. Но в любом, даже самом добросовестно сшитом сценическом костюме, чувствуется небрежность не столько от самого костюма, сколько от его временного соприкосновения с актером, который тоже, как ни будь талантлив, все равно не в силах скрыть эфемерности своей роли. Здесь же все ощущалось достоверно, взаправду.

- Здравствуйте, Михаил, - не поднимаясь с места, поприветствовал он гостя, но сам не представился. В его голосе и взгляде, особенно во взгляде, была та тень, какая обычно встречается в глазах хорошего, но нисколько не сочувствующего доктора, когда тот сообщает больному о неизлечимости и роковой природе его недуга. Тень холодная, невозмутимая и строго приказывающая быть всему на своих законных местах: и болезни, и тщетным, больше ритуальным попыткам ее исцелить, и больному, и самому доктору, и жизни, и смерти.

Чем больше Михаил смотрел в глаза мужчины, тем ярче ощущал не человека, а некую силу, что за ним стоит.

- Медлить не будем, сразу к делу, - распорядился мужчина. – Я осведомлен о вашем запросе. Вы находитесь в том месте, где заключаются интересующие вас сделки.

Его явно что-то торопило, и тем самым слегка раздражало, хоть он и неплохо это скрывал. Будто нарушился тот самый порядок законных мест всего и вся, что царил в его голове и, возможно, в жизни. Снова напомнил он Михаилу доктора, который оказался недовольным чудесно и бесцеремонно исцелившимся пациентом или же наоборот необъяснимо скоротечным его уходом, вопреки логичному исцелению. Но при этом Михаил чувствовал себя не больным, а самим внезапным обстоятельством.

- Вы наверняка много слышали из интернет-баек, что многие знаменитости и влиятельные люди ради успеха пошли на жертву. Это так. Но речь не об их душе. Видите ли, Михаил, чтобы призвать того, кто эту душу у вас купит, нужно много особого рода жизненного электричества, если назвать его грубо, но понятно. Это, как если бы вас вызвали, скажем, на северный полюс для какого-то важного дела. Одна только дорога и снаряжение стоили бы уйму средств. А ведь вас надо где-то разместить, накормить, и не просто, а как дорогого, уважаемого гостя. И только потом мы можем считать отдельно награду за это самое дело, ради которого вас вызвали в такую даль. Ежели вы будете своими силами туда собственной персоной добираться, то на это большая часть вашей награды уйдет. И что в итоге? В итоге вы будете разгневаны и проклянете всех и вся, кто вам это затеял. Так вот считайте, что необходимая жертва – это приличные командировочные тому, кого мы будем вызывать для вас в такую даль, как наше измерение. А вот ваша душа уже послужит ему основной наградой. Понимаете?

- Так что за жертва? – устало-обреченным голосом спросил Михаил в ожидании круглой суммы, подсчитывая в уме стоимость квартиры и старенького опеля.

- Жизнь дорогого вам человека, - ответил мужчина, и в его голосе прозвучала та сладкая власть судьбоносности, будто вся его деятельность сводилась к этой фразе и к тому, с каким могуществом он ее объявлял.

- И снова вы издеваетесь, - Михаилом стремительно овладевала злость.

- Но мы навели о вас справки, - с театральным огорчением сообщил мужчина, - и осведомлены, что вы буквально ненавидите всех. И нет никого на свете, кто был бы вам хоть сколь-нибудь дорог. В таком случае на роль жертвы подходят родственники, - с неохотой смирился он.

- Тогда вы должны быть в курсе, что у меня нет никого, кроме бабки. А ее я, видит бог, ненавижу больше всех, - Михаил уже был в том состоянии, когда правда выходила из его уст с легкостью и свободой, подобной дыханию.

- Что ж, - коварный доктор прищурился, изображая довольство, и нервная улыбка вырвалась в дрогнувшем уголке его губ. – Могу порадоваться за вас. Ведь ее смерть принесет вам только облегчение. Выходит, все складывается как нельзя выгодней.

- Ну уж нет, - Михаила буквально распирало от ненависти ко всем этим бесконечно многоходовым коррупционно-капиталистическим схемам, которые, подобно паразиту, въелись даже в те сферы бытия, где он надеялся найти от них спасение ценой своей души. Ведь его обманывал еще не сам дьявол, а всякая мелкая утонченно наряженная, манерная тля, монопольно осевшая на дьявольском образе.

