Пережившие насилие

Спустя месяц, пакет документов с исковым заявлением был у него на руках. Он судорожно искал нас везде – на лестничной клетке у квартиры, в которой мы жили с сыном в Москве, постоянно кто-то караулил, у офиса, где я работаю какой-то парень раздавал листовки, призывая передать за вознаграждение мое местоположение, моим родителям и друзьям рассылались сообщения с посылом, что я отбилась от рук, неизвестно где и в неизвестно каком состоянии, и если они не посодействуют в моем возвращении, то лишатся внука,  дочери, друга.

К каждому заседанию я готовилась тщательно, мне необходимо было продумать пути отхода так, чтобы если за мной будет след, я смогла его сбросить. Маршрут отхода включал в себя несколько видов транспорта с быстрой пересадкой, крупный торговый центр с множеством эскалаторов, лифтов и выходов. Я должна была убедиться, что люди, которые сопровождают меня на каждом этапе отхода не повторяются. Я по два три раза отрабатывала этот маршрут, чтобы движения были быстрыми и четко ориентированными на местности. Я чувствовала себя героем какого-то детективного романа просто для того, чтобы защитить себя и своего ребенка, мне пришлось стать мастером шпионажа. В нашей стране, к сожалению, иначе нельзя себя обезопасить.  

Наверное, кто-то подумает, что все это было излишним, но я могу вас заверить, что это не так. Даже до того, как мы с сыном переехали, я была свидетелем событий, что тайна переписки не является таковой – мои сообщения в мессенджерах перехватывались или в моем доме было звукозаписывающие передающее устройство, в простонародье «жучок». И он неоднократно демонстрировал свои знания о моих передвижениях, об адресах, где физически я нахожусь и о чем был разговор. Это не паранойя, это следствие моего так называемого «обучения».

Судебные заседания были довольно однотипные, он сидел напротив, смотрел на меня и проводил пальцем по своей шее, намекая, что мне крышка. А после заседания, чтобы выйти из здания суда первой, мне приходилось прибегать к помощи судебных приставов, потому что он хватал меня, зажимал в лифте и требовал сказать, где находится сын.

Ситуация отягощалась еще тем, что он имел доступ в нашу с сыном московскую квартиру, так как я по своей глупости его прописала. Смена замков не помогала, так как следом за сменой замков с моей стороны в тот же день, он менял на другие, предъявляя паспорт с пропиской. Он устроил потоп, чуть открутил кран в батарее, подводя к случайности, таким образом наша квартира и квартира ниже пострадали. Он проткнул иголкой глаза на всех моих фотографиях, вспорол матрас в комнате. Тогда я поставила камеру видеонаблюдения перед входной дверью, он благополучно ее срезал, и принес в полицию со словами: «поставили камеру, со мной не согласовав, а я здесь живу, не порядок, заберите ее пожалуйста к себе». Но сам факт, что была установлена видеокамера и установлена не скрытно, а на виду, видимо посеяла в его голове мысль, что в квартире могут быть скрытые камеры, а это уже умышленное причинение вреда имуществу - уголовная статья, благодаря этому истории с потопами и другими хулиганствами прекратились.

Думаю достаточно, сам характер противостояния я обрисовала, он делал все возможное, чтобы выманить меня из укрытия, вызвать ответную реакцию, причинить мне максимальный ущерб, нажать на меня так, чтобы я в итоге сдалась и делал это на грани уголовного кодекса.

Но однажды, даже с его осторожностью, он преступил закон. На летнее заседания суда, он прибыл на байке, поэтому мои обычные пути отхода – пешеходные тропы по дворам оказались ему не помеха, он достаточно быстро догнал меня после, остановил в малолюдном месте и прыснул газовым баллончиком в лицо. Я сложилась пополам, думаю сама картина доставила ему огромное удовольствие – я повержена, и у его ног. Только наслаждался властью недолго, не ожидал, что я во весь голос начну звать на помощь, просить вызвать полицию и скорую помощь, что моя жизнь под угрозой. Это привлекло внимание жителей близстоящего дома. Запрошенные мною службы прибыли, составили акт, отвезли меня в больницу. Но знаете, даже на прямое нападение у нас в России могут закрыть глаза и не дать ход делу, то ли диагноз в итоге не тот, то ли обстоятельства. В общем не суть.

Но для судебного дела это стало одним из доказательств эскалации конфликта, из эмоционального насилия он перешел на фазу физическую.

