«Ваш фирменный „огненный шар“ нервно курит в сторонке. Вонзите руку прямо в грудь врага, вырвите его душу… А ваша подружка-суккуб зацелует врагов до смерти».

Думаете, это пост пьяного геймдизайнера на дваче? Нет, это цитата из официального питч-документа Planescape: Torment, подписанного лично Брайаном Фарго.

В этом обзоре Planescape: Torment мы разбираемся, каким чудом из этого родилась одна из глубочайших RPG в истории и почему Крис Авеллон до сих пор называет её «просто работой по техзаданию».

Во второй части обзора будут спойлеры, огромные спойлеры ко всей Planescape: Torment.

Первая часть тут.

«Как правило, если выбирать самый длинный вариант ответа в диалоге – не ошибешься».
– Крис Авеллон

Много лет назад мне довелось коротко пообщаться с Брайаном Фарго: я брал у него интервью об игровой адаптации романа Уильяма Гибсона «Нейромант», выпущенной Interplay еще в 1988 году. Фарго был явно завален делами и слегка рассеян (как раз разворачивалась кампания на Kickstarter по возрождению Wasteland), но полчаса нашей беседы прошли в крайне дружелюбном и продуктивном ключе.

Под конец разговора он обмолвился, что в его домашнем кабинете пылится целая коробка с бумагами времен Interplay. Услышав это, я тут же замолвил слово за своих друзей-архивистов из Музея игр Strong в Рочестере, штат Нью-Йорк. И, о чудо: не прошло и года, как коллекция Брайана Фарго обрела свой дом в музее. Не знаю наверняка, сыграла ли тут роль моя подсказка, но хочется верить, что да.

Так или иначе, когда я в следующий раз выбрался в Рочестер, первым делом отправился изучать эти архивы. И там, среди пестрой мешанины документов за почти двадцать лет руководства Interplay, я наткнулся на оригинальный питч-документ Planescape: Torment – тот самый, что лег на стол Фарго в июне 1997 года и дал проекту зеленый свет. В тот момент текст меня искренне шокировал. Его тон категорически не вяжется с тем священным ореолом, которым игра окружена и по сей день как едва ли не главное «интерактивное искусство» в жанре компьютерных RPG. Письмо выглядело так, будто его состряпал худший кошмар Джо Либермана – подросток-садист, переигравший в DOOM, в перерывах между излиянием гормонов на всё, что хоть отдаленно напоминает женский силуэт.

«Хватит унылых мечей, кинжалов и луков! Забудьте про скучную кровепускальню. Вознаградите врагов скальпелем в глаз, подмешайте им в еду ядовитый бальзамирующий состав, толкайте их в жижу людоедской слизи, натравливайте язвительные кусачие черепа, швыряйте в заросли шипореза, заставляйте трупных червей вгрызаться прямо в мозг, кастуйте заклинания, от которых кровь хлещет из всех щелей, или измените запах жертвы, чтобы на нее набросилась стая голодных крыс. Издевайтесь так, чтобы душа радовалась!

Ваш фирменный „огненный шар“ нервно курит в сторонке. Вонзите руку прямо в грудь врага, вырвите его душу и прикажите ей прикончить собственного хозяина! Одним жестом призовите ковер из ползающих кусачих гадов и превратите противника в комбообед. Отправьте врагов на экскурсию в Пекло – без записки от родителей! Заглумите смертельно. Соберите самых темных теней со всех концов бытия и бросьте их в бой высасывать чужие силы. А ваша подружка-суккуб зацелует врагов до смерти – они умрут с блаженной улыбкой на лице.

В этой игре будет полно цыпочек – у игрока просто челюсть отвиснет. Цыпочки-демоницы, цыпочки-люди, цыпочки-ангелы, азиаточки и даже цыпочки-нежить! Думайте о цыпочках. А потом – еще больше о цыпочках!»

На что остается только выдохнуть: воу-воу, полегче! Попридержи коней, Бивис, а то ладошки сотрешь.

Этот документ, давно утеший в сеть и разлетевшийся по интернету, превратился в настоящую головную боль для фанатов культовой игры – уж больно он диссонирует с их возвышенным образом Planescape: Torment. Некоторые поклонники даже пытались доказывать, что вульгарная матерщина была лишь хитроумной уловкой: дескать, только так можно было заставить Брайана Фарго и его маркетологов дать добро на бескомпромиссное произведение искусства. Другие уверяли, будто это единственный в истории корпоративный питч, написанный в жанре сатиры. Но я в эти умильные оправдания не верю. На мой взгляд, готовая Planescape: Torment – это сплав подросткового задора и изысканной философии, коммерческого расчета и творческого идеализма. Высокие концепции и глубокие темы там действительно есть, но зашиты они в лицензионную компьютерную игру по Dungeons & Dragons, созданную – давайте смотреть правде в глаза – компанией двадцатилетних гиков с теми же заскоками и слепыми зонами, что и у их коллег по цеху. И едва ли стоит сотворять из этого нерукотворный культ.

К слову, подозреваю, что сам Крис Авеллон в глубине души с такой оценкой скорее согласился бы. Во всех интервью о Planescape: Torment он упорно избегает роли гения-аутора, ваяющего вечное искусство. Он предпочитает рассуждать как ремесленник, которому дали чёткое ТЗ: «Как и почти во всех моих проектах, франшиза и вводные были заданы сверху, а я просто работал в предложенных рамках». А путь главного героя к самопознанию он объясняет скорее желанием потешить эго рядового геймера, чем глубоким художественным замыслом:

«Это очень эгоистичная игра. За десять лет проведения настолок я усвоил: игроков волнует только одно. Они хотят, чтобы весь мир крутился вокруг них. Им нужно, чтобы каждый встречный говорил только о них. Лучшей похвалы для их эго не придумать».

И опять же: это не значит, что Planescape: Torment не задевает струны человеческой души. Просто перед нами сложный, неоднородный и достаточно пестрый зверь. Искусство ли это? Возможно – смотря что вы вкладываете в это понятие, ведь красота и смысл всегда в глазах смотрящего. Глубокое ли это исследование моральной философии? В какой-то мере да, пусть и не настолько всеобъемлющее, как хотелось бы фанатам. Хорошо ли она написана? Местами – хотя на уровне отдельных предложений изящества ей часто не хватает. Была ли она смелой и новаторской для своего времени? Без сомнения. Но является ли она великой игрой без всяких оговорок? Ну-у…

Baldur’s Gate – единственная игра на движке Infinity Engine, выдшедшая до Planescape: Torment, – честно пыталась воссоздать то самое ощущение, когда вы собираетесь с друзьями за настольной Dungeons & Dragons. Спутники, которых вы собираете по пути, легко могли бы быть персонажами ваших приятелей. Каждый из них – классический архетип (воин, маг, жрец, вор), составляющий идеальную партию по заветам Гэри Гайгекса. Игра строится по каноничной схеме «компания авантюристов встретилась в таверне и отправилась на поиски приключений». Глобальный сюжет тут – лишь повод исследовать новые карты, крошить монстров и качать характеристики. При желании в Baldur’s Gate можно было играть вместе с друзьями, управляя каждый своим героем (пусть в условиях технологий конца девяностых это и выглядело довольно коряво).

