jedbez

А теперь представьте себе гигантскую помойку. Везде, куда ни посмотри. Выходишь в чистое поле, травка, красота, а под травкой железяки, камни, проволока, гильзы, битое стекло, цепь от какого-то трактора и опять камни. Иногда монетка. Но чтобы её разглядеть в этой мешанине, надо часами бродить и всё рассматривать, а оно ещё и включается не когда я в поле, а когда ему вздумается.

В лесу ещё хуже. Вы не представляете, сколько там под землёй консервных банок и колючей проволоки. Идёшь по сосняку, грибы, птички поют, а под ногами сплошная тушёнка вперемешку с колючкой, в несколько слоёв, и так километрами. Кто их туда закапывал и зачем, я не знаю. Может, это мне так везло с лесами, но других я не видел.

Скелеты попадаются очень часто. Животных в основном, но и людей тоже. Ненавижу ездить на кладбище, вы не представляете, какие там виды... Приходится почти всё время смотреть в небо. Со стороны кажется, будто я либо очень одухотворённая личность, либо под солью. Родня, по-моему, склоняется ко второму, но вслух не говорит.

Ездил как-то на рыбалку. Удобно, иногда рыбу правда видно, только её, сука, ещё разглядеть надо: коряги, ржавая банка, чей-то утопленный велосипед, опять коряги, и где-то между ними ленок. Пока я его вычислил, он уже уплыл. Так что ловлю я примерно как все, больше на удачу.

Видел как-то скелет динозавра. Ну, наверно динозавра, табличку к нему никто не приложил. Лежит в овраге метрах в трёх под землёй, длинный, хвост загибается под кусты.

У вас уже наверно появилась мысль: доставай! А нахрена? В музей отдать, так задолбаешься объяснять, откуда ты его взял. Скажешь, выкопал, а за самовольные раскопки, говорят, статья. Сообщить, где лежит? А кому? Полиции? Им это до фанаря. Властям? А каким? Учёным написать, так я ни одного палеонтолога лично не знаю. В общем, езжу иногда туда, сажусь на край оврага и рассматриваю.

Теперь про клады. Соглашусь, найти можно. А как его с глубины метров четырёх-пяти доставать? Ночью, с лопатой, в чужом поле? Там то кабель, то газовая труба, то старый снаряд лежит, и снаряд я, между прочим, тоже вижу, поэтому лишний раз лопатой не машу. Да и крупных кладов что-то не видно, так, монетка, другая, и вокруг опять куча камней и хлама.

Один раз я решился. Выбрал монету неглубоко, копал полдня, вытащил. А потом выясняется, что монету, которая сто лет пролежала в земле, чистить нельзя. То есть почистить-то её можно, только рисунок тоже счистится. И стоит она в итоге копейки. Причём это и была копейка, медная, тысяча девятьсот какого-то года.

Но допустим, достал я что-то по-настоящему ценное. Куда его девать? Нести в полицию? Сколько там положено от государства, двадцать процентов? Я полез читать и запутался: то пополам с хозяином земли, то половина стоимости, но опять же на двоих, а если копал без спроса, то вообще ничего, ещё и спасибо скажи, что не посадили. Наверно, если увижу что-нибудь совсем крупное, подумаю над этим. А продать по-тихому? Кому? Объявление на Авито не дашь, а те, кто такое берёт, люди серьёзные, и встречаться с ними у меня желания нет. Скорее всего, нарвёшься на криминал, и тогда скелетов в округе станет на один больше.

Есть у меня мечта: съездить в Египет посмотреть на пирамиды. Вдруг угляжу там чего-нибудь ценное, какую-нибудь комнату, про которую никто не знает. А дальше что? Ковыряться мне там никто не разрешит, это понятно. Сообщить? Кому, властям Египта? А мне это зачем. Нашему посольству? И что я им объясню: здравствуйте, я турист из Владивостока, мне в пирамиде что-то померещилось? Они даже трубку класть не станут, просто дослушают и вежливо попрощаются.

Так что в Египет я поеду сугубо в туристических целях. Посмотрю на пирамиды, сфотографируюсь на верблюде и постараюсь в сторону Сфинкса особо не вглядываться.

А вообще я человек-рентген, но это нихрена не круто.

