jedbez

jedbez

Пикабушник
Дата рождения: 1 января
в топе авторов на 205 месте
13К рейтинг 13 подписчиков 2 подписки 85 постов 15 в горячем
Награды:
Пикабу 17 лет!5 лет на Пикабу
1

Смена⁠⁠

Серия Уссурийский край: хроники тумана
Смена

Краскинское городище у посёлка Краскино, над бухтой Экспедиции в заливе Посьета, Хасанский округ. Около четырёх часов от Владивостока.

Самый старый порт на нашем берегу — это поле. Тысяча триста лет назад здесь, на правом берегу реки, у самого выхода её в бухту Экспедиции, стоял город Яньчжоу. Он принадлежал государству Бохай, которое соседи называли великим поморским, и был центром целого округа: со стенами, тремя воротами, улицами, жилыми кварталами и буддийским храмом в середине. Отсюда, от его стен, начинался морской путь. Корабли уходили из этой бухты за море больше чем за девятьсот лет до того, как на берегу Золотого Рога поставили первый пост.

Сейчас от города остались валы. Они поросли травой и стоят в рост человека, широким неровным кольцом почти в полтора километра. Внутри кольца поле, ковыль, жаворонки, раскоп под тентом и несколько вагончиков экспедиции. Археологи копают здесь с 1980 года. Снаружи ветер с залива, устье реки, низкие сопки у границы и большая светлая вода, над которой в июле почти каждое утро стоит туман.

Я приехал сюда из-за одной фразы. Старый археолог, с которым мы как-то разговорились во Владивостоке, сказал мне, что Яньчжоу нельзя понять по книгам и по находкам в витринах. Надо обойти вал на закате, весь, по гребню, а в конце постоять в южных воротах, тех, что смотрят на море. Тогда, сказал он, увидишь, что это был за город. И добавил, что лучше всех это объяснит Вера Андреевна.

Вера Андреевна копает Краскинское городище тридцать с лишним сезонов. Невысокая, загорелая до черноты, в выгоревшей панаме, она приезжает в июне и уезжает в конце августа, и в лагере её знают все, от студентов до местных собак, которые провожают её до раскопа. Привычка обходить вал досталась ей от учителя. Тот в последний вечер каждого сезона, когда раскоп уже был законсервирован, а вещи собраны, обходил городище по гребню вала и говорил, что город надо закрыть. После его смерти обходить стала она.


В тот последний вечер с бухты пришёл туман. Он поднимался от воды медленно, сначала закрыл устье, потом сопки, потом вагончики, и к девяти часам лагерь стоял в сером, как под марлей. Студенты сидели у костра, кто-то играл на гитаре. Вера Андреевна взяла фонарик, который не стала включать, и пошла к валу.

Она начинала всегда с западных ворот и шла по часовой стрелке. Гребень вала узкий, местами осыпавшийся, но за тридцать лет она знала на нём каждую ямку. Трава была мокрая, туман лежал на ней ровно, и звуки из лагеря через сотню шагов пропали совсем. Осталось только её дыхание и далёкий, глухой шум прибоя. Пахло мокрой полынью и морем, по склону вала цвёл шиповник, и его розовые цветы в сумерках казались серыми. Где-то в поле резко, по-жестяному, крикнул фазан и замолчал.

На северной стороне, там, где вал поворачивает к востоку, она услышала шаги.

Они шли ей навстречу по тому же гребню, издалека, ровно, не быстро, тяжелее её собственных. Через какое-то время раздался мягкий стук, дерево о дерево, два раза, короткий и глухой, как стучат ночные сторожа колотушкой. Шаги продолжались. Вера Андреевна считала их, сама не понимая зачем. Через сотню шагов снова раздался стук, два раза.

Она подумала, что кто-то из студентов решил её разыграть. Окликнула по имени двоих, самых бойких. Никто не ответил. Шаги не остановились и не ускорились.

Вера Андреевна пошла дальше, к южным воротам, и шаги шли ей навстречу. Она знала, что они встретятся в одном месте, потому что идут по одному кругу с разных сторон. Это место она тоже знала: проход южных ворот, где вал разорван и откуда видно море.

Когда она вышла к воротам, в проходе кто-то стоял. Высокая фигура, тёмная, неподвижная, лицом к бухте. Туман вокруг неё был чуть светлее, чем везде, как бывает вокруг фонаря, хотя фонаря не было. Вера Андреевна остановилась на гребне, в нескольких шагах, и не могла ни заговорить, ни уйти.

Фигура обернулась. Лица в тумане видно не было, но Вера Андреевна потом говорила, что почувствовала, как её узнали, так узнают знакомого в толпе. Фигура отступила из прохода в сторону, освобождая место, как уступают пост. Постояла. Потом повернулась и пошла вниз, к воде, в туман, и шаги её стихли где-то у самого прибоя.

Вера Андреевна спустилась в проход и встала туда, где стояла фигура, лицом к морю. Простояла, по её словам, долго. Туман перед ней был ровный и пустой, внизу шуршал прибой, и ей казалось, что если смотреть достаточно долго, из белого выйдет нос корабля с загнутым кверху бортом. Ничего не вышло. Когда у неё замёрзли руки, она пошла в лагерь.

Утром она пришла на раскоп у южных ворот, чтобы проверить консервацию. На слое, который накануне вечером они вдвоём со студенткой зачистили до чистого грунта, лежала маленькая колотушка. Тёмное сырое дерево, толстая короткая ручка, ударная часть стёрта от долгой работы. Ни земли, ни корней на ней не было. Вера Андреевна долго сидела над ней на корточках, не трогая, потом позвала студентку и попросила сфотографировать, как положено, с линейкой и номером.

Объяснение есть, и Вера Андреевна сама его записала в отчёт. Краскинское городище стоит у воды, и в сыром грунте здесь сохраняется древнее дерево: археологи находят его каждый сезон. Подпочвенная вода иногда выдавливает предметы к поверхности, после дождя или в сильный туман. Шаги на валу могли быть шагами кого-то из лагеря. Только слой был зачищен вечером, ночью дождя не было, а все в лагере, включая собак, всю ночь были у костра.

Бохайцы строили свои города вокруг храма и порта. Город жил морем: отсюда уходили корабли, сюда они возвращались, и у морских ворот всегда кто-то стоял, глядя на воду и ожидая паруса. Корабли перестали приходить больше тысячи лет назад, когда государство Бохай пало. Город опустел, стены осыпались в валы. А пост у ворот, похоже, никто не снял.

Есть посты, которые не снимают тысячу лет. И есть люди, которые тридцать лет стоят на них, сами того не зная, обходят город в последний вечер и закрывают его, как закрывали до них. В тот туманный вечер, мне кажется, старый часовой наконец сдал свой пост.


Колотушку в отчёте описали как деревянный предмет неясного назначения, с указанием слоя и глубины, и увезли во Владивосток вместе с остальными находками сезона.

В последний вечер каждого сезона Вера Андреевна по-прежнему обходит вал. Теперь с ней ходит студентка, та самая, с которой они зачищали слой. Однажды она спросила, зачем это, и Вера Андреевна ответила, что город надо закрыть. В южных воротах они останавливаются рядом и стоят лицом к бухте, пока туман не закроет воду.

Как найти это место

Краскинское городище лежит у посёлка Краскино в Хасанском округе, на правом берегу реки у её впадения в бухту Экспедиции; от Владивостока до Краскина около четырёх часов по трассе через Славянку. Округ приграничный: перед поездкой уточните, нужен ли пропуск в те места, куда вы едете. Раскопки на городище идут летом, раскоп и лагерь экспедиции не трогайте и в них не заходите. Вал можно обойти по гребню за полчаса. Лучше делать это на закате или в июльский туман, а в конце постоять в проходе южных ворот лицом к морю.

Показать полностью
3

Дорога⁠⁠

Серия Уссурийский край: хроники тумана
Дорога

Сопка Сенькина Шапка на правом берегу Раздольной, у села Заречное, напротив Покровки. Около двух с половиной часов от Владивостока через Уссурийск.

