Давайте так. Чтобы меня с порога не обвинили в хейтерстве, сразу скажу, что я конечно не являюсь членом секты свидетелей Нолана-Спасителя-Кино, но его фильмы мне нравятся. Мне «Оппенгеймер» нравится и «Престиж», и... что там еще есть... «Бэтмены» мне нравятся, и даже, прости, Господи, «Дюнкерк» мне нравится. Возможно, «Одиссея» — это вообще первый фильм Нолана, который мне вообще не зашел. Фильм идет почти 3 часа, и я первый раз посмотрел на часы уже через полтора часа после начала. Мне кажется, это довольно показательно.
А что, собственно, не так?
Нет, не угадали, не Агамемнон в доспехах Дарта Вейдера/Бэтмена (его в фильме минуты 3), не Эллиот-Эллен Пейдж (его-её в фильме где-то минуты 4), не темнокожая Елена Прекрасная (её в фильме где-то минут 5). Но давайте к сути.
Сразу оговорюсь — будут спойлеры. Но не бойтесь — событийно фильм не очень сильно отличается от исходного мифа, так что, надеюсь, вы простите меня за спойлеры к произведению, которому две с половиной тысячи лет, ну и к тому же я постараюсь не увлекаться.
Наверно многие из вас уже прочитали, что это как бы фильм не столько про приключение, сколько про проживание военной травмы, про горечь войны, вот это вот всё. И в вакууме это не плохо. К Нолану одна из часто повторяющихся претензий состоит в том, что в его фильмах идея работает сильнее эмоции. И... конкретно для этого фильма это проблема, потому что тема ПТСР — она как бы про эмоцию, а не про рациональный анализ.
Кино не столько про травмирующий опыт войны для конкретного человека, а про горечь войны в широком смысле. Плюс для Нолана, как для британца, важна тема травмы Первой мировой. То есть там буквально проговаривается, если обобщать: «Мы вот боимся народов моря, но мы сами все разрушили, у нас был мир, язык и торговля, но амбиции Агамемнона все это уничтожили. Мы и есть народы моря. После падения Трои уже не будет так, как до падения Трои. Мы разрушили наш бронзовый век. Но пройдет время, цивилизация вновь воспрянет, а потомки забудут наши ошибки» — то есть цивилизационная разрушительность войны. Одиссей периодически вспоминает, как они вылезли из коня и всех зарезали, и думает: «Что же я натворил?» — есть личная травма войны. Агамемнона убила его же жена по возвращении (извините за спойлер, но у Агамемнона ровно 3 появления в кадре и 0 реплик за весь фильм, и вообще это не то, чтобы большой секрет), Менелай потерял брата и живет с женой, которая его ненавидит, Итака разорена женихами и параличом власти — еще и тема цены победы.
И вот это читаешь и думаешь: «Блин, какая же крутая придумка». Но проблемы начинаются, когда ты непосредственно начинаешь смотреть фильм. Но давайте обо всем по порядку.
Нолан и Циклоп
Ну Нолан есть Нолан, чего уж там. Визуал, звук, монтаж, монтаж звука, актерская игра — всё на высоте. Фильм очень тактильный, ты буквально чувствуешь напряжение в некоторых сценах. Некоторые диалоговые сцены — настоящие бриллианты. Но по какой-то причине (я вам дальше расскажу свою теорию на этот счет) то, что касается непосредственно путешествия Одиссея, снято довольно так себе — где-то именно с точки зрения постановки, где-то с точки зрения повествования. Не буду слишком расписывать всё, что мне не понравилось, остановимся на самом, с моей точки зрения, провальном эпизоде фильма — пещере циклопа.
Ну начнем с того, что в оригинале это краеугольный камень всей «Одиссеи». Без циклопа не было бы десяти лет странствий. В оригинале у них с Одиссеем психологическая дуэль, в которой Одиссей циклопа замастермайндит. В фильме циклоп как бы вообще не разговаривает. И я слышал контраргумент, что мол вооот, эти люди так долго были на войне, что отвыкли решать что-то разговором и т.д. и т.п. НО! Проблема этой сцены вообще в другом. Она просто плохо поставлена.