Чем бы ни была Planescape: Torment, она устроена совершенно иначе. Это камерная, глубоко личная история конкретного персонажа, которую принципиально невозможно воплотить в формате шумной настолки с компанией за столом. Напарники здесь тоже появляются, но они лишь статисты в его личном психологическом кошмаре. Никакого мультиплеера тут нет и быть не может – он бы просто разрушил всю суть.

Главный герой игры – вполне логично нареченный Безымянным – представляет собой оживший труп из плоти и костей. Он приходит в себя на прозекторском столе в мортуарии Сигила, города Межпространственных Дверей, совершенно не помня, кто он и как здесь оказался. И он отправляется на поиски отгадки. По дороге к нему присоединяются спутники. Парочку из них он даже встречает в таверне, но это совсем не типичные весельчаки-наемники, жаждущие звонкой монеты. Дело в том, что судьба каждого из них уже давным-давно переплелась с прошлым Безымянного – как правило, к их же несчастью, пусть сам герой об этом и не помнит. Его собственная история окажется куда длиннее и невероятнее, чем можно было вообразить: сотни жизней, прожитых по всем планам бытия, где он успел побывать и святым, и чудовищем, и всем промежуточным. Постепенно выясняется, что его истинная цель – не просто узнать свое имя. Это лишь первый шаг к тому, чтобы разорвать порочный круг перерождений, принять свои грехи и наконец поставить точку в затянувшейся драме.

Planescape: Torment наглядно демонстрирует гибкость движка Infinity Engine. Чтобы подчеркнуть камерный характер истории, разработчики из Interplay приблизили камеру, сделали крупнее портреты героев, сжали интерфейс до одной панели внизу экрана и переработали управление, добавив контекстное круговое меню в духе квестов

Planescape: Torment не просто подрывает каноны CRPG, превращая победоносное фэнтези о всемогуществе в трагическое путешествие к собственному «я», – она подчиняет этой идее и саму механику. Безымянный бессмертен, а значит, поражение и «смерть» в бою для него – лишь мелкое неудобство: он просто снова очнется на столе в мортуарии, сохранив весь инвентарь, спутников и очки опыта. (В некоторых местах ему и вовсе необходимо умереть, чтобы продвинуться по сюжету.) А поскольку физическая гибель больше не пугает, точное и остроумное слово в диалоге приносит куда больше опыта, чем истребление оппонентов. Мечи, доспехи и прочая классическая атрибутика героя здесь практически не встречаются – их заменяют куда более странные вещи, вроде летающего черепа, который улучшает свои атаки, вставляя более острые зубы. Нет, Planescape: Torment – это совсем не та RPG, к которой привыкли наши родители.

Словом, если вы ждете от игры калейдоскопа миров и ураганного путешествия по измерениям, вас ждет разочарование. Почти всё действие разворачивается в Сигиле. Вы начинаете в трущобах и со временем пробираетесь в чуть более приличные районы, но общее ощущение тлена и безысходности не покидает до самого финала. Я, честно говоря, не знаю, как к этому относиться. Мой внутренний ребенок, зачитывавшийся дешевой фантастикой, чувствует себя обманутым: обещать город дверей в бесконечные миры, а показать унылое нагромождение нищеты и руин – это ли не обман трудового народа? Но моя более зрелая ипостась, мучившаяся над литературной классикой в университете, видит в этом принципиальность автора, верного своей мрачной эстетике. Правда, даже у нее под этой беспросветной тяжестью перехватывает дыхание: что же это за жалкое подобие мультивселенной, если ее центром служит столь убогая дыра?

На практике львиную долю времени в Planescape: Torment вы проведете, прочесывая открывшиеся районы Сигила и забалтывая каждого персонажа, имеющего имя или хоть какое-то уникальное описание. И не сомневайтесь: говорить эти люди любят… о боже, сколько же они чешут языком! Лишь единицы из них способны обронить ценную информацию или дать зацепку по квесту. Большинство же просто «тарахтит костяной коробкой» (из местного жаргона) просто ради процесса, вываливая на вас абзац за абзацем о своей беспросветной жизни. Со временем от этой симфонии отчаяния, где беспрестанно долбят одну и ту же унылую ноту, начинает ломить зубы. Получается эдакий «Фунты лиха в Париже и Лондоне», только раздутый в разы и перенесенный в иное измерение.

Местный жаргон («кант»), списанный с кокни, звучит колоритно – пусть его и позаимствовали из оригинального сеттинга Planescape от TSR, а не придумали в Interplay. Но сам текст местами производит впечатление черновика: хромает пунктуация, встречаются опечатки и мелкая недостилистика. Это неизбежная плата за попытку выдать гигантский текст в сжатые сроки. Волей-неволей скучаешь по временам, когда память компьютеров была настолько мала, что разработчикам приходилось взвешивать каждое слово и выверять каждую фразу. В крайнем случае хотелось бы, чтобы маркетологи Interplay настояли на полной озвучке – это гарантированно заставило бы сценаристов выцарапать всё лишнее. (В игре же озвучены лишь редкие реплики.)

О редактуре в нормальном смысле слова здесь никто не слышал. В восьмидесятые годы компания Infocom специально нанимала профессионального редактора из книжного издательства, чтобы придать текстам блеск и чеканность. Для студии образца 1990-х, вроде Interplay, подобные тонкости были чем-то из области высшей математики. Единственным ориентиром здесь явно служило правило: «чем больше слов, тем лучше». Градус абсурда зашкаливает в тавернах, где посетители выдают целые абзацы, дословно скопированные из справочников TSR. Кажется, будто разработчикам платили поштучно за каждое слово – как попрекали в свое время аналогично невозмутимого Чарльза Диккенса. Так или иначе, слово в Planescape: Torment стоит дешевле грязи.

Порой почти физически ощущаешь, как Крис Авеллон и его команда изживают из себя последние силы, пытаясь вложить хоть какую-то индивидуальность в устную речь сотен одинаковых статистов. Так и хочется взять автора за плечо и сказать: «Расслабься, парень. Литературный талант не измеряется килограммами макулатуры». Иногда прохожие в Сигиле способны утишить пыл меткой метафорой, блеснуть озарением или проявить неожиданное сочувствие, но куда чаще текст просто барахтается в грязи. Многие из местных уродцев мерзки просто ради того, чтобы быть мерзкими, – и в такие моменты понимаешь, что прыщавый любитель крови и сисек из питч-документа никуда не делся, а просто затаился в коллективном бессознательном разработчиков.