Если ехать в Покровку со стороны Уссурийска, сопку видно издалека. Она стоит над Раздольной отдельно от других, круглая, тяжёлая, с крутым каменным лбом над рекой, и похожа на огромную черепаху, которая вылезла на берег и подняла голову посмотреть на воду. Склоны у неё южные, сухие, поросшие дубняком, липой и лимонником, а выше, на открытых местах, растёт ковыль. В июне здесь цветут дикие пионы, в июле лилии. Археологи копали на сопке древнее поселение и считают его образцовым для всего края: люди жили на этой черепахе задолго до того, как её как-то назвали.

Подняться на Сенькину Шапку стоит ради двух вещей: вида с каменного лба над Раздольной, откуда река видна далеко вверх и вниз по течению, и июньских склонов, на которых цветут дикие пионы. А ещё ради истории, которую рассказывают в Покровке.

Назвали её Сенькиной Шапкой, и у названия две истории. Одна простая: в годы войны партизан Семён, известный на всю округу, забыл здесь свою шапку. Другую записали со слов бабы Насти, старой жительницы Покровки, и я перескажу её так, как она записана.

В Гражданскую войну в здешних местах воевал партизан Сенька, по прозвищу Сорви Голова. Откуда он был родом, никто не знал. Баба Настя тогда была девчонкой, и однажды, когда казаки подходили к сопке, Сенька показал ей дорогу, по которой бежать, а сам остался. Она бежала, не помня себя, и уцелела. Потом на сопке нашли его разбитый пулемёт в одной из ямок, а метрах в пятидесяти лежала Сенькина шапка. Пленный казак рассказывал, что Сенька взорвал себя, когда к нему подступились и хотели взять живым. Ни родины его, ни могилы не нашли, и Настя сказала, что пусть эта скала будет ему могилой, и назвала её Сенькиной Шапкой.

Настю, которая рассказала мне эту историю, назвали в честь прабабки, и это не та баба Настя, а её правнучка. Ей двадцать, она учится во Владивостоке на эколога и на каникулы приезжает в Покровку к бабушке. Мы познакомились летом на берегу Раздольной, у моста, где она фотографировала сопку на телефон, а я спросил, как на неё подняться. Она подумала, посмотрела на сопку ещё раз и сказала, что весной лучше не надо.


Весной в Приморье горит трава. Сухой прошлогодний ковыль и вейник на открытых склонах вспыхивают от одной спички, от брошенного окурка, от чужого костра, и огонь по ним идёт быстрее, чем человек бежит вверх по склону. Пожарные называют это палом. Каждую весну над сопками у Раздольной стоит дым, и каждую весну кто-нибудь в нём теряется.

В тот апрель Настя поднялась на Сенькину Шапку затемно, чтобы снять рассвет над рекой. Утро было тихое, над Раздольной стоял туман, белый и ровный, и сопка торчала из него, как остров. Настя сидела на камне у самой вершины, ждала солнца и не сразу поняла, что белое внизу стало серым.

Было холодно, камень под ней был мокрый от росы. Где-то в дубняке ниже по склону пробовали голос первые дрозды, через реку, из Покровки, донёсся петух, потом ещё один, и звук шёл по туману глухо, как через вату. Восток над сопками за рекой розовел медленно, и Настя держала телефон наготове, чтобы не пропустить, когда солнце выйдет из белого.

Пахнуло горелым. Туман снизу поднимался вместе с дымом, и в этой смеси уже не было видно ни реки, ни Покровки. Потом в сером замелькало оранжевое: сначала в одном месте, внизу на склоне, потом сразу в трёх. Поднялся ветер, утренний, с реки, и погнал огонь вверх, к ней.

Тропу Настя потеряла сразу. Она пошла вниз по той, по которой поднялась, и упёрлась в огонь. Пошла в сторону и вышла к обрыву над рекой. Дым ел глаза, лёгкие горели, сухой ковыль трещал где-то совсем рядом. Она говорит, что в какой-то момент просто села на землю, потому что не знала, куда идти.

Тогда она увидела человека.

Он стоял ниже её по склону, метрах в двадцати, в дыму, и был виден плохо: тёмная куртка, а может, шинель, и на голове большая лохматая шапка, какие сейчас никто не носит. Лица не было видно. Он не кричал и не махал. Он поднял руку и показал вниз и в сторону, туда, где, как казалось Насте, никакой дороги не было, только кусты и дым.

Настя встала и побежала туда, куда он показал. Когда она пробегала мимо того места, где он стоял, там никого не было. Она бежала через кусты, по камням, вниз, задыхаясь, ветки хлестали по лицу, под ногами осыпались мелкие камни, а за спиной гудело, ровно и низко, как гудит печь, когда открывают поддувало, и минут через десять вылетела к реке, на мокрый песок, в туман, где не было дыма. Обернулась. Склон над ней горел сплошь, от воды до вершины.

Объяснение у этого есть, и Настя, будущий эколог, сама его знает. Пал идёт неровно: ветер то и дело меняется, в ложбинах и по старым дорогам трава сырее и горит хуже, и между огнями часто остаются проходы. Человеком в шапке мог быть лесник, пожарный, кто-то из Заречного, вышедший тушить. Только лесничество потом сказало, что своих людей на сопке в то утро не было: пал заметили, когда он уже шёл к вершине.

Через два дня, когда гарь остыла, Настя поднялась на склон снова, с бабушкой. Склон был чёрный, весь, от реки до камней у вершины, и пах мокрой золой. Обгоревшие кусты лещины торчали из земли чёрными метёлками, под ногами хрустело, а на камнях лежала серая пыль пепла, которую ветер ещё не успел сдуть в реку. Через эту черноту вниз, к воде, тянулась узкая полоска нетронутой сухой травы, шириной в шаг. Она петляла между кустами и камнями, огибала их, сворачивала, и Настя узнала каждый её поворот, потому что сама бежала этими поворотами. Ни ложбины, ни старой дороги под полоской не было. Был обычный сухой склон, такой же, как вокруг, только огонь его не тронул.

Бабушка постояла над полоской, ничего не сказала и перекрестилась. Потом рассказала Насте, что прабабка до самой смерти ходила на сопку весной, когда начинались палы, и сидела у подножия, пока дым не уйдёт. Зачем, никому не объясняла.

Сто лет назад на этой сопке человек, у которого не было ни родины, ни могилы, показал девчонке дорогу, по которой бежать, и остался сам. Похоже, он и сейчас её показывает. Тем, кто в дыму сел на землю и не знает, куда идти.


В июне Настя поднялась на Сенькину Шапку ещё раз. Гарь заросла быстро, как всегда зарастает в Приморье: весь склон стоял зелёный, свежий, в молодой траве и молодых побегах лещины. А по той узкой полоске, которую не тронул огонь, раньше всего на склоне зацвели пионы. Крупные, белые, один за другим, как следы.

Настя сфотографировала их сверху, от камней у вершины, и отправила снимок бабушке. Бабушка ответила одним словом: «Знаю».

Как найти это место

Сенькина Шапка стоит на правом берегу Раздольной у села Заречное, напротив Покровки, в Октябрьском округе; от Владивостока до Покровки около двух с половиной часов через Уссурийск. Сопку видно с дороги и с моста через Раздольную. На вершину ведут тропы со стороны Заречного, подъём несложный, но склоны местами крутые и каменистые. Лучшее время для похода — июнь, когда цветут пионы, и июль, когда цветут лилии. Весной, в сезон палов, на сопку не поднимайтесь: сухая трава загорается от одной искры, и огонь по склону идёт быстрее, чем можно убежать.

Показать полностью
0

Пенсионеры⁠⁠

Серия Уссурийский край: хроники тумана
Пенсионеры

Парк «Зелёный остров» в Уссурийске, между рекой Раковкой и её старым руслом. Полтора часа от Владивостока по трассе.