Само разбирательство длилось полтора года, за этот период времени сын завершил свое образование в детском саду и перешел в 1й класс. Мы вынуждены были вернутся в Москву и пойти в школу, к которой были прикреплены. Конечно, он приходил в школу, он требовал свое право общения с ребенком, он был груб и агрессивен, это вызывало еще больший страх у сына, и преподаватели это видели, поэтому с большим желанием поделились обратной связью в официальном документе для суда.  

Суд определил место жительства с матерью, порядок общения установил по видеосвязи или телефонной связи и только по желанию сына. Чего более отродясь не было.

Вторым судебным заседанием я выписала его из квартиры и его дочь, которую он прописал самостоятельно без моего ведома.

Однажды он попросил помощи – прописать в моей купленной квартире для того, чтобы получить медицинские услуги в связи с серьезным заболеванием, словами: «ты же не убьешь отца своего ребенка, как пройдет операция, я сразу выпишусь». Я все взвесила, на одной чаше весов были многие совместные стабильные хорошие прожитые годы, плюс  вопрос  жизни и смерти, а на другой – всего год эмоциональных качель, сама математика была в его стороне,  финальное решение определила фраза – мы же не чужие люди в конце концов, прописала.

Последствия моего решения я ощутила не сразу. Было начало декабря, мы уже с сыном планировали новогодние праздники, приценивались к авиабилетам и ждали с предвкушением этот сказочный период. Ни с того, ни с сего, бывший супруг потребовал ребенка на три недели на новый год, и это не было как предложение для обсуждения, это было требование, а если сын не согласен, то именно моя задача – убедить, потому что если он не хочет быть с отцом, то это я настроила его так. Если будет иначе, то он сейчас приедет, все разнесет, всех порвет, красочные детали в которых мне было передано послание, я опускаю. Не смотря на угрозы я отказала. К тому периоду у бывшего супруга уже была другая семья, а сын не горел желанием проводить время в кругу этих людей, да и у нас уже праздники были спланированы. В тот вечер мы ушли в гости к друзьям, дабы мальчишки поиграли в PS, да и разбавить вечер хорошей компанией.

Собравшись домой, друзья решили проводить нас. Мы с сыном вышли, а у подъезда нас встречал бывший супруг, он потребовал, чтобы сын сел в машину, ребенок и я отказались подчиниться. Тогда он сделал попытку поймать и затолкать ребенка силой, я встала на защиту, а мой пятилетний сын в этот момент уклонялся и бегал от отца. С одной стороны комичная картина – взрослый мужчина гоняется за ребенком, борясь параллельно с хрупкой женщиной, а с другой стороны, совершенно не смешно. Мы вернулись обратно к друзьям, я осознала, дальше так продолжаться не может, нет смысла надеется на то, что мы можем быть цивилизованными друзьями, что все сложится как-то само собой, что время все излечит. Это просто глупо. Мы вступили в этап прямого противостояния.

Бывший супруг был в бешенстве, он ходил по двору и во весь голос выкрикивал мою фамилию, это звучало как рык зверя, охваченного слепой яростью. Он подключил все возможные инстанции: позвонил в полицию и в опеку, обвинив меня в укрытии его сына будучи в алкогольном и наркотическом опьянении, естественно ребята приехали и не подтвердили его ложь, написал оскорбляющее достоинство сообщение в родительский чат детского сада. Его задача была в том, чтобы обозначить мой падший моральный облик, притянуть на свою сторону как можно больше союзников, оставить меня без поддержки. Но поскольку он не сдерживал эмоции, демонстрируя окружающим неадекватную реакцию, это возымело обратный эффект, я не просто лишилась поддержки, я, наоборот, ее обрела. Из чата его удалили, опека покрутила у виска, сказав что он ненормальный, пожелав мне терпения и сил.

В общем ночь накрыла город, и двери привычной жизни для нас закрылись, оставив единственный путь – перемен. Конечно, я страшилась этого выбора, потому что прямое противостояние – это игра в долгую с неизвестным исходом. Если он выиграет или я пойду на попятную, то станет еще хуже, нет пути обратно, и я не хочу больше жить в страхе. Настало время действовать. Шаг первый – забрать с квартиры предметы первой необходимости – одежда для ребенка, документы и кошка, которая без нас не проживет.,  Я попросила других друзей сделать это, самостоятельно быть дома было уже не безопасно.

Весь последующий день я посвятила поиску хорошего адвоката, у которого есть практика по делам связанных с домашним насилием. Мне удалось найти лучшего в своем деле.