Да, саспенс есть в начале, когда циклоп появляется первый раз и начинает жрать команду. Но после этого во всём остальном эпизоде с циклопом вообще нет никакого напряжения. Он приходит и уходит. Они у него сидят в пещере. Никак друг с другом не взаимодействуют. И через пару дней они такие «ну ща мы ему вилкой в глаз и притворимся овцами». Да, он эти несколько дней вроде как их жрал по одному. Но там непонятно, сколько их там вообще, видит ли он вообще их или нет, потому что он на них вообще никак не реагирует. Я реально сидел и думал «а он их вообще видит или нет? Понимает, что у него в пещере какие-то люди тусуются? Почему он с ними никак не взаимодействует?». И циклоп большую часть эпизода — это просто мехатронная рука, которая время от времени выхватывает по солдату и утаскивает во тьму. Кто играл в пятых «Героях», может помнит — там было низкоуровневое заклинание: в воздухе сверху появлялся кулак и бил по противнику. Вот циклоп примерно так же выглядит.
Великаны-лестригоны появляются на 5 минут. Идея с проплыванием сирен «из ушей» помощника Одиссея — очень крутая. Но этот эпизод длится 3 минуты. Сцена с Киркой/Цирцеей поставлена по-режиссерски классно, но у неё другая проблема — сюжетно она существует в том виде, в котором есть, чтобы просто проговорить феминистический посыл. Так вот, помните, что я обещал теорию?
Вот она. Нолану снимать приключения Одиссея было не слишком интересно. Но об этом дальше.
Нолан и микрочелики
Ну так вот. Еще одна часто озвучиваемая претензия к Нолану в том, что он не умеет создавать интересных персонажей. У него персонажи это всегда функции. Вот как в фильме «Довод». Вроде есть главный герой. Вроде он что-то делает, что-то говорит. Но он не персонаж. Он вот POV для зрителя просто. Камера на ножках. И вот Одиссей такой же. Но проблема в том, что «Довод» — это оригинальная история, которая не особо требует сильного протагониста. Там даже есть метакомментарий самого Нолана на эту тему — там героя буквально в сценарии зовут The Protagonist. А миф об Одиссее буквально строится на личности Одиссея. А Нолан эту личность убирает из него в угоду своей задумке.
И вот в фильме Одиссей и его команда — это буквально дефолтный мужик, его помощник Эврилох, который хоть какие-то реплики произносит иногда, и в непонятном количестве ноунейм-микрочелики. У них нет имен. Я не помню их лиц. И если фильм про цену войны, то почему у меня должна вызывать какую-то реакцию то, что погибают какие-то безымянные юниты?
При этом по сюжету фильма (именно фильма) Одиссей — очень крутой. Он крутой потому что Пенелопа говорит, что он крутой. Потому что Джон Легуизамо говорит, что он крутой. Он даже собачку спас в молодости. Но когда я смотрю на экран, я не понимаю, почему он крутой. Он буквально дефолтный мужик. Он — микрочелик. Вся его крутость где-то за кадром, в словах других героев фильма.
Но это полбеды. Если мы всё-таки попробуем дать какие-то характеристики Одиссею в этом фильме, помимо того, что он «грустный мужчина с глазами как у собаки», то наверно он спокойный и рассудительный. Нет сцен, где он психует или действует импульсивно. И отсюда вытекает еще большая проблема, чем отсутствие характера — некоторые действия Одиссея в фильме продиктованы каноном мифа, а не логикой персонажа:
Одиссей спокойный и рассудительный, но при этом он с какой-то радости стрельнул в циклопа после побега, что кстати стоило жизней еще парочке человек из его команды. В оригинале он из гордыни хотел, чтоб циклоп знал, кто его перехитрил. Тут же его спрашивают, нахрен он это сделал, и он отвечает - это за пацанов. Хотя в фильме он несколько раз выступал за то, чтобы бросить тела пацанов, потому что так легче уйти. То есть он прагматик, но зачем-то стрельнул в циклопа.
Одиссей никакого самодурства не проявлял в течение фильма, но вдруг: «А ну ка привяжите меня, хочу послушать как сирены поют». В оригинале он любил риск, был любопытным.
И вот у меня вопрос: с чего вдруг этот персонаж этого фильма себя так ведет? Ответ — он сломан на уровне сценария.
При этом в фильме есть и неплохие моменты.