В Уссурийске его зовут Зелёнкой. Парку больше ста лет: в сентябре 1906 года городские уполномоченные бесплатно отдали купцу Ивану Юргенсону участок на Раковке, и он разбил там сад. С одной стороны сад омывает река, с другой её старое русло, цепочка заросших стариц, и сверху он похож на остров. Отсюда и имя. При Юргенсоне здесь был каток, бега, гулянья, при советской власти танцплощадка, летний кинотеатр и единственная в городе бильярдная. Сейчас по аллеям стоят деревянные богатыри и сказочные звери, мост через Раковку увешан свадебными замками, а в глубине парка, за прудами, живёт маленький зоопарк. Половина его жильцов пришла из цирка: медведи, которые всю жизнь катались на велосипедах, и прочие звери, которых списали с арены по возрасту. Их здесь зовут пенсионерами. По выходным по аллеям катают коляски, а у входа продают кукурузу и мороженое.

Детей сюда приводят посмотреть на цирковых медведей, которые доживают свой век на покое. Взрослым стоит прийти ради старого русла: ранним утром в конце лета туман ложится на старицы, и парк на час становится настоящим островом посреди города.

Про Зелёнку рассказывают, что по ночам из чащи у старого русла доносится низкий звериный рык. Однажды на берегу нашли задранную корову. Начало истории относят к лету 1911 года, когда в Никольск-Уссурийск приехал цирк. Цирк в то лето в городе был: в июле в шапито Кожевникова давала представления сибирская труппа Стрепетова. Газеты, как рассказывают, обещали публике самую большую женщину в мире весом в двадцать пудов, самого тощего человека и диковину поважнее, полулюдей-полуобезьян, у которых волосы растут по всему телу. Перед отъездом труппы эти двое сбежали. Полиция искала их по всему городу и не нашла. Потом жители окраин жаловались, что у них пропадают куры, а в темноте у реки видели сутулые фигуры, заросшие волосом с головы до пят.

Я думаю, это были люди. Есть редкая болезнь, при которой волосы растут по всему телу, и в те годы таких людей возили по ярмаркам и показывали за деньги рядом с бородатыми женщинами и великанами. Двое сбежали от арены туда, где их никто не видел, а куры пропадали потому, что им было нечего есть. Город их боялся. Сами они, я уверен, боялись города гораздо больше.

Галина Ивановна работает при зоопарке почти двадцать лет. Начинала уборщицей, потом стала кормить зверей и лечить, как умела, и цирковые пенсионеры знают её по шагам. Я познакомился с ней у медвежьего вольера: она чистила яблоки и складывала их в миску, а лишнюю миску, пустую и перевёрнутую, отставила в сторону. Про ту ночь она рассказала не сразу.


В конце августа 2015 года на Приморье пришёл тайфун «Гони». Тридцатого числа прорвало дамбу, под воду ушли восемь сёл Уссурийского округа, и Раковка поднялась. Наводнения в Уссурийске бывали и раньше, но в ту ночь вода пришла быстро. Она вышла из реки и из старого русла одновременно, и к полуночи Зелёнка стала островом по-настоящему: мост ушёл под воду, аллеи превратились в протоки, деревянные богатыри стояли по пояс в бурой воде. Дождь шёл стеной, над водой поднимался пар, и фонари в нём расплывались, как масляные пятна на луже.

Галина Ивановна осталась в парке одна. Сменщица не смогла пробиться, мужчины из соседних домов спасали свои подвалы. Ключей от многих клеток у неё не было, звери в них оставались запертыми. Что могла, она открыла сама: вывела собак, перенесла клетки с птицей на крышу будки, медведям затащила в вольер деревянные поддоны, чтобы те могли встать повыше. До дальних вольеров, где у старого русла жили старые цирковые звери, она дойти не смогла. Вода там стояла выше груди и шла течением. Из темноты оттуда доносилось всё сразу: скулёж, фырканье, плеск, глухие удары о решётку, и Галина Ивановна по голосам узнавала каждого. Старая медведица, которая двадцать лет ходила по арене на задних лапах, не ревела, а стонала, как стонет человек во сне. Пахло мокрой шерстью, речным илом и бензином, который вода вынесла откуда-то из гаражей. Галина Ивановна стояла на крыльце будки, держась за перила, и не знала, что делать, впервые за двадцать лет.

Около двух ночи из чащи у старого русла донёсся рык.

Он был низкий, долгий, грудной, и Галина Ивановна сначала решила, что это медведь. Потом поняла, что медведь стоит рядом с ней, в двух метрах за решёткой, на поддоне, и тоже смотрит в ту сторону. Шерсть у него на загривке поднялась, но он не рычал. Он слушал.

Она посветила фонарём туда, к дальним вольерам. Луч пробил дождь метров на тридцать и упёрся в пар над водой. В этом пару, у самой решётки дальнего вольера, двигались две фигуры. Сутулые, тяжёлые, они шли по грудь в воде и тянули что-то длинное и тёмное, похожее на бревно. Потом пар сомкнулся, и больше она ничего не видела. Она кричала им, но в шуме дождя не услышала даже себя.

Под утро вода начала спадать. Галина Ивановна по пояс в воде добралась до дальних вольеров. Там все звери были живы. Они стояли высоко, на настилах из брёвен, уложенных поперёк вольеров и подпёртых снизу камнями. Брёвна были старые, тяжёлые, из бурелома у старого русла. Двоим взрослым мужчинам такое бревно поднять трудно. Засовы на калитках были отодвинуты, и отодвинуты снаружи.

Объяснение у этого есть, и Галина Ивановна сама его повторяет. Ночью в городе было много добровольцев, кто-то мог доплыть до парка на лодке со стороны старого русла, сделать дело и уйти, не дожидаясь благодарности. Утром в парк приехали люди, привезли корм, потом всем городом собирали деньги на деревянные настилы для зверей. Только ночью мост был под водой, лодок у старого русла никто не видел, а в списках добровольцев, которых она потом обзвонила, той ночью у Зелёнки не был никто.

На засове последней калитки, зацепившись за ржавую заусеницу, висела прядь волос. Длинная, жёсткая, седая. Галина Ивановна сняла её и долго держала на ладони. Волосы были мокрые, тяжёлые и пахли не зверем, а дымом, как пахнет одежда у человека, который много лет живёт у костра. Таких волос не было ни у одного из её зверей.

Тот год Уссурийск помнит не по чуду, а по потерям. В самой Зелёнке вода стояла до полутора метров, звери в запертых клетках сутками держались лапами за решётку, чтобы не захлебнуться. Погибли гималайская медведица, которую в городе знали и любили, волкособ и барсук. Под Уссурийском, в маленьком зоопарке в Борисовке, утонули двадцать семь зверей и птиц из девяноста восьми. Прокуратура потом говорила о бездействии, а люди неделями стояли у ворот парка. Галина Ивановна до сих пор не может об этом говорить спокойно. То, что случилось у старого русла, она считает не чудом, а помощью, которой не хватило на всех.

Смотрители бывают разные. Чаще всего это должность, которую исполняют те, кого давно нет, иногда живые люди, сами того не зная. На Зелёнке, мне кажется, её исполняют те, кого когда-то самих показывали на арене за деньги. Цирковые звери для них свои. Их тоже привезли издалека, держали за решёткой, а потом, когда стали не нужны, отпустили доживать. Те двое в 1911 году ушли от арены в чащу у старого русла. Кто знает, сколько они там прожили и кто стоит там теперь.


Медведи до сих пор живут в Зелёнке. По вечерам Галина Ивановна обходит вольеры, гасит свет и напоследок идёт к старому руслу, к дальней калитке. Там на пне она оставляет миску: хлеб, яблоки, иногда варёную картошку в мундире.

Утром миска пустая. Её ставят на пень вверх дном, аккуратно, ровно посередине, и Галина Ивановна забирает её, моет и вечером снова несёт к старому руслу.

Как найти это место

Парк «Зелёный остров» стоит в Уссурийске на улице Кузнечной, на берегу Раковки; от Владивостока до Уссурийска полтора часа по трассе или около двух часов на электричке. В парк можно прийти в любой день: по аллеям стоят деревянные скульптуры, через Раковку перекинут мост со свадебными замками, а в глубине работает маленький зоопарк с цирковыми пенсионерами. Старое русло лучше смотреть ранним утром в конце лета или осенью, когда над водой стоит туман. Зверей не кормите сами, через решётку: это опасно и для вас, и для них.