Третий шаг, я поняла, что я не могу пользоваться постоянно гостеприимством друзей и надо найти другое пристанище, и желательно подальше – место должно быть мне знакомо, чтобы я могла там ориентироваться. В голову пришел один из филиалов компании в которой я работала, удален от Москвы, но не настолько чтобы ограничить меня в передвижениях, и я часто была там в командировках, это был идеальный вариант.  Я созвонилась со знакомой, обрисовала ситуацию, и мы организовали нашу транспортировку на ее автомобиле, чтобы не оставить след в ж/д кассах или транзакциях банков.

Но прежде, чем переехать, необходимо чтобы нас не отследили по базовым станциям, мы отключили мобильную связь, в последующем оформили через друзей новые номера с другими сотовыми телефонами. Это позволило нам оставаться незамеченными в системах мобильных операторов, это было важно, так как специалист сотовой компании может сказать с какой ближайшей базовой станции совершен звонок, а через сеть знакомых всегда можно найти такого человека.

Итак, спустя три дня после злополучных событий, мы простились с Москвой и из столичных жителей мы опять стали провинциалами. Небольшой город встретил нас с распростертыми объятьями, укрыв среди многочисленных жителей, дав нам столь желанное чувство безопасности. Чтобы не выделяться, и чтобы ни у кого глаз не зацепился, мы купили новую верхнюю одежду как сыну, так и себе – не броскую, темного цвета.

Через знакомых мы сняли квартиру в прекрасном живописном районе, на берегу величавой русской реки. Поскольку дебетовой или кредитной картой пользоваться нельзя (это как с сотовыми операторами, легко вычисляется), первую сумму я взяла у знакомых, переведя им через несколько рук и банков, а последующие суммы я ездила снимать в Москву, чтобы на местах расплачиваться только наличными. Поскольку мне важно было не оставлять след ни в каком виде, передвигалась между городами я на скоростных электричках, этот проезд не требовал предъявления паспорта. Так мы действительно затерялись.

С большой благодарностью вспоминаю тот период, несмотря на то, что нам пришлось сменить место жительство, отказавшись на время от привычного образа жизни, несмотря на то, что уровень неопределенности был очень высок, каждый день мог стать днем нашего провала – мы все равно находили место для радости, пусть не сразу сердце стало биться ровно и крепкий сон вернулся в нашу жизнь, пусть в первое время я оборачивалась когда возвращалась домой и всматривалась в окна, прежде чем мне выходить – этот период все равно запомнился мне как светлым участком нашей жизни.

Несколько месяцев я втайне готовился к обращению в органы опеки. Я вёл детальный дневник (собралось более 70 случаев), записывал аудио с оскорблениями и угрозами, собирал финансовые документы, доказывающие незаконное снятие денег. Особый цинизм в том, что она снимала мою пенсию в здании, где работает (это госучреждение, символ закона).

Сегодня я нажал кнопку «Отправить». Приложил всё: хронологию, расшифровки аудио, сканы документов. Испытываю странное чувство — сильный страх куда-то ушел, осталась лишь лёгкая тревога и опустошение.

Обращаюсь к тем, кто возможно сталкивался с подобным:

• Что будет после обращения? Как себя вести при проверке?

• Как справляться с чувством вины? Я боюсь последствий для неё на работе, хоть и понимаю, что это её ответственность.

• Любые советы и поддержка будут ценны.

Заранее спасибо. Писать буду выборочно, сил на хейт и троллинг нет.

Она присылала мне видео его ночных концертов , это просто ад! Чем помочь, ума не приложу, сердце рвётся на части! Вырваться, все бросить и уехать к ней тоже не могу - дети, работа...

Предлагаю все бросить, собрать немного вещей на первое время и вернуться домой - не может, документы с работы, из школы забирать, вещи собирать. На это уйдёт время...

Племяшки умнички, нежные, ласковые, но с таким папашей жить в постоянном страхе... Про то, что у детей нет детства, они растут в обстановке страха физической расправы и криков, я промолчу... Это очевидно!

Старший сын уже вырос в обстановке постоянных скандалов с его стороны и взял на себя роль защитника, но его не будет еще год... Старшая девочка уже говорила о том, что ему только с ножом можно отпор давать 😭

Единственный кризисный центр, который я нашла в инете - номер не зарегистрирован в сети.

Чем помочь? Как предотвратить беду???