«Человек смотрит на вас странным, вылупленным взглядом. Его глаза огромны… настолько огромны, что, кажется, вот-вот вывалятся из орбит и покатятся по мостовой. При вашем приближении он усердно кивает, клюя носом, словно птица… и, подойдя ближе, вы внезапно ощущаете вонь мочи и кала, которыми он пропитался. Человек шмыгает носом, вытирает его рукавом и размыкает губы, обнажая черные, сгнившие десны…

Вонючка кашляет, и глаза его едва не вылезают из черепа. От кашля у него явно расслабляется кишечник: он громко и сочно портянит воздух, будто желая подчеркнуть свою мысль…»

В минутку отдыха игра иронизирует над штампами золотого века CRPG: «Уж небось припас для меня кучу дурацких вопросов! „Приветствую, у меня пара вопросов… что это за место? Кто такая Госпожа боли? Я ищу волшебный Пояс Изгаженной Стали, не видела? Не знаешь, где тут портал на 2817-й слой Бездны? Не подскажешь, где лежит Святой Ледяной Огненный Убийца Гронков Вострый Молот Увечья, Возврата и Стрельбы-Молнией-Из-Жопы?“ В голень бы тебе заехала, что пристаешь с этим мусором к бедной старушке!»

Спутники, с которыми вам предстоит прорубаться сквозь этот дремучий лес слов вместо монстров, получились весьма неоднозначными.

Говорящий череп Морт – ваш первый соратник. Он рядом с самого момента пробуждения на хладном столе и отчаянно пытается искупить предательство, совершенное в одной из ваших прошлых жизней. Если вынести за скобки его арку искупления, он призван разбавлять местный беспросветный мрачняк юмором. Правда, на практике его шутки чаще бьют в молоко, а некрофильские остроты в адрес каждой встречной зомби-красотки быстро начинают набивать оскомину.

Ваш спутник Дак’кон принадлежит к расе гитцераев – межпланарных аскетов, ставящих порядок и гармонию превыше всего. К его несчастью, кризис веры привел к тому, что сородичи изгнали его из своего общества.

Нордом – не столько изгнанник, сколько пришелец из какой-то совсем другой игры. Его можно нанять только в результате длинного побочного квеста, который до обидного легко упустить. Это робот, обретающий самосознание и пытающийся понять, как жить дальше. По сути, перед нами ВАЛЛ-И за девять лет до того, как его придумали в Pixar: он даже нарисован в мультипликационном стиле – эдакий попрыгун-чертик из табакерки с большими печальными глазами и кучей шарнирных лап.

И наконец, две спутницы-женщины. Они определяются через свой гендер и сексуальность так, как их коллегам-мужчинам и не снилось, застряв в неуютном пространстве между подростковыми фантазиями и попыткой прописать глубокие характеры. Документ с питчем проливает свет на их сущность, открыто обещая «наполнить игру глубокими, смысловыми взаимоотношениями с героинями, обладающими пышной и колышащейся грудью». И Падшая Грация (исправившаяся суккуб), и Анна (исправляющаяся воровка-тифлинг) выглядят как типичные сексуальные красотки из видеоигр девяностых. Но то, как они написаны, дает материал не столько исследователям литературы, сколько этнографам, изучающим молодых мужчин на рубеже тысячелетий.

Грация заправляет заведением с нелепым названием «Бордель утоления интеллектуальных страстей». Там полно таких же соблазнительных девиц, которые приглашают мужчин… просто поговорить на гиковские темы, от которых обычные девушки лишь закатывают глаза и ищут повод сбежать к выходу.

Анна – циничная уличная воровка, которая, как выясняется, никогда не знала мужской ласки (ну разумеется!) и верит, что именно Безымянный станет тем самым единственным, кто откроет ей тайны любви (кто бы сомневался!).

Впрочем, я не хочу спускать всех собак на Криса Авеллона и его команду. Намерения автора важны не меньше, чем результат, а намерения здесь были по-своему трогательными – пусть и выдающими авторов с головой. Если «пацан с питч-сессии», бредивший сиськами и кровищей, – это то, кем авторы казались в компании друзей, то наивный романтик, придумавший Грацию и Анну, – это тот, кем они становились в одиночестве ночи. Я отлично помню, как в их возрасте смотрел на девушек, в которых был безответно влюблен. Для моего подросткового сознания они были почти неземными созданиями, которых хотелось укрыть от грязи этого мира (особенно от сверстников-спортсменов) и слиться с ними в духовном порыве, возвышающемся над банальными взаимоотношениями. Через эту фазу проходят многие, но с возрастом её пора перерасти. Проблема такого отношения в том, что оно по-прежнему не позволяет увидеть в женщине живого, полноценного человека со своей волей. Мужчины с незапамятных времен использовали эти золотые клетки – сознательно или нет, – чтобы удерживать женщин на дистанции. И женские персонажи Planescape: Torment выдают сценаристов, замахнувшихся на темы, до которых они банально не доросли жизненным опытом.

Многословие и некоторая угловатость проявляются и в основном сюжете. Вот небольшой отрывок из ключевой сцены игры – долгожданной и, как водится, затянутой беседы с Равель Заморочкой, ведьмой, знающей тайну Безымянного:

«Тень, обретшая плоть, ищет источник света. Я знаю тебя больше, и нет… знаю… – Равель умолкает, ее взгляд тускнеет. – Не больше, чем знаю суть ЛЮБОГО человека. Переплелись наши прошлые пути… муж, оскверненный не-смертью, терзаемый болью разлуки, и старая высохшая каргуля, заточенная в четырёх стенах. Кажется ли нам, что мы встречаемся впервые? Нет, нет, уз-за… узел? – Равель на мгновенье теряется, затем вздрагивает, точно сбрасывая груз. – Вовсе не узел! Это лишь эхо будущей встречи… или прошедшей, смотря куда повернуто время».

Первое, что бросается в глаза, – инверсии в духе мастера Йоды, любимый штамп для «мудрых и таинственных» персонажей в девяноста процентах игр. Это лишний раз напоминает: при всех претензиях на Философию сценаристы куда лучше знакомы с творчеством Джорджа Лукаса, чем с Аристотелем или Ницше.

А каламбуры вроде «знаю/нет» («know/no») и «узел/не» («knot/no») – это как раз тот юношеский пыл, который начинающие писатели считают гениальным, а тертые редакторы беспощадно пускают под нож. Ведь работает эта игра слов только на бумаге (или на экране): в живой речи, о которой идет речь, слушатель бы просто не уловил игры фонем. В итоге прием служит лишь одной цели – показать, какой умница автор. А ведь это последнее, ради чего стоит браться за перо. Со временем большинство из нас учится безжалостно душить в себе эти милые сердцу затеи, пока они не выбили читателя из погружения в историю.

Глядя на написанное, я понимаю, что выставил Planescape: Torment в весьма суровом свете – пожалуй, суровее, чем собирался. А ведь я еще даже не касался боевой системы!