Зинаида Аркадьевна вбила свои сорок семь строк сама, без подсказок. Медленно, как подпись в завещании. Нажала Энтер.

В ячейке появилось 48 312,57.

Она смотрела на число секунд тридцать. Губы шевелились. Потом покачала головой, как врач над плохим рентгеном.

— Ну-ну.

Из ящика выехал калькулятор «Citizen» с наклейкой инвентарного номера. Она пересчитала все сорок семь строк, ни разу не подняв глаз. Посмотрела на калькулятор, потом на монитор. Зависла крепче, чем Windows 98 при печати ведомости.

Я уже открыл рот объяснять, что машина не ошибается.

И тут она полезла под стол.

Звук был такой, будто из-под кровати тащат сундук с костями. На стол легли деревянные счёты. Тёмные, отполированные пальцами до блеска, одна костяшка перемотана синей изолентой.

Кабинет затих. Людочка перестала стучаться в ярлык.

Щёлк. Щёлк-щёлк. Тр-р-р, сброс. Костяшки летали так, что у меня заныло в висках. Минуты через три Зинаида Аркадьевна остановилась, сверила счёты с экраном и кивнула. С видом человека, который только что проверил у Excel документы, она продолжила заполнять таблицу.

Счёты остались лежать у клавиатуры. На всякий случай.

В ноябре мне позвонили из военторга.

— Ваш Эксель ворует копейки.

Excel показывал 61 704,38, счёты 61 704,39. Excel складывал хвосты после запятой, которых не видно на экране. Зинаида Аркадьевна складывала то, что видно.

Я показал ей функцию ОКРУГЛ. Она записала её в тетрадь и подчеркнула два раза.

Счёты остались на столе. Excel был на испытательном сроке.

— Ну, раз зовут, — сказала она вслух и, кряхтя, перелезла через подоконник.

Дальше всё было как в замедленной съёмке из плохого боевика, только с бабушкой в роли каскадёра. Баба Зина вывалилась наружу, охнула — и тут её байковый халат зацепился рукавом за бельевую верёвку, натянутую между балконами пятого и четвёртого этажей ещё при Брежневе и с тех пор ни разу не снимавшуюся. Верёвка спружинила, баба Зина по красивой дуге пролетела метра три вбок и влетела спиной вперёд прямо в открытое окно четвёртого этажа, снеся тюль, горшок с геранью и оконную раму. От удара она обмякла и затихла на ковре — без сознания, но, к счастью, живая, только с расквашенным носом и веткой герани в седых волосах.

А в квартире номер 38 в этот момент происходило важное государственное дело. Дима и Настя, съехавшиеся всего три месяца назад, решили, что раз уж ипотеку на двоих одобрили, надо соответствовать — и активно занимались повышением демографической ситуации в отдельно взятой стране. Грохот, звон стекла и глухой шлепок тела о ковёр застали их в самый неподходящий момент. Настя от ужаса так вскрикнула, что у неё, как это иногда случается у женщин при резком испуге, свело мышцы — вагинизм, называется это по-медицински, — и Диму заклинило на месте в самом буквальном смысле, ни туда ни сюда. Он попытался отстраниться, но не смог, и следующие двадцать минут провёл, шёпотом уговаривая собственное тело «ну пожалуйста, отпусти», параллельно косясь на бабушку в цветочном горшке.

Кто-то из соседей уже набирал 112. Скорая и полиция приехали одновременно — редкий случай слаженности городских служб, объяснимый только тем, что диспетчер, услышав детали вызова, решила, что это розыгрыш, и отправила все машины сразу «на всякий случай, вдруг реально смешно».

Реально оказалось смешно, хоть и по-своему трагично. Фельдшер Люба минут пятнадцать заговаривала мышцы Насти тёплым компрессом и уверенным голосом, а сержант Гриша всё это время старательно смотрел в потолок и составлял протокол вслепую. Тем временем баба Зина, которую откачали нашатырём, открыла глаза и первым делом спросила:

— Ну как, зачёт засчитали?