Мб прочитает кто-нибудь из Севастополя, кто сталкивался с подобными ситуациями, есть контакты центров, где могут помочь кроме полиции?

После уроков в раздевалке я в отчаянии несколько раз долбнулась лбом об стену, чтобы появился синяк. Сама не знаю зачем. Вполне могла бы в ментуру с этим синяком пойти и заявить, что это ублюдок тем утром долбнул меня об стену, да что то ума не хватило. Забирала меня уже мать, была зима и я спрятала синяк под шапкой. Но дома он стал явным, тогда мать и спросила, откуда это? И ублюдок тоже невинно поинтересовался, как будто этим утром и не угрожал мне надразть задницу и сломать челюсть. Не помню, что я ответила, но потом мать спросила подробности, когда ублюдок был далеко, тогда я и сказала, что перед географией на перемене упала с лестницы. Про угрозы ублюдка ничего не сказала, он же сука её честь защищал

Я старалась не думать об этом и не смотреть на это уродливое существо, когда оно возило меня, да и оно продолжало вести себя так, как будто ничего и не было, но я продолжала у себя в голове рисовать картинки, как его "упивают апстену" или пашат молотком. Ублюдок исчез спустя месяцев 8, когда начался осенний призыв, и он который по совместительству патриот решил отправиться в армию, "Родину ат хахлофф защищять" как мать иронизирует. Несколько раз в первые два года его отпускали на две недели в отпуск, вот он снова приходил и занимал воздух в нашей маленькой (для трёх человек) квартире, мне на нервы капал. Однако вскоре мать и рассталась с ним "с глаз долой – из сердца вон", когда поняла, что он её (тоже) раздражает, и считает, что если бы он не поехал на "свою войну", то задолбал бы её гораздо быстрее

Знакомая дверь в комнату, и на ней номер. Даже спустя столько лет, я всё ещё слышу детские крики из-за этой двери. Из других комнат доносятся звуки весёлой пьянки, которую устроила соседка алкоголичка, переспавшая со всем отделением милиции, и по этому даже заявление на неё писать бессмысленно. Нет-нет, пьянка идёт не сейчас, этой соседки здесь уже давно нет, но стены помнят.

В самой дальней комнате беженцы из Армении, с Нагорного Карабаха. Вонь их кухни, смрад их немытых тел, потому что они настолько дикие, что не умеют даже пользоваться унитазом и регулярно срут на пол, в общем умывальнике.

А из-за этой двери так и слышны детские крики, мальчик и девочка, и ещё мужской голос. Что он там делает с ними? Я знаю, что. Слишком хорошо знаю.

Самое дикое, что этот мужчина не алкаш и не наркоман, он творит это в твёрдом уме и трезвой памяти. Но что же мать этих детей? А мать пашет как лошадь на двух работах, обеспечивая своих детей, и этого дармоеда. Но хуже всего, она прощает ему всё…

Глава 1

-Ближе!!! – кричит мужской голос откуда-то сверху. Я не вижу его лица. Знаю, как оно выглядит, серые глаза искаженные злобой. Лицо с острыми скулами, гладко выбритый подбородок, шрамы от ветрянки на скулах, острый нос.

Он сидит на раскладном кресле, на котором я сплю. А я стою потупив глаза, вижу серый советский линолеум, который стелили во всех общагах, краем глаза замечаю полки этажерки на стене, ободранный диван с лакированными подлокотниками из ДСП. Его растянутые синие спортивки проссанные на мотне. Он кричит, и требует подойти ближе.

-Ближе!!! – каждый крик, как удар хлыста. -Еще ближе!!! – И я делаю еще четверть шага.

-Ближе блять! – снова орет он. И так до тех пор, пока я не окажусь ровно между его колен. Мои плечи, маленькие детские плечи четырёхлетнего ребенка между огромных коленей взрослого мужчины.

-В глаза мне смотри!!! – Требовательно кричит он.

Мои глаза застилают слезы, я боюсь, животный ужас сковывает меня. Вонь его проссанной мотни бьёт мне в нос. Я знаю, что будет дальше.

-В глаза смотри!!! – Снова орет он.