Есть вот линия Телемаха. Телемах — это нормальный персонаж. Он понятный — он ждет отца, его чмырят женихи, его достали женихи, ему не нравится, что мать их не выгоняет, он не понимает, как навести порядок, он плывет в Спарту к Менелаю, чтобы хоть что-то понять про отца. У него нормальные черты характера — он молодой, неглупый, иногда вспыльчивый, немного тщеславный, учится на своих ошибках.
И возможно фильм бы работал лучше как драматическое произведение, если бы Одиссея в нем вообще бы не было, он был бы где-то там как тень отца Гамлета, а все его появления в кадре были бы через рассказы того же Менелая или еще кого. И Одиссей бы существовал как какая-то эфемерная буквально мифическая фигура, и появлялся бы только в конце. И всё действие бы разворачивалось, как пели The Strokes «in the light of the living ghost».
Но это бы было невозможно смотреть, потому что линию Телемаха, её и так скучновато смотреть, потому что там одни разговоры, а смотреть на это 3 часа вообще бы было невыносимо.
И сейчас мы опять возвращаемся к моему тезису про то, что Нолану неинтересно было снимать про Одиссея.
Я не претендую, что я знаю, что он хотел и что ему было интересно, но выслушайте меня.
Есть такая серия комиксов Fables, где персонажи классических сказок живут в современном Нью-Йорке. И там вот Серый Волк — одинокий депрессивный детектив, которого все ненавидят. Икабод Крейн из Сонной лощины — коррумпированный чинуша, Белоснежка — бюрократ из администрации, Мистер Жабб — white trash, Русалочка — куртизанка, Красавица и Чудовище разорены, потому что были избалованы и не умели контролировать расходы. По-моему, такой жанр называется пост-мифологический нуар. Сюжеты их сказок закончились, а персонажам приходится жить дальше.
И вот в мире «Одиссеи» Нолана то же самое. На Итаке бардак. Агамемнон убит дома кинжалом в шею собственной женой. Менелай живет в «Аду победителя». Там есть отличная сцена, которая показывает, что Менелай говорит о Трое как о великой победе, хотя сам в это давно не верит. Там действительно хорошо поставленная сцена и мощная игра.
И вот все эти сцены передают идею и эмоцию гораздо лучше, чем вся арка Одиссея. И поэтому у меня очень сильное ощущение, что, особенно после успеха «Оппенгеймера», Нолану было интересно снимать вот про это.
Но денег то дали на IMAX-блокбастер под названием «Одиссея». И вот у Нолана как будто был «Блин, еще этот чертов Одиссей», которого надо было куда-то прикрутить, и он такой: «Блин, придется снимать эту фигню. про циклопов и сирен»
А жаль. Я с удовольствием бы посмотрел суровый нуар-детектив про Телемаха, который ищет правду об отце среди сломленных ветеранов Троянской войны.
И вот мы всё копаем, копаем и почти докопались до основной фундаментальной проблемы всего фильма. У Нолана была задумка сделать антивоенное кино. И выбран был для этого миф об Одиссее. И чтобы сработала антивоенная задумка, ему пришлось выкинуть из Одиссея то, что делает Одиссея Одиссеем, а историю заставляет работать — гордыню и тщеславие. Потому что горделивый и тщеславный герой не будет мучаться виной за убийство троянцев. Одиссей — это герой из 12 века до нашей эры. Ему было наплевать. Он всех убил во имя Зевса и себя самого, и каеф.
Нолан, деконструкция и современный взгляд.
В изначальной версии моей рецензии, опубликованной на других ресурсах эта часть была несколько другой. Но потом я еще посмотрел отзывы, повоевал в комментариях, посмотрел обзоры и немного переписал эту часть. Так что специально для пикабу - режиссерская версия:
Мы живем в мире переосмысления искусства. Хэштег — постмодерн, хэштег — метамодерн, хэштег — деконструкция. Нельзя просто взять и снять произведение без фиги в кармане. Ну ладно, нельзя и нельзя.
О чем бишь я. Очевидно, что Нолан хотел снять антивоенное кино. Но миф об Одиссее — буквально все события мифа об Одиссее происходят из того, кем Одиссей является. Я понимаю задумку Нолана, он хотел показать Одиссея в то время, когда миф про него еще не написан — рефлексирующим, неуверенным, слабым. И из-за этого Одиссей в фильме превратился из героя мифа в ветерана Вьетнама. Но поскольку у мифа есть определенный канон, пришлось ветерана Вьетнама натягивать на этот канон. А натягивается он не очень хорошо.
