caeseum

На тумбочке — перочинный нож, зажимы, куча ватных дисков и блистеры от обезбола.

Простыня сползает. Я понимаю, что у него больше нет того, что было при рождении. Всё. Срезал корень под корень. Рядом в тазу — «материал», подписанный маркером: «Нахуй, я теперь баба».

Я в ахуе. Врач в ахуе. Полицейский в дверях начинает креститься.

Мужик смотрит на нас осмысленно (память внезапно вернулась, спасибо двум кубикам активированного угля внутривенно) и выдает:

— Мужики, я себе пол поменял. Осталось зашить косметическим швом. Рука дрожит после гастрита. Доделайте.

Я сую ему в руку норадреналин, он отмахивается:

— Мне адреналин нельзя, экстрасистолия у меня, ты что, фельдшер или кто?

Полиомиелит, блядь, не помешал ему. Чесотка не помешала. Вши в башке не помешали. Он сидит на кровати, ногами, которые должны были атрофироваться, дрыгает, и требует эстетической доработки.

Врач пытается завести дизельный генератор для кардиомонитора, а пациент вдруг теряет память, забывает, кто мы, и начинает орать, что мы рептилоиды и хотим пришить ему обратно.

Потом память возвращается. Он смотрит на свои руки, покрытые чесоточными ходами, и говорит:

— Я теперь свободен. Давление 400/200? Нет, мужики, я в космос.

Давление у него к этому моменту реально 400/200, тахикардия за 240, экстрасистолы пачками, на энцефалограмме ровная линия, а он пытается объяснить мне принципы постоперационного ведения.

Грузим на носилки. По пути в машину он забывает, кто он, вспоминает, что у него гастрит, требует морфин, потом снова теряет память и пытается выпрыгнуть из кареты.

В стационар влетаем через 6 минут (водитель молился вслух).

УЗИ, МРТ, флюорографию и диагностическую трепанацию делают прямо в приемном покое. Сердце не задето. Всё остальное — задето так, что хирург, увидев масштаб, ушел курить на 10 минут, вернулся и сказал: «Я такое только после авиакатастроф видел».

Через три месяца оно мне звонит. Память восстановилась полностью. Голос изменился. Спрашивает:

— Док, а вы не подскажете, где паспорт менять? А то у меня теперь документы не бьются.

Я говорю: «А гастрит? А чесотка? А экстрасистолы?»

Оно отвечает:

— Всё прошло, док. Это были мужские болезни. Я их оставила в том тазу.

Я сбросил звонок.

С тех пор, когда в вызове вижу «педикулез» или «энцефалопатию», прошу диспетчера уточнить, есть ли у пациента перочинный нож и амбиции.

Подписывайтесь на мой канал, там таких историй — на десять жизней не хватит рассказать. 🖕

Скрип петель огласил зал. В проёме показалась процессия. Двенадцать человек в грязных робах, со связанными за спиной руками и кляпами во рту. Их глаза метались по сторонам, полные животного ужаса. Еретики, мутанты, колдуны - худшее, что удалось выкорчевать за истекший стандартный год на планетах трёх секторов. Их построили в центре зала, напротив каждого инквизитора. В этот момент с башни крепости донёсся первый удар. Глухой металлический звук древнего механического гонга, отбивающий циклы ещё со времен Великого Крестового похода. Звук был тяжёл, как поступь титана, и пронзителен, как сигнал боевой тревоги.

- Год подошёл к концу, - провозгласил Горм, перекрывая гул. - Император в своей бесконечной мудрости отмеряет нам время не для празднеств, а для бдительности. Каждый завершённый год - это повод расстаться с прошлым дабы будущее было чище.

Он поднял свой силовой меч. Голубоватое сияние активированного клинка осветило его изборождённое шрамами лицо. Второй удар гонга прокатился по камням, заставив содрогнуться пламя факелов.

- Во имя Императора! - грянуло эхо двенадцати голосов.

Третий удар. Четвертый. Ритм был неумолим. С каждым ударом инквизиторы синхронно поднимали своё оружие.