И я поднимаю глаза, вижу безумство в них. Оно пляшет там, словно огоньки пламени, словно бы изучая меня. А потом…

Удар в поддых, резкий, быстрый как укус змеи. Я лечу на пол. Мне больно, так больно, что в глазах идет рябь, как на старом телевизоре. Происходит непроизвольное мочеиспускание. Голос мужчины продолжает кричать…

-Встань и прекрати ныть! Ты еще и обоссался, сука!!! – Он продолжает бить меня ногами. Удары приходятся по лицу, спине, животу. Меня тошнит от страха, лицо разбито в кровь. Возможно сломан нос. Кровь захлестывает горло, лужа мочи все больше, я с трудом сдерживаю дефекацию, иначе будет еще хуже. Хотелось бы потерять сознание, а лучше уж сдохнуть, чтобы прекратить эти мучения. Но никак не получается. Я даже не в курсе, за что получаю в этот раз. Возможно, что-то уронил, или сказал, а может быть, просто так. Потому что ему так захотелось.

Вспоминая те события, я часто спрашиваю себя, что мог сделать четырехлетний ребенок такого, чтобы заслужить такое наказание?

Знаете, у меня была девушка у которой была четырехлетняя дочь, я часто нянчился с ней, и вот ни разу я даже представить себе не мог, что эта кроха может натворить хоть что-нибудь такое, чтобы бить ее ногами. Не каждый взрослый может совершить что-то, чтобы заслужить такое наказание, не то, что ребёнок.

Иногда за этим наблюдала моя старшая сестра, она уже получила свою порцию пиздюлей, или еще ждала ее. Я помню ее свитер, растянутый и колючий, в серую, коричневую и изумрудную полоски.

-Может уже хватит? – Однажды спросила она. Помню этот момент как сейчас.

В какой из разов это было, кто бы только знал. Сколько их вообще было, таких избиений? Я не помню, да никто не помнит.

После экзекуций я вытирал пол от своих рвоты, мочи и крови.

Потом он, мой отчим, Качалов Алексей Николаевич, долго вправлял мне сломанный или выбитый нос. Он заставлял меня стоять смирно, двумя руками вправляя нос. Если я смел шевелиться, то был избит снова.

Я даже не знаю, сколько раз у меня сломан нос. На голове более пятнадцати шрамов, большая часть из которых образовалась после таких наказаний. Из пробитой головы вечно хлещет кровь как из ведра. Убирать ее потом очень долго. Но один шрам запомнился мне особенно сильно.

Так-как мы жили в коммуналке, обувь ставили в комнате, чтобы соседи алкаши не украли ее, а туалет был общим. Отчим очень трепетно относился к порядку и особенно к его вещам, его вещи нельзя было трогать никому, вообще, никогда, ни при каких обстоятельствах. У него была своя полка в шкафу, тумбочка и полка на стене. И к его вещам, как я и говорил, нельзя было прикасаться ни под каким предлогом.

Даже намывая полы, мы вынуждены были спрашивать разрешения, чтобы переставить его обувь. И вот, мне снова четыре, я очень сильно хотел по малой нужде, соответственно торопился и впопыхах задел мамину домашнюю туфлю. Как сейчас помню, это были кожаные серые туфли с каблучком рюмочка и железной подбойкой на каблуке. «Поправлю как вернусь» - Подумал я. По возвращению из туалета, меня ждал он. Разъярённый, с туфлей в руке. Я сразу понял, что сейчас будет, но, последовал всего один удар. Каблуком точно в темечко. Трещина в черепе и огромная лужа крови.

Моя мать до сих пор не знает об этом. Она часто видела фингалы на моем лице и следы побоев на наших с сестрой телах. Неоднократно выгоняла его, но он возвращался через пару дней, и она снова прощала его.

Его уходы и возвращения были ничем не лучше наказаний. Перед тем как его выгнать, обычно происходил жуткий скандал. Во время скандала дома летало и разбивалось все, посуда, мебель.

Отчим любил демонстративно рвать свои фотографии и документы, бить посуду. В какой-то момент в нашем доме остались только железные предметы быта. Несколько раз он метал в меня ножи или вилки. Мне везло, они втыкались только в ноги, в район берцовой кости. Больно, но не смертельно. Больнее всего было, когда в голову прилетел детский советский ночник. Он не работал, но нравился мне. В нем были резные латунные вставки, чтобы свет от лампы создавал рисунки на стенах. Шрам от этого ночника до сих пор напоминает мне о нем.

Помню хрипящую мать, пытающуюся задушить себя вафельным полотенцем, летающий кусок сливочного масла из-за того, что отчиму показалось, что ему чуть-чуть не доложили. Кастрюля с последним супом после дефолта в голодуху летящая с балкона потому, что я задел кусок хлеба рукавом, когда тянулся через стол. Куча битой посуды из-за того, что она не скрипела после того как моя сестра ее помыла.