Бои здесь раздражающе слабые, хотя занимают уйму времени – особенно когда приходится покидать улицы Сигила ради склепов и канализации, или вылетать из измерения Сигила в последней трети игры (не бойтесь, остальные миры окажутся еще унылее). Ирония в том, что изменения движка Infinity Engine, сделавшие игру более камерной по сравнению с Baldur’s Gate, одновременно наглядно объясняют, почему BioWare в своем проекте пошла иным путем: из-за приближенной камеры следить за баталией неудобно, а переработанный интерфейс мешает микроконтролю. Стандартные атрибуты CRPG – уровни, характеристики, книги заклинаний – смотрятся здесь как фантомные боли: трагическая психодрама плохо уживается с механиками прокачки из D&D. Меня не покидает ощущение, что движок и правила живут отдельной от сюжета жизнью. Если вы видите в этом гениальный деструктивный замысел авторов – ваше право. Я же вижу в этом досадную недоработку.

И все же я не хочу, чтобы мои слова звучали как перечеркивание того опыта, который прожили игроки, ощутившие дыхание настоящей глубины в мрачных лабиринтах Сигила. Я и сам ощутил это дыхание. По мере того как раскрывается история бесконечных страданий Безымянного – страданий, которые он причинял и терпел сам, – на поверхность выходят темы, к которым видеоигры касаются крайне редко. Снова и снова звучит главный вопрос: «Что может изменить природу человека?» И честь и хвала игре за то, что она не дает готового ответа, предлагая две ключевые догадки: «Сожаление» и «Вера». Как учил святой Августин, это две стороны одной медали: груз Сожаления рождает Веру, а Вера наполняет нас Сожалением от осознания собственного несовершенства. Отсюда жажда Исповеди, очищающей душу… и круг замыкается.

Меня искренне потрясло откровение в конце игры: за каждое воскрешение Безымянного на прозекторском столе после очередной гибели приходится платить жизнью какого-то бедолаги. «Лучшая» концовка требует разорвать этот порочный круг: герой должен осознать, принять и пропустить через себя всю боль, которую он причинил мирным людям, взглянув в лицо страшной правде. Этот финал не назвать хэппи-эндом в привычном смысле, но только так и можно поставить точку в его истории. Честь и хвала Крису Авеллону за то, что он не струсил в последний момент, как это часто делают другие разработчики.

Planescape: Torment – первая на моей памяти игра со времен Trinity от Infocom, которая отважилась примерить мантию классической Трагедии. И пусть Крис Авеллон понимает этот жанр, возможно, менее тонко, чем «профессор» Брайан Мориарти (автор Trinity), его трактовка бьет гораздо больнее и прямее. Trinity была трагедией целой цивилизации, где почти не было персонажей, кроме безымянных статистов; Planescape: Torment – это трагедия личности, которую мы успеваем узнать слишком хорошо. Один из читателей в комментариях к первой части спросил: «Справедливо ли карать человека за то, чего он не помнит?», «Может ли преступник стать другим человеком?» и «Требует ли правосудие соразмерных страданий?». В этих вопросах и кроется суть трагедии – вечная тема, над которой человечество бьется с момента появления письменности.

Несмотря на все огрехи исполнения, Planescape: Torment дает богатейшую пищу для ума – как о природе человека, так и (возвращаясь на землю) о природе игрового дизайна. Темы, поднятые здесь, принадлежат к числу самых глубоких вопросов бытия. История Безымянного перекликается с мифом об Эдипе, который точно так же взглянул в лицо ужасающей правде о себе и очистил душу страданием. Можно увидеть в нем и христологический образ – спасителя, искупающего грехи спутников жертвой собственного бессмертия.

Напрашиваются и параллели с восточной философией, утверждающей необходимость вырваться из колеса сансары – той самой вечной жизни, которую так сулит христианство. А экзистенциалистам предстоит задуматься: можно ли считать одного и того же человека единым целым, если он не помнит своих прошлых воплощений? Да и любой ли из нас остается тем же человеком, каким был в юности? Время – река, меняющая нас с каждой секундой, и, как говорил Гераклит еще три тысячи лет назад, нельзя войти в одну и ту же воду дважды. Игра, способная побудить к таким размышлениям, заведомо заслуживает уважения.

И все же Planescape: Torment относится к категории тех «любимиц критиков», которые неизменно вызывают у меня ворчливый протест (и навлекают гнев читателей). Это игры, чьи сюжет и атмосфера объявлены настолько гениальными, что любые кривые механики предлагается просто игнорировать. Grim Fandango – из той же породы: нам предлагают закрыть глаза на корявый интерфейс и дикие загадки и просто наслаждаться сюжетом в обнимку с прохождением.

Final Fantasy VII – туда же: забудьте о бесконечных унылых случайных боях, где победа достигается закликиванием одной кнопки, и вкушайте историю. Как я ни стараюсь, я не могу простить играм подобные промахи. Я обожаю хорошие истории, но интерактивность – это главный и определяющий признак игры. И если мы раздаем эпитеты вроде «шедевр», эта часть тоже должна работать безупречно.

Многие изъяны этого «недошедевра» можно было исправить при наличии времени и толковой редактуры. Текст стоило сократить и отполировать: чтобы передать дух и атмосферу места, вовсе не обязательно вываливать 800 тысяч слов – достаточно лишь правильных. Унылые бои следовало переработать или выбросить вовсе. Иногда мне кажется, что идеальная Planescape: Torment – это десятичасовой point-and-click-квест, не тратящий время игрока на лишние механики и пустую болтовню, где каждая минута на счету.

Вряд ли Крис Авеллон зашел бы так далеко, но, мне кажется, в глубине души он согласился бы со мной по поводу многих огрехов. Разница лишь в том, что он предпочёл бы доработать остальные системы, а не урезать игру до чистого сюжета. «Если ежеминутный геймплей проваливается, – говорит он, – то ты провалился как геймдизайнер. Боевка была слабой, и я чувствую, что игре не помешало бы больше подземелий, где игрок мог бы отдохнуть и побегать в свое удовольствие между длинными диалогами». Кто знает – может быть, сработало бы и это.

Если говорить начистоту, я до сих пор не определился со своим отношением к Planescape: Torment. Когда в первой статье цикла я назвал её «загадочной и противоречивой», я не кривил душой. Впервые я попытался пройти её сразу после выхода, но бросил через пару часов – меня усыпили депрессивная атмосфера и персонажи, не замолкающие ни на секунду. Я вернулся к ней ради этого цикла статей, и только чувство профессионального долга заставило меня дойти до финала – хотя большую часть времени мне по-прежнему было откровенно скучно.

И всё же я рад, что пересилил себя и досконально изучил одну из самых легендарных игр в истории. Но, признаться, я рад и тому, что всё позади. Главная обязанность любой игры – еще до размышлений о высоких смыслах – развлекать или хотя бы удерживать интерес. Planescape: Torment слишком часто проваливала этот экзамен, чтобы я мог назвать её великой игрой. Но если вы спросите, считаю ли я её смелой, самобытной и заслуживающей внимания… что ж, тут я подпишусь под каждым словом. Мало кто в игровой индустрии отваживался столь бескомпромиссно бросить вызов ожиданиям аудитории. И само по себе это уже настоящий подвиг, достойный аплодисментов.