Пятый. Шестой. Осуждённые замерли, парализованные не только страхом, но и этой железной музыкой апокалипсиса. Их тени плясали на стенах, словно души, готовые сорваться с привязи.

Седьмой. Восьмой. Горм встретился взглядом с каждым из своих собратьев. В их глазах была решимость.

Девятый. Десятый. Одиннадцатый. Глаза Горма сузились. Пальцы его аугментированной руки сжали рукоять до хруста чёрного полимера.

Двенадцатый удар отзвучал, и прежде чем его эхо успело смолкнутьь, Горм взревел:

- С НОВЫМ ГОДОМ, СОБРАТЬЯ-ИНКВИЗИТОРЫ! И ПУСТЬ ОН БУДЕТ БЕСПОЩАДНЫМ К ВРАГАМ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА!

Двенадцать клинков обрушились вниз, прервав испуганное мычание, доносившееся сквозь кляпы. Воздух заполнился смрадом рассечённых внутренностей. Смолкли последние вздохи и судороги агонизирующих тел.

- Старое ушло, - сказал Горм, гася клинок, его голос вновь стал спокойным. - Новый год вступил в свои права. Он начинается с очищения. Пусть так будет каждый его миг!

Сёстры Битвы, охранявшие галереи, затянули низкий, монотонный гимн. Инквизитор Горм наблюдал, как сервиторы убирали останки. Новый год наступил. Мир не стал безопаснее, но он стал хоть немного чище. И в этом был смысл. Так и должно быть. Так и будет. Пока хотя бы один враг Императора оскверняет своим дыханием атмосферу Вселенной.

Она тянулась через всю площадь, к чёрной ступенчатой крипте - Мавзолею. Люди в потрёпанной, но чистой одежде, с пустыми глазами, медленно двигались к его подножию. Официально - паломники. Простые души, пришедшие поклониться останкам святого отца-основателя, чья плоть чудесным образом не поддалась тлению.

Но Кастор служил в Ордо Херетикус, и его пси-детекторы, настроенные на фоновый пси-шум планеты, улавливали не молитвы, а жуткую, невыносимую тишину вокруг той пирамиды. Тишину, которая была громче любого крика.

Его цель была в той очереди. Молодой парень, ничем не примечательный. Неделю назад датчики Кастора засёкли в нём слабый, едва уловимый пси-всплеск. А теперь он был здесь.

Кастор прижал пальцы к виску, активируя вокс-имплант: "Омега-группа. Объект у цели. Готовность к зачистке".

"Подтверждаем, лорд-инквизитор, - прозвучал в его сознании хриплый голос. "Скарабеус" на подходе. Но предупреждаем: пси-фон здесь сильно искажён. Выглядит как контролируемое поле, словно паутина".

Парень из очереди скрылся внутри крипты, так и не дав Кастору шанса на успешный выстрел. Внизу, с рёвом пробиваясь через толпу, появился бронетранспортёр. Из открывшихся люков высыпали бойцы в штурмовой броне. Они ринулись внутрь, мимоходом сокрушив немногочисленную стражу. Кастор, активировав прыжковый ранец, взмыл в воздух и медленно опустился перед входом, его силовой меч уже гудел в предвкушении.

Они ворвались в святилище.

Воздух был густым как сироп. В центре, под кристаллическим саркофагом, лежало тело. Нет, не тело. Оболочка. Но от неё исходила мощь. Не живая сила Императора, а холодный, статичный фон. Артефакт Тёмной Эры Технологий или даже что-то ещё более древнее, пси-усилитель, работающий на одной единственной частоте.

А вокруг, в полумраке, стояли десятки людей из очереди. Они смотрели не на саркофаг, а сквозь него. Их глаза были молочно-белыми. Из их открытых ртов не доносилось ни звука, но Кастор чувствовал, как их разумы сливаются в единую сеть, питаемую энергией саркофага - этого мерзкого подобия Золотого Трона.

Парень, бывший целью операции, стоял в центре, его лицо исказилось экстазом. Он повернулся к Кастору, и его губы шевельнулись, но голос, прозвучавший в голове инквизитора, был не одним голосом, а целым хором:

ПРОЛЕТАРИИ ВСЕХ СТРАН, СОЕДИНЯЙТЕСЬ!