Вот что мы видим в нолановском слабом Одиссее. Они высаживаются на острове Цирцеи, и команда говорит: «Знаешь че, Одиссей, ты нас достал, сиди лодку сторожи». И Одиссей такой «Окей».
Когда они плывут к Сцилле и Харибде, Одиссей говорит: «Идем через водоворот». Команда отвечает: «Ты че, дурак? Мы там все помрём, идем через пролив». И Одиссей такой «Окей».
Он не ведет себя как герой мифа. Он ведет себя как очередной микрочелик (я знаю, что вас достало это слово, но я не могу удержаться), который даже своей команде приказ отдать не может.
И если мы считаем концепт «слабого Одиссея» хорошим — тогда возникает вопрос: «А почему вообще про такого персонажа возник какой-то миф?». Ну он же буквально не принял ни одного серьезного решения, никак не проявил себя, он просто плывет от одного квестового маркера к другому.
Так почему же это переосмысление так плохо работает в фильме?
Попробую превентивно отбить главную претензию. Мне могут возразить: " Да, грек бронзового века такие чувства, как христианская вина испытвать не может, но это переосмысление, автор имеет право дать герою любое внутреннее устройство". Бесспорно. Внутреннее состояние выдуманного человека автор просто назначает. Терзается Одиссей виной, значит терзается.
Ну так почему плохо работает?
Вина Одиссея буквально ничего не делает. Она не меняет ни одного его решения, ни одного маршрута, ни одного поступка. Он совершает ровно те же действия, что и у Гомера, только теперь они оторваны от причины. В финале он вырезает женихов — человек, три часа страдавший от того, что убивал, убивает снова без всяких затруднений. Больше того, в бытовых вещах он жестче собственной команды - это он предлагает бросить тела погибших спутников, потому что налегке уходить легче, а команда против. Получается что вина буквально не сработала ни разу, никак на него не повлияла. Вина - это не механизм, а хэштег.
Помимо этого Одиссей - единственный носитель вины во всей вселенной фильма. Менелай живет в «Аду победителя» и врет про великую победу, но он несчастен, а не виноват, он просто считает, что заплатил очень высокую цену за войну. Агамемнон вернулся домой без единого признака рефлексии. Женихи разоряют чужой дом без сомнений. И никто вокруг не считает состояние Одиссея странным, никто не спрашивает, что с ним. Причем одиссей несколько раз проговаривает, что чувствует вину, и никого это не сумщает.. Значит фильм считает такую вину самоочевидной. Нашей нормой, вынесенной в бронзовый век без пометки, и прикрепленной к одному единственному персонажу. Если бы вина в мире фильма была аномалией, она могла бы стать предметом исследования, как в фильме с Рики Джервейсом "Изобретение лжи". Но на экране мы видим, что Одиссей это буквально единственный человек в мире, у которого есть совесть в её современном понимании, все это видят, и всем норм.
Следующий момент. Само чувство вины современном понимании это вполне конкретная постхристианская постпросвещенческая эмоция. Она выросла из христианского понятия о грехе, который повреждает душу, а душу потом оценят на страшном суде. То есть это изначально чувство вины перед богом, которая эпохой просвещения была превращена в чувство вины перед собой, как перед тем, кто бога заменяет в секуляризованном мире. Но в мире фильма уже есть инстанция, которая наказывает за пригрешения, и она работает. За выбитый глаз сына Посейдона годы скитаний. За быков Гелиоса гибель всей команды, причем предупреждали заранее. Всё работает быстро и наглядно. А за взятие Трои - ничего. Молчание инстанции, которая и есть верховный суд в этом мире - это и есть оправдательный приговор.
Получается, высший суд физически присутствует, действует и приговора не выносит. А Одиссей ждет приговора от другого высшего суда, того, который предполагает современная оптика и которого в этом мире нет.
Одиссей говорит, что страдает, потому что обманом они пробрались в спящий город и устроили резню. Теперь проведем тест с исчезающим конём. Представьте, что Трою взяли в открытом бою, без всякого коня, и вырезали (а они бы вырезали) ровно так же. Изменилось бы что-нибудь в состоянии героя?