Показать полностью
2

Второй огонь⁠⁠

Серия Уссурийский край: хроники тумана
Второй огонь

Маяк на мысе Гамова, южная оконечность полуострова Гамова за посёлком Витязь, Хасанский округ. Полдня дороги от Владивостока.

Полуостров Гамова уходит в море длинным каменным пальцем, и на самом его кончике, на скале в сорока девяти метрах над водой, стоит маяк. Белая восьмигранная башня из кирпича вросла в низкий каменный дом, где живут те, кто его обслуживает. В реестре маяков страны он записан первым номером, а по широте это самый южный маяк Дальнего Востока. Летом сюда едут за бирюзовой водой бухты Витязь, за соснами, которые растут прямо на обрывах, за тюленями на камнях. На маяк пускают только по записи, и мало кто из туристов знает, почему его вообще здесь поставили.

Маяк номер один в стране, самый южный на нашем берегу, до которого можно дойти пешком по тропе вдоль бухт, — уже повод собрать рюкзак. А туманные ночи на мысе дают ещё один.

Мыс открыли в 1854 году моряки фрегата «Паллада» и назвали по фамилии младшего офицера, Дмитрия Гамова. Место сразу записали в опасные: туманы здесь частые и плотные, ветер сильный, у берега камни. В 1897 году пароход «Владимир», который шёл из Посьета во Владивосток, в тумане налетел на эти камни у самого мыса. Он до сих пор лежит там на дне. Сколько людей с него спаслось, я в источниках найти не смог. После этой беды строительство маяка ускорили, и 17 июля 1906 года на мысе впервые зажгли огонь.

Нина Петровна тридцать лет проработала техником на маяке Гамова. Муж её был там же, и почти всю жизнь они прожили в том самом каменном доме под башней, где ночью сквозь потолок слышно, как вращается свет. Сейчас она на пенсии и живёт в Витязе, в доме с видом на бухту. Познакомились мы на остановке, она везла из Славянки мешок рассады, и я помог донести. Разговор начался с фонаря: у неё на крыльце висел старый керосиновый фонарь, начищенный, с целым стеклом, а электричество в доме было.


Июльские туманы на полуострове приходят с моря стеной. Днём ещё видно камни Таранцева и белые гребни у камней, а к вечеру всё это пропадает, и маяк стоит в молоке, а его луч режет туман над головой и уходит в никуда. В такие ночи на маяке не спят. Нина Петровна говорит, что туман здесь слышно: он глушит прибой, и море начинает дышать тише, как больной.

В ту ночь, в конце девяностых, на мысе пропало электричество. Где-то на линии упал столб, так бывало. Свет в доме погас, и вместе с ним погас маяк. Муж пошёл заводить резервный дизель, и дизель не завёлся. Он ругался в генераторной, Нина Петровна сидела у рации, и тут в эфире появился катер. Небольшой рыбацкий, шёл с лова к Витязю и спрашивал маяк: огня не видно, где мыс.

Она ответила, что огня не будет и пусть стоит на месте. Шкипер сказал, что стоять не может, его сносит. Тогда Нина Петровна схватила керосиновый фонарь, который держали на такой случай, зажгла его и побежала к краю обрыва над камнями.

Перед тем, что случилось дальше, она сказала мне одну вещь: на мысе бывают ночи, когда кажется, что за тобой кто-то стоит. В ту ночь у неё было это чувство с самого вечера. Ещё до того, как погас свет, она дважды выходила на крыльцо, потому что слышала за дверью шаги, а там никого не было. Собака под крыльцом не лаяла, а лежала носом к морю и тихо скулила.

На краю обрыва Нина Петровна подняла фонарь над головой и стала качать им из стороны в сторону. Внизу шумела вода. Туман был такой, что свет её фонаря упирался в него в трёх шагах и возвращался назад жёлтым пятном. Пахло керосином и мокрой полынью, стекло фонаря запотело изнутри, и капли с её волос шипели, попадая на горячую крышку. Где-то под обрывом, на камнях, недовольно перекликались разбуженные бакланы, потом и они замолчали.

И тогда внизу, у самой воды, она увидела второй огонь.

Он был маленький, тусклый, жёлтый, такой же, как у неё. Он не стоял, а медленно качался, влево и вправо, как фонарь в руке у человека, который знает, что делает. Качался он ниже её, у камней, там, куда с обрыва не спуститься, а с воды не подойти.

Она стояла и смотрела на него, не опуская своего. По рации, которую она прихватила с собой, хрипло ответил шкипер: вижу огонь, вижу два огня, ухожу от нижнего. Через несколько минут шум его мотора сместился правее, обошёл мыс и затих в стороне бухты.

Нижний огонь погас, когда мотор стих.

Объяснений у этого несколько, и Нина Петровна сама их перебрала. Летними ночами у камней Гамова ходят ныряльщики-браконьеры за трепангом, с подводными фонарями, и свет из-под воды в тумане может показаться огнём над водой. Её собственный фонарь мог отразиться в тумане внизу, туман умеет и не такое. А в июле у берегов Приморья светится море: в воде много светящегося планктона, и в тёмные ночи каждая волна, разбиваясь о камни, вспыхивает голубоватым огнём. Нина Петровна видела это сотни раз. Только планктон светится по всей линии прибоя и гаснет вместе с волной, а нижний огонь горел в одной точке, ровно и жёлто. Но браконьеры ходят на лодках, а лодки в ту ночь у мыса не было: шкипер прошёл совсем рядом и никого не видел. А отражение качалось бы вместе с её фонарём, в такт, а нижний огонь качался сам по себе, медленнее.

Утром дизель завёлся с первого раза. Муж долго смотрел на него, вытирая руки ветошью, потом проверил топливо и фильтр, всё было в порядке, и ничего не сказал.

Через неделю шкипер того катера зашёл к ним на маяк поблагодарить. Он был из Славянки, молодой, на полуострове ходил второй сезон. Нина Петровна напоила его чаем, и он стал рассказывать, как всё было, и показал на карте, где видел нижний огонь. Показал точно, он был хороший моряк. Муж Нины Петровны взял карту, посмотрел и отложил. Нижний огонь стоял над тем местом, где лежит «Владимир». Шкипер про пароход ничего не знал.

Старые рыбаки Витязя, когда Нина Петровна им это рассказала, кивнули так, будто давно ждали. У них, оказывается, давно говорят, что с «Владимира» кто-то так и остался на вахте вперёдсмотрящим. Пароход разбился потому, что в тумане никто не увидел камней, и тот, кто стоял тогда на баке и не успел крикнуть, теперь стоит у этих камней сам и в туман показывает судам, куда не ходить. Эту историю я записываю со слов рыбаков, в книгах её нет. Она похожа на правду только одним: тот, кто предупреждает, предупреждает о той самой беде, которая погубила его самого.

Вода и берег здесь сшиты, и шов проходит по камням мыса Гамова. Хранители на таком шву не злые и не добрые. Они на службе, и служба у них одна и та же сто с лишним лет.


Нина Петровна ушла с маяка давно, но туманными ночами всё равно не спит. Когда туман приходит с моря, она снимает с крыльца старый фонарь, зажигает его и идёт по дороге к мысу, сколько хватает сил, до первого поворота, откуда видно башню.

Луч маяка медленно проходит над морем, круг за кругом. Внизу, у воды, иногда на мгновение качается маленький жёлтый огонёк. Нина Петровна поднимает свой фонарь и качает им в ответ, медленно, влево и вправо, а потом идёт домой ставить чайник.

Как найти это место

Мыс Гамова — южная оконечность полуострова Гамова в Хасанском округе, за посёлком Витязь. Из Владивостока сюда едут через Славянку по трассе или плывут до Славянки на пароме, а оттуда добираются на машине до Андреевки и Витязя; от Андреевки к мысу ведёт пешая тропа. Действующий маяк можно посмотреть только с экскурсией по предварительной записи. Восточное побережье полуострова входит в морской заповедник, костры там разводить нельзя. Туманы на полуострове чаще всего бывают в июне и июле, в туман не подходите к краю обрывов: скалы над водой крутые и скользкие.