Оказалось — и вот он, неожиданный поворот, — что баба Зина в молодости тридцать лет проработала в цирке города Л., прыгуньей в воду с вышки, и голос, звавший её «смелее, прыгай», был не потусторонним нашёптыванием и не признаком беды, а её собственным тренером Аркадием Петровичем, умершим в 1987 году — вернее, воспоминанием о нём, которое деменция вытащила из глубины памяти настолько ярко, что баба Зина в моменте искренне поверила: она снова на вышке, а внизу не бельевая верёвка и не квартира соседей, а бассейн и полные трибуны.

Врач в больнице объяснил Люде, что это называется процедурной памятью — тело и рефлексы помнят то, что разум уже почти забыл, — и посоветовал на всякий случай закрывать окна повыше четвёртого этажа. Люда закрыла все окна, кроме кухонного, и накупила решёток.

А дальше случился тот самый феерический финал. Сосед снизу, снимавший закат на телефон для сторис, случайно заснял весь полёт бабы Зины целиком — красивую дугу, распластанные руки, идеально вытянутый носок тапка, — и ролик за ночь набрал два миллиона просмотров под заголовком «БАБУШКА ДЕЛАЕТ ЛУЧШИЙ ПРЫЖОК ГОДА». Цирк, в котором баба Зина когда-то работала, увидел видео, прослезился и пригласил её почётным гостем на юбилейное представление — с настоящей, специально натянутой страховочной сеткой, разумеется. Баба Зина сидела в первом ряду, в блёстках, и на вопрос журналистов, не боится ли она высоты, гордо отвечала: «Я уже там была, молодой человек. Мне понравилось».

Дом № 13 неофициально переименовали в «дом с сеткой», бельевую верёвку сняли и торжественно передали в местный музей быта с табличкой «Спасла жизнь. Один раз. Надеемся, что в последний». А Дима и Настя через девять месяцев всё-таки выполнили демографический план — и назвали дочку Зиной. В её честь. Девочка, если верить семейной легенде, с рождения совершенно не боится высоты.

И вот вопрос на 10 миллионов рублей (которые, напомню, тоже цифры): Где будет жить эта новенькая ИИ-жизнь?
Правильно! В нашем цифровом мире. Прямо в соседней папке с моими сбережениями. 🗂️

Представляете картину? Мы тут пытаемся войти в акции «Газпрома», а наш новый «сосед» (ИИ) в это время переписывает архитектуру Сбербанка, потому что ему «так удобнее ставить чайник».
И мы всерьез думаем, что в этой ситуации есть надежность хранения? Серьезно?

Мы строим крепости из песка, а внутрь запускаем бульдозер с искусственным интеллектом. Гениально! 👏

Поэтому, мои дорогие долгосрочники, мой саркастичный, но жесткий прогноз: через 5-10 лет нам придется не портфель собирать, а садиться за стол переговоров с ИИ. 🤝
Придется обсуждать, как мы будем совместно работать. Потому что если мы не договоримся, он просто сотрет наши активы одной командой, решив, что они ему мешают.

Раньше мы боялись, что деньги съест инфляция. А теперь боюсь, что их съест соседский ИИ, потому что ему понравится мой вычислительный ресурс.

Инвестируйте в диалог, друзья. И берегите свой пузырь, пока он наш. 😅

Ни документов, ни телефона. Ссадины, рука висит плетью. Осматриваю: предплечье распухло, ключица сломана, на голове свежая шишка поверх старой гематомы. Классика. Но наколки не выходят из головы — такой контингент обычно редко попадает в разряд «бездомных».

Через час, по обрывкам фраз, выудили ФИО: К*** А**** А*** (не буду светить). Пробиваю по базе скорых по Приморскому краю и… у меня отвисла челюсть.

Это не бомж. Это терминатор-путешественник. За последние три месяца — 18 выездов! Находка, Артем, Уссурийск, Владик, Спасск-Дальний — его забирают в разных концах края с периодичностью раз в неделю.

А теперь диагнозы — сборник «Как выжить, если ты железный»:

• Перелом ОБЕИХ ключиц (левая еще в гипсе, когда правую ломали).

• Вывих плеча, следом — перелом той же конечности.

• Открытая рана локтя с торчащими краями.

• Сотрясение мозга — 4 раза за два месяца.
  И везде один сценарий: поступает голодным, жрет как не в себя, а через сутки-двое срывает бинты и молча уходит. Его не держат — бесполезно. Мы накладываем гипс, кормим гречкой с тушенкой (сожрал три порции!), и уже через час он начинает вертеть головой, выискивая выход.