К 1999 году Interplay начала приписывать свои внутренние компьютерные ролевые игры студии Black Isle Studios. Впрочем, разница была чисто символической: «Черный остров» занимал те же кабинеты с теми же людьми, что и сам издатель-покровитель. Обратите внимание, как аккуратно подобраны слова на коробке выше: Black Isle называют «продюсерами», но ни в коем случае не разработчиками Baldur’s Gate

Представьте себе ролевую игру, которая начинается не с героической заставки, а сразу после экрана смерти. Вы – оживший труп, не помнящий ни своего имени, ни прошлого, а главное правило местной вселенной гласит: убеждения здесь формируют реальность, а спасти или погубить может одно лишь слово. Звучит как авангардный литературный эксперимент, не так ли?

Между тем Planescape: Torment – плоть от плоти Dungeons & Dragons, рождённая на обломках компании TSR и возрождённая на чужом движке командой мечтателей, которым наконец разрешили рискнуть. Почему львиная доля её уникальности родом из «молочного края» Америки, а не из Кремниевой долины, и как затянувшаяся разработка сиквела Fallout едва не похоронила шедевр – разбираемся в первой части нашего текста.

«Моя идеальная сцена в ролевой игре – это когда встречаешь злодея, по пунктам раскладываешь ему, в чём изъян его гениального замысла, а он признаёт, что не продумал всё так досконально, как я, и просит совета. Персонаж, решающий всё голосом, может выдать не менее крутой перфоманс, чем парень с огромной пушкой…»

– Крис Авеллон

Planescape: Torment – игра невероятно странная. Список её грехов длиннее, чем у иных проектов, на которых я без колебаний поставил крест как на откровенной неудаче и закруглился без тени сожаления. Повествование местами плетется с черепашьей скоростью; интерфейс перегружен и неудобен; боевая система не просто раздражает, но и выглядит абсолютно чужеродным элементом. Даже местный текст – казалось бы, главная гордость Planescape: Torment – с возрастом и жизненным опытом начинает казаться куда менее глубоким и куда более банальным, чем тогда, четверть века назад, когда двадцатилетние юноши вывалили на наши мониторы эту невообразимую гору слов (говорят, их там около 800 000). По многим признакам Planescape: Torment – это несобранный, нелепый и хаотичный сумбур.

И всё же отмахнуться от этого сумбура не получается при всём желании. Ибо Planescape: Torment – редчайший зверь в игровой драматургии: настоящая интерактивная трагедия в том самом смысле, который вкладывали в это понятие Эсхил, Шекспир и Ницше. Осмыслять трагизм бытия внутри жанра, чья суть в глазах большинства игроков сводится к триумфальному превращению из замухрышки в полубога, – шаг невероятно смелый и дерзкий. А сделать это в 1999 году, когда игровая индустрия переживала один из самых безликих и осторожных периодов в своей истории, – феномен столь же необъяснимый, сколь и поразительный.

Что ж, нам явно есть в чём разобраться…

Чем бы ни казалась Planescape: Torment, это прежде всего лицензионная адаптация Dungeons & Dragons. Игра рождалась в недрах Interplay как попытка оживить цифровые активы знаменитой настолки на фоне краха компании TSR и её последующего поглощения Wizards of the Coast. Назвать этот проект рядовой штамповкой с громким логотипом, как это нередко бывало с играми по D&D в девяностых, язык не повернётся. Напротив, Planescape: Torment плоть от плоти пропитана творческим духом, витавшим в штаб-квартире TSR в штате Висконсин еще в начале того десятилетия. В современных ретроспективах этот факт часто обходят стороной или вовсе забывают. Поэтому скажу сразу и предельно чётко: нравится вам это или нет, но львиная доля того, что делает Torment столь уникальной и запоминающейся, зародилась не в офисах Южной Калифорнии, а в самом сердце американского «молочного края».

Вряд ли кого-то удивит тот факт, что «планы» в Planescape – это альтернативные измерения, отличные от «Материального плана», где обычно и разворачиваются приключения большинства групп в Dungeons & Dragons. Их ещё в конце 1970-х придумал сам Гэри Гайгекс, описав в легендарных первых изданиях «Player’s handbook» и «Dungeon Master’s guide». Его космология представляла собой невероятную солянку из квантовой физики, ренессансной алхимии, астрономии, священных текстов, философии нью-эйджа, Данте, Мильтона и фантастики XX века.

В центре всей этой системы располагается Материальный план – точно так же, как Земля некогда считалась центром Вселенной. Его окружают Внутренние планы, олицетворяющие физические кирпичики мироздания, а их, в свою очередь, объемлют Внешние планы, воплощающие метафизические мировоззрения – девять комбинаций Порядка, Хаоса, Добра и Зла.

Гайгекс любил пофилософствовать и порассуждать на эту тему, как, впрочем, и на любые другие. Неудивительно, что юные фанаты зачитывали эти своды правил (пожалуй, самые разговорчивые и отвлеченные инструкции в истории, святое откровение от св. Гэри) до дыр, впервые открывая для себя россыпь разрозненных философских идей. Гайгекс не был глубоким мыслителем, но отличался поразительной плодовитостью: не успевали вы переварить одну его мысль, как на подходе уже стоял десяток новых.

«Для тех, кто ещё не задумывался: так называемые планы – это ваш пропуск в Творчество, причем с большой буквы “Т”! Всё может быть абсолютно иным, за исключением лишь тех базовых констант, без которых персонажи просто не выживут. Меняются масштабы, законы движения, правила боя и мораль. Существа могут обладать невероятными характеристиками. Главное – чтобы игроки могли хоть как-то соотнести это с собой, и тогда всё заработает…

Я неоднократно рекомендовал использовать в кампаниях системы “Boot Hill” и “Gamma World”. Есть ещё “Metamorphoses Alpha”, “Tractics” и куча других правил, которые можно адаптировать под личные ролевые сценарии. Хотя на момент написания этих строк готовых модулей по “другим планам” в продаже нет, я уверен, что они появятся со дня на день, – упускать такую возможность просто грешно, да и потребность в них огромная».

Описание оказалось пророческим, хотя межпланарные путешествия пришли в D&D далеко не сразу. Долгое время после выхода “Dungeon Master’s guide” в 1979 году концепция иных измерений витала где-то в воздухе (или в Эфирном плане?), и никто толком не понимал, что с ней делать. За исключением куцых сведений об «астральных» и «эфирных» перемещениях, книги правил хранили молчание. Вышедший в 1980 году модуль «Queen of the Demonweb Pits» за авторством Гайгекса и Дэвида Сазерленда III отправлял игроков в Бездну, но это была разовая акция. Несмотря на все пафосные заявления Гайгекса о «насущной необходимости» (будто устройство мультивселенной D&D было вопросом национальной безопасности), ни он сам, ни его коллеги не спешили воплощать эти идеи в жизнь. Если не считать редких и сомнительных статей в журнале Dragon, Dungeons & Dragons оставалась игрой сугубо приземлённой и Материальной.