Показать полностью
2

Ступа⁠⁠

Серия Уссурийский край: хроники тумана
Ступа

Хребет Чандолаз у посёлка Лозовый в Партизанском округе. Около трёх часов от Владивостока.

Чандолаз видно издалека, с дороги на Партизанск: над сопками, покрытыми дубняком, поднимается серая каменная стена, длинная и зубчатая, как спина зверя, прилёгшего отдохнуть. Это бывший коралловый риф. Двести с лишним миллионов лет назад здесь было тёплое море, потом земля поднялась, и риф вынесло наверх, на семь километров в длину. Самая высокая скала, Южный утёс, стоит на семистах пятидесяти девяти метрах. Известняк внутри изъеден водой: в хребте два или три десятка пещер, и среди них Солянка, самая большая в Приморье, которая уходит на сто двадцать метров вниз.

Сюда едут за самым большим скальным массивом на юге Приморья: подняться по бывшему морскому рифу, заглянуть в пещеры, постоять на Южном утёсе, откуда видна вся долина. А в октябре ещё и за тем, чтобы увидеть, как жёлтые дубы стоят в тумане под серыми скалами.

Про Чандолаз говорят, что в нём спрятаны сокровища древних людей и что где-то в горе есть каменный лабиринт, которого никто ещё не нашёл. Туристы ездят сюда весной и осенью. В октябре дубы на склонах желтеют, листья у них крупные, жёсткие, и по утрам на скалы садится туман, такой плотный, что в десяти шагах пропадает человек в яркой куртке.

Ольга Николаевна двадцать лет преподаёт биологию в школе в Партизанске и столько же водит детей в походы. Чандолаз она знает с юности и про лабиринт всегда рассказывала с улыбкой. Я встретил её на автостанции, она ждала автобус с двумя рюкзаками и коробкой школьных тетрадей на проверку. Разговор начался с того, что я спросил дорогу на хребет, а она сказала, что одному в туман туда лучше не ходить, и потом, уже в автобусе, объяснила почему.


В тот октябрь она привезла на Чандолаз одиннадцать шестиклассников. День был тихий и тёплый, солнце стояло над скалами, и группа поднималась по тропе от посёлка не спеша, собирая жёлуди и сбивая палками сухие листья. Туман пришёл после обеда. Сначала он лёг в распадок под ними, ровный и белый, потом поднялся к тропе, и минут за десять скалы, дубы и небо стали одного цвета. Ольга Николаевна собрала всех и пересчитала. Десять.

Миша, тихий мальчик, который всё время отставал, чтобы что-нибудь сфотографировать, пропал.

Она оставила детей с учителем физкультуры у большого камня и пошла назад по тропе, окликая. Голос глох, как в подушке. Тропа на Чандолазе в хорошую погоду видна ясно, но в тумане скалы похожи одна на другую, и через полчаса Ольга Николаевна вышла к камню, у которого оставила детей. Только детей у камня не было. Она узнала его по трещине, похожей на букву «У». Она пошла снова и через полчаса снова вышла к нему же. На третий раз ей стало по-настоящему страшно.

Объяснение у этого простое, и Ольга Николаевна его знает лучше меня. В тумане человек теряет ориентиры и начинает ходить по кругу, потому что один шаг у него всегда чуть длиннее другого. Скалы известняка стоят часто и повторяются. Дети, как выяснилось потом, просто отошли от камня на двадцать метров, к сухому месту.

Тогда впереди начался стук.

Он был глухим, мерным, деревянным и каменным сразу, с короткой паузой после каждого удара. Тук. Тук. Ольга Николаевна сначала подумала на дятла, потом на капель со скалы, потом на охотников, которые рубят сушняк. Дятел стучит дробью. Капель звенит. А это было похоже на то, как в деревне у бабушки толкли зерно в деревянной ступе, только тяжелее, будто ступа была каменная. Стук шёл не с тропы, а чуть в сторону, вниз, между скал, куда она сама не пошла бы.

Она пошла на него. Шла, держась руками за мокрый камень, и стук всё время был впереди, на одном расстоянии, ни ближе, ни дальше. Потом стих. И прямо перед ней, на плоском выступе скалы, спиной к ней, сидел Миша и смотрел в туман.

Туман там был ровный, как стена, и Миша не видел, что за ним. Ольга Николаевна видела, потому что подошла сбоку. Выступ кончался в метре от его ботинок, а дальше была пустота: обрыв, и под ним, метрах в тридцати, вход в одну из пещер, которые на Чандолазе уходят вниз колодцами. Миша сказал потом, что сел, потому что услышал стук и решил дождаться, пока тот, кто стучит, подойдёт.

Обрывы и колодцы пещер на хребте настоящие, и Ольга Николаевна каждый раз предупреждает о них детей ещё в автобусе. В ясный день край скалы видно издалека. В туман его не отличить от неба, и шаг в белое кажется таким же безопасным, как шаг по тропе.

На камне рядом с Мишей лежала горстка проса. Тёмного, мелкого, высыпанного аккуратно, кучкой, как кладут для птиц. Ольга Николаевна, биолог, взяла несколько зёрен на ладонь. Просо сейчас в этих местах почти никто не сеет.

Птицы могли принести. Охотники насыпают прикормку, туристы кормят синиц. Это всё правда, и Ольга Николаевна так и говорит. Против неё только одно: стук вёл точно сюда, к краю, туда, где сидел мальчик.

В том же Партизанском округе, на южном отроге Сихотэ-Алиня, лежит Шайгинское городище. Восемьсот лет назад это был большой чжурчжэньский город, в нём жили не меньше тысячи семей. Археологи нашли там серебряную пайцзу тысячника с надписью, мастерские, кузницы и в каждом жилище каменные ступы, вкопанные в земляной пол, где толкли зерно. Чжурчжэни сеяли пшеницу, рис, просо. На одном из городищ нашли бронзовый сосуд, доверху полный проса. В конце 1233 года город после короткой осады взяли штурмом и сожгли, а уцелевших жителей увели в неволю.

Не все, говорили мне в Лозовом. Кто-то ушёл в горы, на Чандолаз, и спрятался в каменном лабиринте, который никто не может найти, потому что гора его прячет. Это я записываю как местную добавку: в легенде о лабиринте нет ничего о беглецах с городища, их связали уже рассказчики. Место помнит. Здесь оно помнит стук ступы, звук дома, и выводит на него тех, кто потерялся.

Тазы, которые жили в долине Сучана, говорили, что у каждой горы свой хозяин и что горы слышат человека. Русские старожилы говорят проще: леший водит. Ольга Николаевна, когда вывела Мишу к тропе, сделала то, чего никогда не делала, и сама над собой посмеялась. Обернулась к туману и вслух поблагодарила. Через десять минут они вышли к детям.


Через год, в октябре, я поднялся на Чандолаз один. Дубы на склонах стояли жёлтые, и после обеда, как по расписанию, из распадка пришёл туман. Я дошёл до камня с трещиной, похожей на букву «У», сел на рюкзак и долго слушал. Со скал капало, где-то внизу шуршали по листьям мыши, и больше ничего. Через час я замёрз и пошёл вниз, держась тропы.

Автобус на Партизанск уходил из Лозового в шесть. Я стоял на остановке, грел руки о стакан чая из магазина и смотрел, как туман сползает по хребту к посёлку. Оттуда, сверху, из белого, донёсся один глухой удар, потом ещё один, и всё стихло. Может, это был дятел. Или с Чандолаза сорвался камень.

Как найти это место

Хребет Чандолаз (его называют и Лозовым) стоит у посёлка Лозовый в Партизанском округе, примерно в 173 километрах от Владивостока; дорога занимает около трёх часов, последний участок лучше проезжать на высокой машине. За посёлком дорога раздваивается: правая ведёт к турбазе и водопадам, левая к главной туристической тропе и пещерам. Лучшее время для похода — весна и осень, в октябре дубы на склонах жёлтые, а по утрам на скалах туман. В туман на хребет не поднимайтесь без проводника: у скал крутые обрывы, а пещеры уходят вниз колодцами.