Я смотрю на его наколки. Те самые, армейские. Может, он бывший спецназовец с провалами памяти, но тело помнит режим выживания? Может, его преследуют, и он каждый раз «сгорает» на новом месте? Или это просто гениальный план — колесить по больницам Приморья, жрать бесплатно и коллекционировать гипсы?

Мы сдали его в приемник. Знаю — завтра его не будет. А через неделю где-нибудь в Лесозаводске очередная бригада поднимет этого мужика с асфальта и снова офигеет от его биографии.

Если кто узнал нашего К*** А*** по наколкам и маршруту — отпишитесь. А то мне кажется, я реанимировал бессмертного, который просто ищет лучшую гречку во Владивостоке.

— Это мы сделаем, — спокойно сказал он, проведя рукой по косяку. — Только рамы не шпаклевать надо, а перетягивать. И краску ты зря такую взял, она не дышит. Будем по старинке, олифой разбавим — дом сто лет простоит, а не осыплется через зиму.

Я слушал и кивал. Профессионал. Душа наконец-то отпустила напряжение.

Я вышел на крыльцо, чтобы взять из кузова машины растворитель, и замер, подняв голову. Небо было таким синим, каким бывает только ранней осенью — ни облачка, только у самого горизонта, над полем, висело одинокое белое пятнышко. Обычное кучевое облако, пушистое, словно вата. Я смотрел на него бездумно, отдыхая взглядом.

А потом облако моргнуло.

Прямо из его белоснежной глубины выплыл классический серебристый диск. Летающая тарелка — чечевица с ровным рядом иллюминаторов по кругу. В ту же секунду облако прошили сине-белые сполохи, беззвучные молнии, которые искрились и переливались, словно там, внутри ваты, замкнуло гигантскую электросеть.

— Эй! — заорал я, пятясь и не в силах оторвать взгляд от неба. — Иди сюда! Скорее! Смотри!

Я вытянул руку, показывая пальцем на горизонт. Работник вышел на крыльцо, вытирая руки ветошью.

НЛО качнулось и плавно, словно принюхиваясь, двинулось в нашу сторону. Я ожидал чего угодно — резкого ускорения, луча света, — но тарелка просто сместилась и замерла над поселком. Прямо над центральной площадью, зависнув так низко, что, казалось, задевает верхушки тополей.

А затем она начала течь. Металл изгибался, переливался ртутью и рос ввысь, теряя округлые очертания. Диск вытянулся, превращаясь в стройную, идеально ровную башню без привычных утолщений — чистый шпиль, напоминающий Останкинскую иглу. По всей её высоте, от острия до земли, шли ровные, будто высверленные лазером, круглые отверстия. Пустота внутри пустоты.

Мир замер. Даже ветер стих. Мы стояли, задрав головы, и молчали.

А потом башня расцвела. Тысячи крошечных огоньков, тёплых, словно светлячки, зажглись по всей её длине. Они мерцали хаотично, но в этом хаосе чувствовалась музыка сфер.

Сначала с самой макушки сорвался один огонёк. За ним второй, третий. Они падали вниз, осыпались, как лепестки с невиданного дерева, и стекали по воздуху, образуя светящийся водопад. Они не гасли, а медленно дрейфовали в пространстве, подхваченные невесомым потоком. Один такой лепесток отделился от общей массы и, планируя, направился прямо ко мне.

Я не испугался. Я протянул раскрытую ладонь, ту самую, которой минуту назад показывал на небо. Огонёк, размером с ноготь, мягко опустился в самый центр ладони. Коснулся кожи и тут же исчез, не оставив ни тепла, ни следа. Только едва уловимое чувство, будто внутри меня тихо щёлкнул какой-то неведомый замок.

Я оглянулся на работника. Он стоял рядом, спокойный, и по его лицу скользили отблески падающих огней.

— Что это? — хрипло спросил я.

Он посмотрел на меня, потом на башню, и пожал плечами:

— Да кто ж его знает. Но шпаклевать точно больше не будем. Давай-ка лучше олифу разводить, пока не стемнело.

Башня всё мерцала, истекая светом, а мы вернулись в дом — доделывать ремонт, который, как мне вдруг показалось, только теперь и начался.