Взгляд Михаила, очевидно, принял такой дикий вид, что доктор поменялся в лице и вжался в спинку кресла. Он искренне недоумевал, в чем дело, ведь к его разочарованию все шло легко и совсем не драматично.

- Моя ненависть к бабке не дает ни мне, ни уж тем более вам распоряжаться ее жизнью, - свирепел Михаил и думал, как изысканно изматывающе устроено то, где люди от огромного отчаяния ищут спасение от самых жестоких мытарств, гораздо более жестоких, чем желание не работать и беззаботно отдыхать.

«Истинное зло, - думал Михаил, - сколько великолепия в этой въедливой мелочности, в этом растянутом кровопийстве, в этой мнимой иерархии, что вся суть изощренный паразит. Мое почтение, отец лжи!»

- Что вы себе позволяете? – возмутился доктор. – Мы с вами на деловой встрече. Держите себя в руках!

- Да я сейчас тебя в жертву принесу! – бросился на него через стол Михаил, но тот чудом увернулся и неуклюже, унизительно для человека в элегантном камзоле с грохотом упал со стула.

В эту же секунду открылась дверь. Вошел ассистент в белом халате. За ним следом влетела охрана и схватила Михаила.

- Альберт Аврамыч, - растерянно, запыхавшись, выпалил ассистент и с недоумением посмотрел на озверевшего Михаила. – Господа ожидают. Медлить нельзя.

Альберт Аврамыч совсем не элегантно, кряхтя, поднялся и несколько секунд всеми силами с чем-то отчаянно боролся, стреляя глазами то в Михаила, то в озабоченного ассистента.

- А черт бы с вами со всеми! – кричал он, яростно размахивая руками и багровел. – Ведите его на сцену!

Охрана тут же отпустила Михаила, и ассистент выдал уже знакомое «пойдемте».

Михаил едва поспевал за белым халатом все по тому же глянцевому коридору, а вслед за ними синхронным строем шагала охрана и семенил Альберт Аврамыч.

- Сейчас состоится то, ради чего вы сюда пришли, - объяснял ассистент.

- Не уж-то увижусь с самим дьяволом? – уже нездоровым смехом хохотал Михаил.

- Именно, - подтвердил ассистент.

- Прекратите ваш отвратительный гогот! – возмутился Альберт Аврамыч. – Вы обязаны преисполниться трепетом! Уважением в конце концов!

- Но я не давал вам согласия на бабку! – чуть снова не напал на него Михаил.

- Да черт с вашей бабкой! – защищался от него Альберт Аврамыч, прячась за охрану. – Кому сдалась эта карга!

- Сейчас мы пригласим вас в комнату, где и произойдет долгожданная встреча, продолжил ассистент. - Там не будет никого. Только вы и он. Отводится ровно час на озвучивание желания во всех подробностях и, так сказать, оформление души в собственность его величества. Вы можете делать это вслух или… В общем, сориентируетесь по обстоятельствам. Затем дверь откроется, и вы будете вольны отдаться во власть своим желаниям. Прошу вас, сосредоточьтесь. Не каждому даже горячо желающему выпадает такая возможность. Не упустите свой шанс.

Они уперлись в конец коридора, и ассистент с волнительным выдохом приложил карточку к заветной двери, которая отличалась от всех остальных тонким темно-красным обрамлением. Она открылась медленно и бесшумно, продемонстрировав всю свою толщину и тяжесть.

- За вами будет наблюдать группа медиков через затемненное стекло. Если вам станет плохо, сеанс тут же прервется, и вам окажут всю необходимую помощь, - бегло объяснял ассистент.

- Такую же, как тому бедняге под черным покрывалом? – усмехнулся Михаил.

- Это был редкий и непредвиденный случай, - честно глядя в глаза, ответил ассистент с обидой будто на самое страшное обвинение: в безответственности и непрофессионализме. – Сами понимаете, в этой комнате происходит встреча с главной потусторонней силой. Не каждый способен такое вынести. Случается, что люди не выдерживают уже на подступах. Но, уверяю вас, это крайне редкие случаи. Обычно все проходит без инцидентов.

- А с чего вы взяли, что я смогу? – прищурился Михаил.