Показать полностью
0

Костёр⁠⁠

Серия Уссурийский край: хроники тумана
Костёр

«Генеральский дом» на улице Пушкина в Уссурийске, между Советской и Горького. Полтора часа от Владивостока по трассе.

В Уссурийске нет другого дома, который занимал бы целый квартал. «Генеральский» тянется вдоль улицы Пушкина и заворачивает на соседние, и если идти вдоль его фасадов, набирается почти полкилометра. Его сдали в 1932 году для семей командиров: город тогда звался Никольск-Уссурийским, в нём стоял один из самых больших гарнизонов края, и квартиры в этом доме были лучшими в городе, с высокими потолками и дубовым паркетом. Генералов в нём, говорят, жило немного, но имя прилипло сразу и держится до сих пор.

Пройти вдоль его фасадов в морозный вечер, когда в высоких окнах загорается жёлтый свет, — лучшее знакомство с довоенным Уссурийском, какое я знаю. И одна из самых странных историй этого города.

К девяностым дом состарился. Середину его, самую длинную часть по Пушкина, расселили и оставили пустой. Кирпичные стены стояли крепко, их клали на совесть, а перекрытия в доме были деревянные, и за шестьдесят лет балки сгнили. Пол проваливался комнатами, потом целыми этажами, лестницы висели на одной стене. Окна заколотили досками, внутрь лазили бездомные и мальчишки, и в городе пошли разговоры.

Разговоры были про стройку. Говорили, что дом строили пленные, привезённые издалека. К здешним зимам они были непривычны, многие умирали от холода прямо на стройке, и хоронили их тут же, в котловане, под фундаментом. Когда середину расселили, в пустом крыле стало гореть. Не сильно, без пожара на весь дом, но часто, и всегда в комнатах, куда никто не заходил. Бездомные, которые там ночевали, рассказывали, что видели у огня людей в чужой старой форме, которые сидели молча и грели руки.

У этой легенды есть слабое место, и я на нём споткнулся сразу. Дом сдан в 1932 году, задолго до той войны, после которой в крае появились пленные. Краеведы давно заметили, что почти про каждый крепкий дом тридцатых годов на Дальнем Востоке рассказывают одно и то же: строили пленные. Но кто-то же этот дом строил, в такие же морозы, и кто именно, в рассказах не говорится.

Анатолий Степанович тридцать лет прослужил в пожарной части Уссурийска и ушёл на пенсию старшим прапорщиком. Живёт он через два квартала от «генеральского», на Некрасова. Мы познакомились в его гараже, где он чинит соседям бензопилы и точит цепи и где пахнет маслом и опилками, и разговор начался с того, что у стены гаража лежала аккуратная вязанка колотых берёзовых поленьев, а печки в гараже не было.


В декабре девяносто седьмого караул Анатолия Степановича выезжал на «генеральский» четыре раза. Он запомнил последний выезд потому, что в ту ночь мороз дошёл до тридцати двух.

В такие ночи над Уссурийском стоит морозный туман. Он не плывёт и не шевелится, просто висит в улицах от земли до крыш, и фонари в нём светят, как лампочки в банке с молоком. Звук в нём глохнет, снег под сапогами скрипит громче мотора. Машина остановилась у торца, расчёт вышел, и долго никто ничего не видел. Потом Анатолий Степанович заметил на втором этаже, в заколоченном окне, слабое оранжевое свечение в щелях между досками.

Ночью пустое крыло выглядело страшнее, чем днём. Доски на окнах обросли инеем и стали белыми, с карнизов свисали сосульки в руку толщиной, а изнутри дом потрескивал, как остывающая печь: на морозе рвались гнилые балки. Ребята из расчёта топтались у машины, дышали в воротники, и пар от их дыхания не поднимался, а висел у лиц, смешиваясь с туманом. Анатолий Степанович потом говорил, что в ту ночь ему впервые за всю службу не хотелось подходить к стене.

Внутрь пойти было нельзя. Они знали это крыло наизусть: лестница в том подъезде обрушилась ещё летом, коридор второго этажа ушёл вниз целиком, и одного из их ребят прошлой зимой вытаскивали из подвала со сломанной ногой, когда под ним провалился пол. Анатолий Степанович поднялся по выдвижной лестнице к окну, ломом отжал две доски и посветил внутрь.

Посреди комнаты горел костёр. Маленький, по колено, сложенный аккуратно, колодцем, из обломков паркета, и обложенный по кругу битым кирпичом, как складывают огонь солдаты на привале, чтобы не расползался. Дым уходил в щели под потолком. В комнате было тепло, он почувствовал это лицом.

Пол в этой комнате держал. Это была единственная комната в крыле, где пол ещё держал, и Анатолий Степанович понял это позже, когда смотрел схему. Дверь из комнаты открывалась прямо в пустоту, туда, где раньше был коридор, а теперь внизу темнел подвал.

Он залез внутрь, залил огонь из огнетушителя, и комната сразу наполнилась белым паром, который пах мокрым дубом и старой известкой. Только тогда он посветил под ноги. Пыль на полу лежала толстым серым слоем, как мука на столе у хорошей хозяйки. Ровная от стены до стены. Ни одного следа, кроме его собственных сапог от окна.

Объяснение он пытался найти сам и не нашёл. Бездомные грелись в доме все девяностые, а владельцы соседних участков, как поговаривали, были не против, чтобы дом сгорел и его быстрее снесли. Но в эту комнату нельзя было попасть ни через дверь, ни через окно, заколоченное снаружи, а пыль была нетронута.

Той же ночью, пока они сматывали рукава, из соседнего подъезда вышли трое бездомных. Они спали на третьем этаже, у бывшей печной трубы, где было потеплее, и их подняло дымом. Дым шёл из комнаты под ними, где кто-то развёл огонь, и они выбрались, кашляя, по уцелевшему лестничному маршу. Огонька того расчёт так и не нашёл, к их приходу он погас сам. Под утро перекрытие третьего этажа в том подъезде рухнуло вниз целиком, вместе с трубой.

Анатолий Степанович рассказывал это без нажима, как рассказывают о работе. Потом помолчал и сказал, что его бабка, которая в войну замерзала в эшелоне, говорила простую вещь: кто замёрз, тому и чужой огонь свой. Он думает, что те, кто строил этот дом и не пережил зиму, разводили огонь, потому что им холодно. А людей поднимали заодно, потому что знали, каково это, когда никто не разбудит.

У старых жильцов соседних домов была своя примета: дом на костях стоять не будет. Он и не устоял, середину разобрали. А место помнит. Здесь оно помнит холод и огонь, и повторяет их каждую зиму, пока есть кому мёрзнуть.


Середину «генеральского» разобрали, а в двухтысячных отстроили заново. Крайние части дома, которые выходят на соседние улицы, отреставрировали, и вечером в окнах там горит жёлтый свет, во дворе катаются на санках дети. Пожаров в доме больше нет.

С той зимы во двор иногда приносят дрова. Немного, несколько поленьев, их оставляют у стены, на снегу. Кто начал первым, никто уже не помнит. Приносит Анатолий Степанович, приносит кто-то из старых жильцов, однажды он видел там чужую вязанку, перетянутую бельевой верёвкой. Утром дров у стены нет. Снег на этом месте подтаял кругом, ровно, как под костром, сложенным колодцем.

Как найти это место

«Генеральский дом» стоит в центре Уссурийска на улице Пушкина, 17, и занимает целый квартал между улицами Советской и Горького; это памятник архитектуры. От Владивостока до Уссурийска полтора часа по трассе или около двух часов на электричке. Смотреть лучше в ясный морозный вечер в декабре или январе, когда в окнах горит свет. Дом жилой, во дворах живут люди: ведите себя тихо и не заходите в подъезды.

Показать полностью
1

Свои⁠⁠

Серия Уссурийский край: хроники тумана
Свои

Форт № 7 Владивостокской крепости на северной окраине города, над районом фабрики «Заря». Полчаса от центра на машине.