Ситуация стала меняться лишь во второй половине 80-х. К тому моменту Гайгекса уже выживали из TSR, а ажиотаж вокруг настолок начал спадать. Нужда заставила компанию менять бизнес-модель: вместо продажи базовых правил новичкам TSR переключилась на бесконечный конвейер дополнений, сеттингов и готовых приключений для верной хардкорной аудитории. Планы бытия идеально подходили для всех трех категорий.

Первую серьёзную попытку предпринял ветеран TSR Джефф Грабб, выпустив в 1987 году «Manual of the planes». Грабб поставил цель заземлить абстрактную космологию Гайгекса и показать, каково это – оказаться в иных мирах. Увы, увлёкшись «алхимическим реализмом», он совершенно забыл про играбельность. В итоге получился набор миров настолько смертоносных даже для высокоуровневых персонажей, насколько можно ожидать от измерения, состоящего исключительно из чистого огня или воздуха. «Книга читалась на одном дыхании, – вспоминает Дори Хайн, тогда обычная фанатка, а позже заметная фигура в индустрии. – Я была без ума от грандиозности этих планов, но, как ни пыталась придумать приключение, всё заканчивалось гибелью партии». О том же пишет и Шон Гандерт с портала Exposition Break: «Абсолютная враждебность этих миров делает их невероятно интересными для чтения, но совершенно непригодными для игры. Это труд по космологии и мифологии, а не путеводитель для искателей приключений».

Книга быстро исчезла с полок, особенно после того, как в 1989 году TSR запустила вторую редакцию «Advanced Dungeons & Dragons». Циники скажут, что это был лишь способ выжать из преданной аудитории ещё немного денег, заставив её заново покупать базовые книги. Идеалисты же ответят, что компании требовалось причесать и структурировать систему, за десять лет обросшую хаотичным ворохом дополнений. В реальности присутствовали оба мотива: руководство во главе с Лоррейн Уильямс думало о доходах, а авторы в кубикулах – об искусстве.

Оглядываясь назад, я опасаюсь, что мог переборщить с критикой поздней TSR. Да, компания увязла в странных финансовых схемах и кабальном контракте с издательством Random House, из-за чего в начале 90-х рынок захлестнул такой шквал продукции, который не мог позволить себе ни один фанат. Но нет сомнений и в другом: авторы вкладывали в эти книги всю душу. Это была золотая эпоха альтернативных сеттингов: TSR предлагала бросить привычное фэнтези и отправиться в постопакалиптические пустыни, сказки Древнего Востока, готические замки, на пиратские корабли и даже в открытый космос. И пусть коммерчески эти миры проваливались один за другим (особенно после появления карточной Magic: The Gathering), разработчики получили редкую свободу творческого самовыражения, которой успели насладиться сполна.

В условиях этого парада разрозненных миров идея объединить их через мультиверс казалась неизбежной. Новый коробочный набор мог связать все сеттинги воедино и дать игрокам понятные механизмы для путешествий из одного мира в другой – ровно так, как задумывал Гайгекс.

Помимо объединяющей функции, Planescape задумывался как прямой ответ на Vampire: The Masquerade – взрывную ролевую систему от молодых дерзких новичков из White Wolf Games. В отличие от громоздкой D&D, «Вампиры» предлагали минимум правил и максимум пространства для драмы и отыгрыша. Это привлекло совершенно новую аудиторию: готов, театралов, любителей романов Энн Райс, среди которых было неожиданно много девушек. Vampire показала, что ролевые игры могут быть мрачными, личными и стильными. Успех White Wolf заставил TSR нервничать и попытаться создать собственный, более жесткий и неоднозначный сеттинг, сфокусированный не на подземельях, а на социальных конфликтах. Неслучайно логотип D&D на коробке Planescape упрятали в самый скромный угол.

Ведущим дизайнером Planescape назначили ветерана TSR Дэвида Кука, по прозвищу Зеб. Продюсером стала Дори Хайн, пройдя путь от фанатки до сотрудника компании. Команда выложилась по полной: в коробке покупателей ждали четыре книги на шикарной плотной бумаге, огромные красочные карты и самая внушительная ширма Мастера, какую только видела индустрия. В кабинете менеджера по закупкам TSR висел плакат: «Удовольствие от отличной вещи длится дольше, чем радость от низкой цены». Впрочем, набор продавался всего за $30 – смехотворная сумма за такое роскошное издание даже по меркам 90-х. TSR надеялась, что сеттинг отработает своё за счет последующих дополнений и романов.

Главным гениальным ходом Кука стало создание единого центра – города Сигил. Город дверей, стоящий на перекрестке всех измерений, стал главным плавильным котлом мультивселенной. Вдохновение Кук черпал не у классиков фэнтези вроде Толкина или Вэнса, а в постмодернистской прозе Милорада Павича и Итало Кальвино. Сигил – город невозможной геометрии: «Давай сразу проясним: Сигил – место дикое. Это город, выстроенный на внутренней стороне гигантского бублика, который висит на вершине бесконечно высокого шпиля, торчащего из вселенной, похожей на плоский блин».

Сигил – далеко не аристократический салон. Его эстетика – это грязная викторианская эпоха, созвучная романам вроде «Тонкой работы» Сары Уотерс или «Багрового лепестка и белого» Мишеля Фейбера, где атмосфера XIX века показана без ханжества и купюр. Уличный жаргон Сигила насквозь пропитан духом лондонского кокни с его витиеватой емкостью: «берки» и «резаки» – это простаки и бывалые; «тёмная» – это тайное знание; «звон» – деньги; «приют» – скромное жилище; «зубодёрка» – рот; а «свалить в туман» означает дать дёру. Руководства к игре были написаны на этом же сочном арго: «Привет, дуболом!» – с порога встречает игрока «Книга игрока». Никаких школьных столовых 80-х: драконы и подземелья уступили место вещам куда более странным.

Вместо примитивного деления на добро и зло Сигил раздирают пятнадцать фракций – «философов с дубинами»: от ура-патриотичных и слегка фашиствующих Знающих знаки до нигилистов из Мрачного Кабала, утверждающих, что «стоит бедолаге понять, что всё бессмысленно, как жизнь сразу обретает логику». Над всем этим хаосом возвышается Госпожа боли – загадочная правительница, способная содрать кожу с неугодного одним лишь взглядом. Главная идея Planescape: идеи и убеждения имеют реальную силу, они формируют ткань мироздания и способны убивать или спасать не хуже огня и стали. Сигил – это абсолютный триумф гуманитарного образования.