- Ваши показатели говорят о том, что сможете, - ответил ассистент. – Да и замотивированы вы очень даже хорошо.

- Вы и показатели мои успели раздобыть, – усмехнулся Михаил.

- А чего их добывать, - пожал плечами ассистент. – На входе сканер стоит. Да и последний раз вы анализы в поликлинике сдавали два года назад.

- Да если б там стояли такие сканеры, как у вас, может и чаще бы здоровье проверял, - брюзжал Михаил.

- Хватит тут разглагольствовать! – не выдержал посторонних разговоров Альберт Аврамыч.

– Или заходите уже, или уходите вовсе! – пригрозил он, но на второй части угрозы выдал себя нервным волнением.

- Здоровью вашему можно только позавидовать, как и рвению. Хотя второе, знаю, случается не от хорошей жизни, - поторопился ассистент. – Так что прошу.

Он жестом пригласил Михаила в комнату, сверкнув в глазах азартом и воодушевлением, какие без всякого сомнения свидетельствовали - ассистент будет в группе наблюдающих медиков.

Михаил шагнул за порог.

- Ну, с богом! – на автомате прошептал он, сжимая кулаки.

- Удачной вам сделки! – пожелал ему ассистент, взглянув на него с робким восхищением, с каким обычно смотрят на смельчаков.

Дверь закрылась. Михаил огляделся по сторонам, обнаружив себя в цилиндрической комнате с высоким потолком, достаточно просторной для одного человека. Все то же черное глянцевое, но ничего не отражающее и не пропускающее стекло. Тусклый красный свет в виде двух окружностей по линиям пересечения стен с полом и потолком словно подчёркивал форму комнаты. Оглянувшись, Михаил заметил, что дверь настолько плотно прилегала к стене, что буквально слилась с ней. Он собрался с мыслями, с духом и не нашел в себе ни капли страха, лишь решимость и предвкушение, столь торжественные, какие он последний раз испытывал в детстве.

- Здравствуй, Михаил, - послышался спокойный, приятный голос. А приятен он был тем, что от его звуков ничего не рисовалось в воображении. Сложно было представить, кому бы этот голос мог принадлежать, как и сложно понять, откуда он доносился: извне, изнутри или еще из какого-то неведомого измерения.

Михаил на мгновение оробел, но чувство торжества воспламенилось еще больше в его сердце, и в этом пламени сгорел всякий страх, всякий стыд. Михаил поздоровался в ответ.

- Ну что Михаил, времени терять не будем? Активирую Прохора Шаляпина? – все так же обезличено перешел к делу собеседник, и комната озарилась тонкими струйками красного света, как бы показывая готовность говорящего к сделке.

- Постой! - заволновался Михаил.

- Каково же твое желание? – спросил голос, и Михаил уловил в нем нотку скуки.

- Я просто хочу поговорить с тобой. По душам, - неожиданно для самого себя ответил Михаил, и чувство праздника разлилось у него в сердце вдохновенным жаром. - Пока она у меня есть, - с усмешкой добавил он. - Но хочу, чтобы ты был со мной честен. Без всяких твоих дьявольских уловок, по-настоящему, предельно. Взяв за основу не твое, а мое представление о честности. Обычной человеческой честности.

Световые струйки медленно сложились в едва уловимое подобие духа. Оно приблизилось к Михаилу, словно с намерением рассмотреть поближе.

- Что же ты так хочешь узнать? – спросил голос. – Формулу философского камня? Или источника бесконечной энергии? Как обрести и сохранить власть? Известность? Как убивать и оставаться безнаказанным? Как сделать любого человека своим рабом? – нотка скуки зазвучала ярче.

- Нет-нет, - поморщился Михаил. – Я просто желаю честного, душевного разговора. И точно не с человеком. Не хочу задеть твое самолюбие, но лживей людей я еще никого не видел. И ладно другим, так ведь сами себе больше всего врут. Никаких формул, власти и рабов мне не нужно. Я лишь точно знаю, с какого вопроса хочу начать. А там как пойдет. Впрочем, как все обычно бывает в любом простом разговоре.

- И за это ты готов продать мне душу? – удивился голос.

Продолжение следует... (выложу завтра). Если вам понравилось, заглядывайте ко мне в ТГ-канал. Там уютно, мрачно и есть продолжение.