Но вернемся к его уходам и возвращениям. Возвращаясь, он часто дарил подарки. Ублюдок знал, что дарить детям, все игрушки были неимоверно крутыми. А когда мать его выгоняла, или он просто очередной раз наказывал нас за что-то, подарки забирались.

Вы никогда не видели, как расстраиваются дети, которым подарили то, о чем они так мечтали, а потом, спустя время, непонятно за что, отбирали это?

Алексей, помимо физических наказаний, отлично умел давить на психику. Его психологические наказания были ничуть не лучше а иногда и гораздо хуже. Запереть в шкафу, поставить табурет на стол а меня на табурет часов эдак на пять. Но об этом чуть позже.

В те же мои четыре года мы поехали на все лето в родной поселок Алексея. Поселок называется Рощино. Лето было солнечным и теплым, но оно было не лучше чем дома. Племянник Леши, Дмитрий Качалов, ровесник моей сестры. Он часто в прикол мог обоссать меня. А однажды ударил раскаленной арматурой мне в лоб. Чисто позырить. Так я обзавелся первым шрамом на левой брови. Полсантиметра ниже, и был бы без глаза.

Лёша часто избивал без причины, в общем, все как всегда. Только теперь еще добавилось новое развлечение. Видеомагнитофон. Теперь мы смотрели фильмы по вечерам, вроде ничего смертного, но это были Кошмар на улице Вязов и ему подобные. Не преступление, по сравнению со всем остальным, однако тоже не добавляет психического здоровья. Самый главный пиздец (уж извините за мой французский), произошел тогда, когда домой кто-то принес кучу арахиса. Лёша тогда повадился проверять мое говно на предмет не до конца переваренной пищи. При нахождении оной, заставлял жрать это снова сопровождая пиздюлями, естественно.

Я, человек любопытный от рождения, решил проверить, что будет, если арахис глотать целиком. Съел так пару горстей, не интересно, ну и ладно. А потом орешки вышли…

Я был в панике, животный ужас сковал меня, когда отчим пошел проверять, я цеплялся за него и умолял хотя бы помыть их перед тем, как снова употребить в пищу.

Но никакого наказания не последовало. Может потому, что мать была дома, а может еще почему-то. Я не знаю, наказания часто были спонтанными, за одно и тоже действие можно было огрести или услышать шутку. Наверное главный ад заключался в том, что не было системы и правил. Я никогда не знал, как вести себя так, чтобы не огребать.

Много позже, эта история рассказывалась Лёшей всем моим друзьям, как веселая и юморная, но никто, никогда, так и не знал истинной мотивации моего поведения в той ситуации.

Отчим не работал, сидел у матери на шее, дома, готовил, стирал и убирал. Я был маленький еще, меня к домашним делам не привлекали, но от этого было не легче. Свешивать ноги с дивана было нельзя, если Алексей задевал мои ноги, то он немедленно стаскивал за ногу с дивана и бил меня ногами за это. Я быстро научился поджимать конечности так, чтобы они максимально не торчали в стороны.

Спали мы со старшей сестрой на одном раскладном кресле, что называется валетом. Ее пятки постоянно оказывались у меня на подушке, но это можно было пережить.

По ночам я иногда ходил под себя, за это отчим заставлял меня, он называл это стиркой, по факту же, просто жрать свое же дерьмо с моих трусов. Если я писался, то он ссал полный детский горшок и заставлял пить. Не редко мог и сам посрать в горшок и заставить съесть. Или заставить сестру сходить в мой горшок и опять-таки все это надо было съесть.

Один раз я отказался, тогда он он ударил меня, один раз, ногой. Я стоял по стойке смирно. Удар пришелся по правой руке, чуть ниже локтя. Раздался щелчок. Никто не понял, что произошло, Лёша заставил меня поднять руку, я не смог. Рука не держалась и падала. От злости он ударил меня еще несколько раз по лицу и в живот, но это не помогло, рука все равно падала при попытке поднять ее.

Тогда он, видимо испугавшись, повез меня в травмпункт. Леша тогда еще дико гордился тем, что отвоевал мне место в трамвае. В травме сказали, что у меня перелом лучевой кости. Загипсовали и отпустили. Перелом оказался не сложным. Месяц или полтора я проходил в гипсе, на это время избиения прекратились. А потом, мне исполнилось пять лет.