И Кастор всё понял. Пси-излучение артефакта было ментальным вирусом, программой поглощения. Осколок Древней Технологии был превращён в идеологическое оружие. Он не просто стирал волю. Он соединял разумы в единый, послушный коллективный разум, где не было места индивидуальности, лишь абсолютное, бездумное единство. Псайкеры, чьи способности направлялись не их собственным разумом, а этой коллективной волей, становились идеальными, безмолвными агентами, раковой опухолью в теле Империума.

"Ересь!" - проревел Кастор, но его голос утонул в давящей тишине.

Силовой меч рассёк первого сектанта. Тот упал, не издав ни звука. Но его место тут же занял другой. Они не атаковали. Они просто смотрели. И под их коллективным взглядом Кастор почувствовал, как его собственная воля, закалённая десятилетиями борьбы, начала давать трещины. В его разуме возникали приказы, звучащие как благостный хор: "Опусти меч. Встань в строй. Соединись с нами. Мы едины. Мы непобедимы Мы - ум, честь и совесть нашей эпохи".

"Омега-группа! Уничтожить артефакт! Это ересь!" - крикнул он, но в ответ услышал лишь лязг оружия. Он обернулся.

Его бойцы стояли неподвижно, опустив оружие. Их шлемы были повёрнуты к саркофагу. Один за другим они выпускали оружие из рук и оно с грохотом падало на пол. Их индивидуальность растворялась в коллективном разуме.

"Присоединяйся, слуга Трона", - нашёптывали тысячи голосов в его сознании. "Очередь движется вперёд. Пролетарии всех миров соединяются".

Кастор поднял силовой меч, но его рука дрогнула. Он уже видел перед собой не чёрную пирамиду, а величественный Золотой Трон Терры. И лик своего Императора. И в этот миг он не знал, где заканчивается одно и начинается другое. Обещание единства, порядка, конца внутренней борьбы было таким сладким...

Его пальцы разжались. Силовой меч с грохотом упал на полированный камень.

Он сделал шаг. Затем другой. И влился в безмолвную очередь, что текла в бесконечность. Его последняя индивидуальная мысль растворилась в хоре голосов: "Соединяйтесь..."

Он дошёл до места, где безумие текста сгущалось. Число 21, всего на единицу меньше 22. И тут - ссылка на один из древних алфавитов Терры. "Каф", "Ламед", "Нун", "Мем". Буквы, ставшие числами, числа, указывающие на... что? Его взгляд упал на картинку, вставленную в текст, и два числа, 11 и 34, начали обретать смысл.

Мозг Квинтуса, отточенный годами охоты на ересь, сработал мгновенно. Правило 34. Непристойная, порочная формула, циркулирующая в самых гнилых уровнях когитаторных сетей. И сама фраза: "делайте 34 вдвоём каждую ночь, чтобы к утру было 68".

Он понял. Текст теперь выглядел не простым бредом, а ритуальной нумерологией. Осквернённые символы древности и телесная ересь тут используются для выведения порочного сакрального числа - 68. Числа, которое, будучи разделённым на два (двое совершающих ритуал), давало ту самую скверную 34. Перед Квинтусом предстала цельная, пусть и безумная, система еретической веры. Система веры в силу извращения, закодированная в анатомии и арифметике.

Инквизитор поднялся. Его лицо было каменным. Ересь проявила себя. Она не пылала адской яростью берсерка-культиста и не пряталась в сумраке рабочих кварталов Ностромо. Она тихо жила в искажённом восприятии тела, в шутках о пальцах, в казалось бы случайных числах. Самая опасная ересь - та, что маскируется под абсурд, чтобы проникнуть в неохраняемые умы.

"Ордо Херетикус действует", - произнёс Квинтус, заряжая болтер. Предстояла долгая, кропотливая работа по поиску автора этого текста и выявлению всех, кто подвергся его воздействию, у кого по их собственному, искажённому восприятию, оказывалось больше двадцати пальцев. Империум должен быть чист!