Слабым местом набора стало то, что Сигилу уделялось слишком много внимания, а на сами планы места почти не осталось. Вместо бесконечного космоса игрок рисковал ощутить клаустрофобию тесных, грязных переулков.

И все же Planescape был невероятно смелым проектом. Но, вопреки (или благодаря) своей оригинальности, коммерческого успеха он не добился. За пять лет продали всего 60 тысяч коробок – ничтожная база для разворачивания новой франшизы. Дополнения выходили по инерции, но в 1997 году обессилевшую TSR поглотила Wizards of the Coast. Эпоха «Вампиров» со временем тоже сошла на нет, но вовсе не из-за усилий TSR, а из-за смены вкусов молодежи, переключившейся с группы The Cure на Backstreet Boys. Не повернись история чуть иначе, Planescape остался бы лишь теплым воспоминанием в сердцах гиков. Но ему была уготована иная судьба – в совершенно другом медиа.

TSR начала искать партнеров для создания компьютерной игры по Planescape еще до выхода настольного набора, видя в этом спасительный круг. В Interplay затею подхватили и подписали контракт в 1994 году, попутно переманив к себе самого Зеба Кука. Впрочем, запал быстро угас, Кук ушел, а проект завис в воздухе. Но идея не умерла. В конце 1995 года на собеседование в Interplay пришел молодой парень по имени Крис Авеллон. На вопрос, как бы он сделал игру по Planescape, Авеллон с ходу выдал концепцию будущей Torment: «Я бы начал сразу после экрана смерти. Что происходит, когда главный герой умирает?»

Авеллон вырос в 80-х, играя с друзьями в D&D. Он мечтал стать либо автором комиксов, либо дизайнером настолок. Ни то ни другое не сулило золотых гор, но Крис пытался. Он отправлял наброски в TSR, Steve Jackson Games и Hero Games (авторам супергеройской ролевки Champions и универсальной системы GURPS). Ответ был один – отказы. Забавно, что его первое личное общение со знаменитостями из TSR свелось к тому, что Монте Кук лично попросил Криса прекратить присылать им свои работы.

Но Авеллон не сдавался, и в конце концов его игровые материалы всё же начали принимать и публиковать. Однако суровая реальность быстро спустила его с небес на землю: ремесло фрилансера, пишущего сценарии для настолок, оставляло желать лучшего, а точнее – банально не приносило денег. В чеках с роялти от дышавших на ладан издательств – лихорадка Magic: The Gathering была в самом разгаре и стремительно вытесняла настольные RPG с магазинных полок – редкая сумма превышала двузначную.

Авеллон, к тому моменту окончивший Колледж Вильгельма и Марии с дипломом бакалавра английской филологии, оказался у разбитого корыта перед лицом жизненно важного вопроса: как взрослому человеку зарабатывать себе на хлеб? Все вокруг в один голос твердили, что разумнее всего получить преподавательскую лицензию, но сам он мечтал лишь об одном – отдавать созданию игр все свои силы и всё свое время.

Как ни странно, о карьере в геймдеве Крис всерьёз не задумывался, хотя в подростковые годы отдал немало часов The Bard’s Tale и её собратьям по жанру. Открыть ему глаза на то, насколько иные деньги крутятся в этой соседней индустрии, пришлось Стиву Питерсону, редактору Криса в издательстве Hero Games. Питерсон задействовал связи и устроил Авеллону собеседование в Interplay Productions – на позицию, рассчитывать на которую в полуживом мире настолок не приходилось: полноценную работу в штате на полную ставку. И Криса приняли.

Хотя на собеседовании речь заходила о Planescape, свежеиспечённому сотруднику никто не собирался отдавать всё – или хотя бы большинство – рабочего времени на этот вечно находящийся в зародыше проект. Как самый младший в иерархической пищевой цепи, он кочевал из одной команды в другую, латая дыры в геймдизайне там, где припекало. Крис успел приложить руку и к печально известной Descent to Undermountain (абсолютному дну цифровых D&D 90-х), и к Conquest of the New World (ремесленнической вариации Interplay на тему Colonization от MicroProse), и к Starfleet Academy. Последняя пыталась воссоздать формулу TIE Fighter во вселенной «Звёздного пути», но совершенно теряла дух первоисточника, когда заставляла обычно чинные и величественные корабли вроде «Энтерпрайза» устраивать собачьи свалки в открытом космосе, словно юркие истребители.

И всё же в перерывах между этой подёнщиной Авеллон сидел в своем офисном закоулке и упорно писал концепт игры по Planescape. Делал он это столько же ради собственного душевного спокойствия (ему отчаянно нужен был проект, зажигавший искру), сколько из искренней веры, что игре когда-нибудь дадут зелёный свет. А ведь против проекта дул ураганный ветер. К тому моменту стало окончательно ясно: Planescape не станет спасителем настольных D&D. Базовый набор TSR продавался плохо, а сами компьютерные ролевки в середине 90-х переживали застой и в финансовом плане мало чем отличались от своих настольных собратьев. К тому же у Interplay уже находилась в активной разработке одна RPG – Fallout. В глазах большинства корпоративных финансистов ещё одна ролевая игра выглядела явным перебором.

Но постепенно беспросветная картина начала озаряться новыми красками. На рубеже 1996-го и 1997-го Blizzard Entertainment обрушила на мир Diablo. В Usenet и на просторах юного тогда ещё интернета разгорелись жаркие споры: можно ли считать Diablo, с её процедурными подземельями и упором на непрерывный экшен в ущерб сюжету, «настоящей» CRPG или же это лишь упрощенная, суррогатная подделка? Одно было неоспоримо: игра расходилась безумными тиражами. А это наводило на мысль, что время для возрождения более глубоких и многослойных ролевых игр, возможно, тоже пришло.

Тем временем обанкротившаяся TSR находилась в процессе поглощения компанией Wizards of the Coast. Новые владельцы громко заявляли о намерении возродить Dungeons & Dragons для новой эпохи, а колоссальные доходы от Magic позволяли им вливать в это дело такие средства, о которых TSR не могла и мечтать даже в свои лучшие годы, – до того, как всё та же лихорадка коллекционных карточных игр пустила её по миру.

Ещё в начале 1996 года продюсер Interplay Фергюс Уркхарт совершил шаг, казавшийся тогда скорее жестом отчаянного оптимизма, чем взвешенным расчётом: привлёк начинающую канадскую студию BioWare для разработки очередной CRPG по лицензии D&D. В соглашении фигурировал пункт, выглядевший незначительным формальным условием: канадцы предоставляли Interplay полный доступ к своему движку Infinity Engine, на котором и создавалась игра. Однако к весне 1997 года стало ясно, что эта деталь договора может сыграть грандиозную роль – как для самой Interplay, так и для всей игровой индустрии в целом.