Владивосток окружён фортами, как пирог защипами по краю. Их строили почти тридцать лет, с конца позапрошлого века до 1918 года, на каждой высоте, с которой можно было увидеть врага, и к Первой мировой войне город стал одной из сильнейших морских крепостей мира. Ни один форт так и не выстрелил в бою. Война, к которой их готовили, сюда не пришла, гарнизоны постепенно ушли, и бетон остался ждать в сопках.

Форт № 7 стоит на высоте в четырнадцати километрах от центра, над районом, который все зовут по старой фабрике «Заря». Снаружи это поросший дубняком холм с бетонными козырьками входов. Внутри полтора километра подземных галерей, казематы, казармы, склады, коридоры, по которым солдат мог пройти от одного края форта до другого, не поднимаясь на поверхность. Последние четыреста человек гарнизона ушли отсюда в 1923 году, и с тех пор внутри почти ничего не трогали. Здесь холодно в любую жару, на стенах выступает соль, а под ногами в низинах галерей стоит чёрная вода.

Сюда едут, чтобы пройти полтора километра под землёй с фонарём, в холоде, который не меняется сто лет, а потом выйти из бетонной темноты на свет, на вершину сопки над городом.

Костю я знаю давно. Он десять лет водит экскурсии по форту от клуба диггеров, до этого служил срочную на Русском острове, в части, которая сидела в такой же бетонной горе. У него есть привычка, над которой посмеиваются коллеги: на входе он пересчитывает группу по фонарикам и на выходе пересчитывает снова. Эту историю он рассказал мне не сразу. Сначала показал фотографию на телефоне и спросил, сколько я вижу людей.


В июне во Владивосток приходит морось. Неделями с моря тянет мелкой водяной пылью, туман лежит на сопках, и город под ним гудит, как под одеялом. В такой вечер Костя повёл на форт группу из двенадцати человек: две семьи с подростками, молодожёны из Новосибирска, пара студентов. Они приехали на «Делике», поднялись по раскисшей дороге к главному входу, и Костя по привычке пересчитал фонарики. Двенадцать.

Внутри было как всегда. Шаги звенели о бетон и возвращались с опозданием, вода капала с потолка в одном и том же месте, где под ней за сто лет вырос белый натёк, похожий на свечной огарок. Костя рассказывал про казармы, про печи, которые топили углём, про то, что форт был рассчитан на долгую осаду без всякой помощи снаружи. Группа шла за ним, светя под ноги. Пахло мокрой известью и старым углём. После уличной мороси холод внутри брал сразу, у всех шёл пар изо рта, и подростки дышали на фонарики, чтобы посмотреть, как луч становится видимым. Где-то далеко, на поверхности, коротко прогудела электричка, и звук дошёл вниз глухо, через сопку, как стук соседа за стеной.

В дальней галерее, где начинаются боковые ветки, он повернул в одну из них, как поворачивал сотни раз. Ветка вела к небольшому каземату с бойницей, из которой летом видно залив. Он сделал шагов десять, и из темноты впереди его окликнули.

Голос был негромкий, хрипловатый, ровный, голос человека, который говорит это не в первый раз за ночь.

— Стой, кто идёт?

Костя потом пытался объяснить себе, почему ответил. Он два года простоял в караулах и, по его словам, ответ сам вылетел изо рта, раньше, чем он успел подумать.

— Свои.

Впереди было тихо. Луч фонаря упирался в мокрый бетон и пропадал в повороте. Группа за спиной ничего не поняла: кто-то решил, что это часть программы, кто-то засмеялся. Костя постоял, потом развернул всех и повёл другой веткой, сказав, что впереди скользко.

Объяснение у этого есть, и Костя сам его предлагает. В галереях форта звук ходит странно: голос из соседней ветки может прийти спереди, а шаги собственной группы иногда слышатся впереди тебя. В тот вечер на форте могла быть другая группа, чей-то гид мог пошутить в темноте. Но Костя знает расписание всех, кто водит людей на седьмой форт. Других групп в тот вечер не было, а ворота на дороге он сам открывал и сам закрывал.

На выходе он сфотографировал себя с группой на вытянутой руке, со вспышкой, у самого входа, где ещё бетон, но уже виден туман снаружи. Пересчитал фонарики. Двенадцать.

Через неделю диггеры из клуба пошли в ту ветку проверить стены после дождей. В десяти метрах за поворотом, там, где Костя раньше водил людей к бойнице, пол просел. Под тонкой коркой бетона и наносной глины оказалась пустота, а под ней старая контрминная галерея, до потолка залитая водой. Такие галереи строили под фортами, чтобы перехватывать вражеских минёров, и ни на одной схеме этой не было. Пол держал одного человека. Двенадцать он бы не удержал.

Байку про часового, которого забыли снять, рассказывают в каждой армии и про каждую крепость. Командиры уходят, крепость сдают или бросают, а один солдат остаётся на посту у склада, потому что приказ никто не отменял, и стоит там годами, пока его не находят. Сюжет кочует, меняются только названия. Костя слышал её ещё на срочной, от старшины, который клялся, что знал такого человека лично. Про седьмой форт эту байку раньше не рассказывали. Теперь, как я понимаю, рассказывают: Костя её туда перенёс, и за это я отвечаю вместе с ним.

Ночью после той экскурсии он долго не мог заснуть. Думал о том, что часовой у склада не пропускает чужих потому, что за спиной у него то, что надо охранять. И что, наверное, пост можно держать ещё и ради тех, кто к нему идёт, если дальше опасно.


Фотографию Костя показал мне первой. На ней двенадцать человек в мокрых куртках щурятся на вспышку, сам Костя с краю, с вытянутой к телефону рукой. За ними, в глубине входа, на самом краю света от вспышки, стоит ещё один. Он размыт, как бывает при движении, видна длинная тёмная фигура, плечи шире, чем у куртки, и низ полы почти до сапог. Лица нет. Свет до него не дошёл.

Самое простое объяснение у меня записано первым: долгая выдержка, кто-то из группы шагнул назад, и камера сложила его тень в одну фигуру. Только все двенадцать на снимке стоят на своих местах, а Костя держит телефон на вытянутой руке.

Таких я называю Смотрителями. Это не духи, а должности, которые кто-то продолжает исполнять, когда люди давно ушли. Крепость, которая ни разу не выстрелила, всё ещё ждёт свою войну. Гарнизон ушёл в 1923 году, а смену на дальний пост, похоже, так и не прислали. Тот, кто стоит там, не пускает чужих. Своих он пускает, но не туда, где пол не выдержит.

Костя по-прежнему водит группы на седьмой форт. На каждом входе, прежде чем включить фонарь, он вполголоса говорит в темноту одно слово, и туристы думают, что так начинается экскурсия. Внизу, под холмом, в тумане горят окна «Зари», по дороге на Артём идут машины, и Костя пересчитывает фонарики. Каждый раз получается столько, сколько людей он привёл.

Как найти это место

Форт № 7 стоит на северной окраине Владивостока, на высоте над районом «Заря», примерно в четырнадцати километрах от центра; от трассы к нему поднимается грунтовая дорога. Попасть внутрь лучше с экскурсией: их водит клуб «Владивостокский диггер» и другие гиды, у них есть ключи и фонари. Внутри холодно и сыро даже летом, нужна тёплая куртка и обувь, которую не жалко промочить. Самые туманные недели здесь в июне и июле. В заброшенные форты в одиночку не ходите: полы в галереях проседают, а схемы есть не у всех ходов.

Показать полностью
1

Метки⁠⁠

Серия Уссурийский край: хроники тумана
Метки

Село Новосельское в низовьях реки Спасовки, у юго-восточного берега Ханки, за Спасском-Дальним. Около четырёх часов от Владивостока.

Юго-восточный берег Ханки низкий, и озеро здесь не видно издалека. Едешь от Спасска вниз по Спасовке, мимо соевых полей, потом мимо рисовых чеков, потом начинается луг с редкими ивами, и только когда дорога упирается в мостки, понимаешь, что дальше вода до самого горизонта. У берега мелко далеко от кромки, а в среднем глубина Ханки всего четыре с половиной метра при длине почти в сотню километров. Озеро мелкое, широкое и неспокойное. Она то отступает, оставляя луг, то приходит обратно, и старожилы Новосельского меряют жизнь не годами, а водой: это было в малую воду, это в большую.