Судя по фильму - ничего. Значит обман - не причина вины, а просто предлог. Одиссей не вспоминает, как троянцы радовались коню и благодарили богов за то, что война наконец кончилась, а он в это время сидел внутри и слушал. Что-то отдаленно напоминающее такую сцену есть - но это Менелай рассказывает Телемаху. А Одиссей вспоминает весь фильм именно резню.
И самое очевидное - два с половиной часа нам объясняют, что война это плохо, что насилие ведет к насилию. Затем кульминация - расправа над женихами: спланированная, с предварительным изъятием оружия, то есть с гарантией, что сопротивления не будет. Не самооборона, а холодный расчет. Могут возразить, что выхода не было, в этом и посыл. Что круг насилия не разорвать. Но из фильма не следует, что другого выхода не было. Мы не знаем, как повели бы себя женихи, если бы Одиссей с ноги открыл дверь под «Somebody once told me».
А дальше он уходит, и за кадром звучит, что цивилизация воспрянет, а потомки забудут наши ошибки. Порядок только что восстановлен на экране. И единственный, кто из него выпадает, это тот, кто его восстановил. Почему? Непонятно. Его никто не осуждает, все считают его героем, а если повреждение души внутри, то оно поедет вместе с ним.
Взятие Трои это одно событие, а не два - коня придумали ровно затем, чтобы вырезать спящий город. И герой вроде должен терзаться тем, что на его мир отлично накладывается: мы нарушили правила войны, взяли город обманом, убили спящих. Воинская честь, попранные конвенции войны всё это героям фильма вполне доступно. А проговаривается при этом другая позиция: я убил людей, у которых было право жить, и после этого я не тот человек, что раньше.
Но вина за такое убийство должна показываться сценой, где жертва присутствует как человек. Нужен троянец с лицом и именем, стоящий напротив. В фильме Одиссей убивает исключительно троянских солдат, которые оказывают сопротивление (тут еще раз проводим тест с исчезающим конём). Есть безымянная храмовая дева (которая потом становится лицом Афины), но убивает ее не Одиссей, он просто это видит. Зритель получает ужас, герой не получает поступка. И тут мы переходим к следующей части
Что не работает в самой задумке
Нолан слишком привязался к канону, который воспевал человеческую храбость, решительность, хитроумие и силу духа, и решил вставить в героя современный психологический модуль, под который герой просто не был спроектирован. Герои Гомера, живут в мире, где боги постоянно вмешиваются в ход событий, перекраивают мир под себя, буквально принуждают людей совершать те или иные поступки. И в мире, где ты буквально ни на что не можешь повлиять, героизм это всё что остаётся. Боги управляют всем, но хотя бы можно прославиться, хотя бы можно не предать себя и товарищей, хотя бы можно запомниться героем.
Можно было отпустить канон: пусть не будет буквального циклопа, пусть будет одноглазый пастух по имени Полифем, у которого кто-то из солдат полез красть овцу, драка, и случайно выбитый второй глаз. Вот это была бы вина - за конкретное, реальное, необратимое действие против невиновного человека. И у нее наконец появился бы объект в кадре. Но в фильме этого нет. Вместо этого на подкастах нам потом объясняют, что Циклоп это НА САМОМ деле проекция вины Одиссея (видимо потому что это единственное существо фильме, которому Одиссей хоть как-то навредил).
Но такой вариант требует иного типа героя: гордого, тщеславного, принимающего решения, за которые потом платит. И вот тут, мне кажется, зарыта настоящая причина всего, что мы видим на экране. Смотрите, что происходит, если оставить Одиссею его характер. Он идет на войну не потому, что Агамемнон страшный, а потому что хочет славы. (В оригинале он тоже не рвется на войну, но по другой причине. В фильме он просто туда не хочет). Он вырезает Трою и ему норм. Он стреляет в циклопа из гордыни, и из-за этого гибнут его люди. Он год живет у Цирцеи, потому что ему там хорошо, и потому что она предлагает заниматься сладкой любовью.
И зритель три часа смотрит на человека, который... В общем-то не особо хороший человек по современным меркам.
И для антивоенного фильма тут ловушка: сделай Одиссея по-настоящему упивающимся собой, и резня в Трое станет зрелищем, от которого получаешь удовольствие. То есть ровно противоположным антивоенному высказыванию. Для фильма, который снимается как заявление о цене войны, такой промах фатален. Получается выбор стоял так: либо обаятельный мерзавец, от которого зритель получает удовольствие и тем самым проваливает мораль. Либо пустой герой, который морали не мешает, но и не тянет три часа. Выбрали второе. И заодно решили сопутствующую задачу: пустого героя не надо оправдывать. Ему можно выдать вину, и никто не спросит, вяжется ли она с его характером, потому что характера нет. На фоне человека без свойств несоответствие чему-либо просто необнаружимо. Чтобы «я уже не тот, что раньше» работало, нужен тот, кто был раньше. А у фильма нет ни прежнего Одиссея, ни нынешнего - есть один и тот же грустный мужик от начала до конца.
Получается замкнутый круг. Характер убрали, чтобы влезла вина. Вина ничего не весит, потому что убрали характер. Вот откуда взялся пустой Одиссей. Не из антивоенной задумки, а из нежелания сделать протагониста неприятным.
И мы возвращаемся к самой примитивной, но при этом к самой главной претензии к фильму - на это просто скучно смотреть.
В заключение
И вот что тут обиднее всего. Ради этого не нужно было ничего натягивать. Сам исходный миф уже содержит мощное антивоенное высказывание.
Троянская война для Гомера - это ужасно. Это война, на которой погибли вообще все великие герои, и началась эпоха микрочеликов.
Ахилл в разговоре с послами говорит, что никакая добыча не стоит его жизни и что смерть одинаково приходит и к храбрецу, и к трусу. А в царстве мертвых он же, величайший из воинов, говорит Одиссею, что в царстве мертвых оказывается не особо то и прикольно, и лучше батрачить на бедняка живым, чем царствовать над всеми мертвыми. И вот вам цена славы от самого прославленного из всех героев, буквально второго после Геракла (И при этом Нолан почему-то убрал эту сцену из фильма).
И дальше по всему троянскому циклу та же линия. Агамемнон приносит в жертву дочь, чтобы отплыть, и получает нож в шею от ее матери. Менелай возвращает Елену и живет с ней в ненависти. Аякс кончает с собой из-за позора. Ахилл плачет о своей Матери. Вожди тонут по дороге домой или находят разоренные дома. Одиссей видит в царстве мертвых мать, которая умерла от горя, не дождавшись сына с войны. Победители не получают ничего. И ведь Всё это в фильме есть - Итака в упадке, зарезанный Агамемнон, «Ад победителя» Менелая. И это лучшие сцены картины, потому что они взяты напрямую из мифа, пережившего тысячелетия, а не придуманы, хоть и безумно талантливым, но еще одним современным режиссером. Нолану нужно было только не подмешивать туда чужеродную вину за убитых. Миф и так уже говорил то, что Нолан хотел сказать, и говорил в форме, которую можно показать, а не проговорить.
Фильм во многом работает как гиперссылка на оригинальную Одиссею. "Одиссей хитроумный потому что вы же помните, что у Гомера он хитроумный, Одиссей авторитетный лидер потому что у Гомера он такой, Одиссей великий герой, потому что у Гомера он Великий герой". А в фильме он не такой. И если посмотреть очень многих интеллектуальных критиков, которые хвалят этот фильм, то будет очень показательно. Им понравился этот фильм, потому что они помнят Гомера, и увидели в фильме то, что есть у Гомера, но нету у Нолана, но поскольку название одинаковое, они в оценке слились воедино. Это буквально Прустовское печенье Мадлен.
Есть такой старый черно-белый артхаусный фильм "Андрей Рублёв", может слышали. В нём режиссёр исследует тему того, может ли художник быть свободен от своего века. И сама история вокруг Нолановской Одиссеи, это живая иллюстрация этой темы. Нолан хотел снять фильм про наше время, а получился фильм, который болеет нашим временем. Фильм буквально кричит: "Это же всё про нас, МЫ ВО ВСЁМ ВИНОВАТЫ". Он произрастает из постмодерновой (или метамодерновой?) парадигмы навязывания вины за обстоятельства, которые сильнее нас: «КАК МЫ МОЖЕМ СПОКОЙНО СПАТЬ, КОГДА В ПЕРСИДСКОМ ЗАЛИВЕ (или не будем показывать пальцем где) ИДЁТ ВОЙНА?!»
И Нолан, как и все современные люди, живёт в этой парадигме.
Поэтому имеем то, что имеем - 3 часа Virgin Walk'a одиссея.