Сюда стоит ехать за горизонтом. Ханка — самое большое озеро Дальнего Востока, и с мостков Новосельского вода уходит прямо в небо, без другого берега. А ещё за тем, чтобы увидеть, как озеро возвращает землю: там, где десять лет назад стояла вода, снова луг, и по нему ходят журавли.

Самая большая вода пришла на моей памяти. С 2007 года уровень пошёл вверх, а в 2015-м перекрыл рекорд 1933 года, который держался больше восьмидесяти лет. В начале октября того года сильный ветер погнал к юго-восточному берегу нагонную волну, Новосельское подтопило, объявили режим чрезвычайной ситуации и стали вывозить людей. Потом вода дошла до турбаз, до соседних сёл, залила поля и размыла дороги.

Зинаиду Павловну я нашёл через Николая из Спасска, того самого, у которого в морозилке лежит лепесток. Он сказал, что она расскажет про воду лучше любого гидролога. Зинаида Павловна тридцать лет учила в местной школе географию, живёт в крайнем доме у мостков и с детства, по отцовской привычке, отмечает уровень озера зарубками на столбике мостков. Столбик лиственничный, серый, весь в насечках, как школьная линейка. Первым делом она отвела меня к нему.


Сентябрь 2015 года выдался тихим. Ветра не было неделями, по ночам с озера поднимался туман и лежал на лугу до полудня, такой густой, что коровы в нём казались белыми. Вода шла без шума. Каждое утро Зинаида Павловна спускалась к мосткам с кухонным ножом и делала новую зарубку, и каждое утро между ней и вчерашней ложилась ладонь. Озеро поднималось так же ровно, как поднимается тесто в тепле.

В те ночи она стала видеть свет. Сначала один раз, потом каждую ночь. Далеко в тумане, там, где днём только вода, под поверхностью медленно шло синее пятно, ровное, мягкое, похожее на фонарь, который несут в руке. Оно двигалось вдоль берега, останавливалось и снова шло, как человек, который ищет на дне потерянное. С каждой ночью пятно подходило ближе.

Объяснения я искал долго и нашёл несколько. На Ханке по ночам ходят лодки с фонарями, дальше по берегу светятся рыбацкие базы, и туман может растянуть любой огонь в пятно. Только лодочный фонарь светит сверху и качается на волне. Синий свет Зинаиды Павловны шёл из-под воды и не качался.

Однажды ночью она не выдержала, взяла фонарик и пошла по мосткам к самому краю. Пятно стояло в тумане метрах в пятидесяти, и вода над ним была светлой, как стекло в бутылке из-под лимонада. Она простояла там, пока не замёрзли руки, а пятно не двигалось, и ей показалось, что на неё тоже смотрят. Потом свет медленно ушёл вглубь и погас.

Утром на столбике была чужая зарубка.

Она шла поперёк серого дерева на две ладони выше самой верхней метки, глубокая, ровная, со свежей светлой древесиной внутри. Сделали её со стороны воды. С мостков туда не дотянуться, а снизу в тот день было по пояс. Сначала Зинаида Павловна подумала на соседских мальчишек и даже сходила к их матери. Мальчишки ничего не знали, и мать сказала, что её сыновья за всю жизнь не сделали ни одной ровной вещи.

Предание о синем кристалле на Ханке знает каждый школьник. Местные библиотекари записали его вместе с другими легендами Ханкайской долины, и Зинаида Павловна сама читала его детям на уроках. Молодого дракона морской царь поставил сторожить свою сокровищницу. Дракону было скучно на дежурствах, и он играл с тем, что лежало в сундуках, а больше всего с синим кристаллом, который управляет уровнем воды в океанах. Когда во дворце устроили проверку, он не успел положить кристалл на место и побоялся признаться. Дракон бежал с кристаллом к материку, царь схватил каменную дубинку и бросился за ним. У самого берега дракон оступился и забарахтался в грязи, потом всё-таки взлетел, царь швырнул ему вслед дубинку и промахнулся, а дракон от страха выронил кристалл. Там, где кристалл упал, разлилось озеро, и с тех пор оно, как кристалл, то прибывает, то убывает.

Дальше в предании ничего нет. Что дракон до сих пор ищет на дне своё, придумали не библиотекари, а рыбаки Новосельского. Так мне рассказывали в селе, и я записываю это как их добавку. Говорят, что когда дракон подходит к кристаллу близко, вода начинает подниматься, потому что кристалл его узнаёт. И что дракон этот не злой, а молодой и до сих пор напуганный: он помнит, как в детстве играл кристаллом и топил чужие берега, и ему за это стыдно.

Зинаида Павловна учила детей географии и в драконов не верила. Но в тот же день она обошла соседей по своей улице и попросила их хотя бы собрать документы и присмотреть место для скотины на гриве за селом, подальше от берега. Её слушали вежливо и плохо. Погода стояла тихая, вода прибывала по ладони, и ждать от неё беды было не с чего.

К вечеру с северо-запада потянуло ветром. Сначала он только качал камыш, потом пошёл ровно и сильно, и туман за час унесло к сопкам. По телевизору в новостях передали штормовое предупреждение по Ханке. Тогда люди начали собираться, сначала с опаской, оглядываясь на соседей, потом быстрее. Гнали скотину на гриву, грузили в машины детей и узлы. Сосед на старом праворульном «Сурфе» с прицепом два раза съездил за стариками с крайних дворов. Ветер всю ночь гнал воду из середины озера на юго-восточный берег, и к утру нагонная волна вошла в село. Вода стояла в огородах, во дворах, в погребах. Когда она начала спадать, Зинаида Павловна пришла к мосткам. Мокрая полоса на столбике кончалась точно на чужой зарубке. С её улицы все ушли вовремя.

Туман на Ханке ложится там, где вода сходится с берегом, и в такие ночи граница между ними тоньше всего. Хозяйка ханкайской воды гонит людей с берега, когда им грозит беда, и на Ханке её знают давно. Но в Новосельском предупреждал кто-то другой. Он не машет и не выходит из воды. Он подходит в тумане, долго смотрит и оставляет метку. В предании дракон когда-то сам насылал на берега наводнения. Теперь он, похоже, предупреждает о них.


С 2021 года вода уходит. Каждый год понемногу, и каждый год из-под неё выходит кусок прежнего луга, сначала серый, в иле и ракушках, потом зелёный. В прошлом году на вернувшийся луг снова прилетели журавли и ходили по нему так, будто никуда не улетали. Зинаида Павловна говорит, что отец учил её простой вещи: вода приходит и уходит, а берег остаётся за тем, кто его не бросил.

Этой осенью, в первый туманный вечер, она вышла к мосткам, просто постоять. Утром на столбике была новая чужая зарубка, ровная и свежая. Она шла поперёк дерева на ладонь ниже нынешней воды, и Зинаида Павловна, глядя на неё, впервые за десять лет пошла домой ставить тесто на пироги.

Как найти это место

Новосельское стоит в низовьях Спасовки, недалеко от её впадения в Ханку, в Спасском округе. От Владивостока едут по трассе на Хабаровск до Спасска-Дальнего, а оттуда вниз по Спасовке к озеру, через сёла и рисовые чеки; дорога занимает около четырёх часов. У села есть мостки и широкий низкий берег, с которого видно озеро до горизонта. Туманы здесь чаще всего бывают в сентябре и в начале октября, в безветренные ночи. Ханка мелкая, но при северном ветре нагонная волна приходит быстро: на лодке и у воды следите за прогнозом.

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!

Темы

Политика

Теги

Популярные авторы

Сообщества

18+

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Игры

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Юмор

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Отношения

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Здоровье

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Путешествия

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Спорт

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Хобби

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Сервис

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Природа

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Бизнес

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Транспорт

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Общение

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Юриспруденция

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Наука

Теги

Популярные авторы

Сообщества

IT

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Животные

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Кино и сериалы

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Экономика

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Кулинария

Теги

Популярные авторы

Сообщества

История

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Недвижимость и ремонт

Теги

Популярные авторы

Сообщества