Проект BioWare, получивший с лёгкой руки самого Уркхарта название Baldur’s Gate, метил в самую широкую аудиторию и был предельно традиционной интерпретацией Dungeons & Dragons. Действие разворачивалось в Забытых королевствах (Forgotten Realms) – базовом сеттинге вселенной, вобравшем и возведшем в абсолют все штампы эпического фэнтези. Разумеется, для триумфального камбэка жанра это был самый безопасный вариант. Однако на волне оглушительного успеха Diablo Уркхарт решил, что рынок готов принять и нечто более экстравагантное – эдакий нетривиальный противовес классике. Он попросил Криса Авеллона выжать из его пухлого блокнота по Planescape полноценный документ с концепцией проекта.

В конце июня 1997 года диздок лёг на стол Брайана Фарго, основателя и главы Interplay. «Управление студией – всегда поиск баланса между коммерческой выгодой, творчеством и счастьем авторов, которым нужно давать делать то, что им действительно интересно, – вспоминает Фарго. – Я был готов время от времени идти на творческий риск, чтобы давать им такую возможность. Planescape: Torment была как раз из этой категории. Когда документ оказался у меня, я подумал: „Ну, это авторское высказывание дальше некуда“. Но я верил, что любителям RPG игра понравится, да и сам текст диздока с его тонким стилем меня зацепил. Это и склонило меня в пользу проекта». Конечно, немаловажную роль сыграло и то, что разработка обещала быть довольно дешёвой: игра создавалась на готовом движке Infinity Engine от BioWare.

Костяк команды Planescape: Torment составили главный дизайнер Крис Авеллон, ведущий программист Дэниел Спитцли, художники Тим Донли и Аарон Майерс, а также продюсер Гвидо Хенкель – недавно иммигрировавший немец, приложивший руку к созданию ролевых игр Blade of Destiny и Star Trail у себя на родине. Бо́льшая часть разработки прошла без особого внимания со стороны руководства Interplay. Даже успешный релиз Fallout в конце 1997 года, доказавший наличие спроса на словесно насыщенные, глубокие ролевые игры, не изменил ситуации. Ирония судьбы заключалась в том, что триумф Fallout даже навредил Planescape: Torment. Стремясь по горячим следам закрепить успех первого за долгое время оригинального проекта Interplay (со времён Descent 1995 года), Брайан Фарго распорядился выпустить Fallout 2 ровно через год. В итоге работа над Planescape: Torment большую часть 1998 года была практически заморожена, а ключевых разработчиков, включая Авеллона, перебросили на спасение сиквела Fallout.

Хоть Fallout 2 и успели сдать в срок, главным ролевым хитом рождественского сезона 1998 года стала вовсе не она, а Baldur’s Gate. Ветхозаветную магию D&D открыло для себя новое поколение геймеров, воспитанное скорее на Diablo, чем на древней Pool of Radiance. Так виртуальные адаптации D&D в один миг снова превратились в золотую жилу. А поскольку релиз Baldur’s Gate II планировался лишь на 2000 год, удерживать завоёванные позиции на движке Infinity Engine выпала честь именно Planescape: Torment. В проект наконец-то хлынули ресурсы и свежая кровь, благодаря чему игру удалось довести до ума аккурат к Рождеству 1999 года.

На прилавках её встречали восторженные рецензии критиков, чей елейный пафос отдавал едва уловимым стокгольмским синдромом. (Многие авторы с трудом скрывали досаду по поводу «фолиантов текста», ворча сквозь зубы так, будто бесконечное чтение радовало их гораздо меньше, чем можно было судить по итоговым пятизвёздочным оценкам.) Тем не менее для лицензионного продукта игра находилась в странном положении – ведь поддержка самого настольного сеттинга прекратилась за полтора года до её выхода. И даже при отсутствии серьёзных конкурентов – единственным громким релизом того сезона была чудовищно провальная Ultima IX – коммерческие показатели Torment выглядели лишь бледной тенью триумфа Baldur’s Gate. По иронии судьбы, отсутствие громкого кассового успеха только пошло на пользу наследию Planescape: Torment, закрепив за ней статус элитарной культовой классики – игры не для всех, а для настоящих ценителей и эстетствующих знатоков жанра.

Что же касается моего собственного мнения… что ж, боюсь, мне потребуется ещё одна целая статья, чтобы как следует сопоставить легендарную репутацию этой игры с её суровой реальностью. Ведь на чьей бы стороне вы ни оказались – обвинения, защиты или среди присяжных, пытающихся составить собственное мнение, – дело Planescape: Torment обещает быть ой каким непростым.

Продолжение следует...

И на этот раз мы дойдем до конца

Двадцать пять лет! Четверть века, а навскидку можно вспомнить только две игры в том же духе: Torment: Tides of Numenera и, конечно же, Disco Elysium. Последний, правда, вдохновил многих инди-разработчиков, но не факт, что из этого что-то выгорит. Сам Planescape тоже когда-то многих вдохновил, она стала одной из тех РПГ золотого века Interplay, которые формировали жанр. Однако сейчас РПГ давно уже в кризисе, многие крупные франшизы деградировали до экшенов (да, Fallout, я на тебя смотрю), а тот же Disco Elysium, несмотря на народную любовь, до сих пор нелестно обзывают текстовым квестом. Сейчас и про Planescape так же говорили бы, но современные игроки о нём просто не знают.

И зря, ведь в 2017 году у неё вышел ремастер, так что игра пусть и устарела во многом, а под современные машины оптимизирована. Лично я, однако, считаю, что PT нужен полноценный ремейк, вот он бы наделал шума.

Но оставим мои влажные мечты. Напомню, что действие Planescape: Torment происходит в мультивселенной Planescape. Популярные Forgotten Realms, в которых происходит действие серии Baldur’s Gate – это часть той самой мультивселенной. И не только она: входит в неё и Dragonlace, и Мистара, и многое другое. Мультивселенная позволяла столкнуть персонажей из разных субсеттингов, позволяла экспериментировать с жанром и уйти от устоявшихся клише. Когда вышел Baldur’s Gate 3, многие возмущались пестроте компании: как это, мол, столько персонажей с разных планов в одной партии? Такое только в Сигиле может быть!

Сигил – это город в самом центре мультивселенной. Это город-кольцо, гигантский бублик, висящий над вершиной Шпиля. Бесконечный Шпиль – это ось, на котором крутится Великое Колесо. Невероятное количество миров и планов окружают его, как полноценных, материальных, так и их отражений. Есть Астрал и Эфир, в Астрале расположены внешние планы. Это не материальные места, а планы, состоящие из духа, мысли. Есть и внутренние планы, материальные, ближе всех расположенные к Прайму, основной совокупности полноценных миров. Внутренние планы – стихийные: воды, огня, воздуха и земли, каждый бесконечно, буквально без конца и края заполнен своим элементом. Плюс есть внутренние планы позитивной и негативной энергии. Первичный материальный план – это план, в котором расположено множество заселённых миров, в том числе Торил, мир сеттинга Forgotten Realms.

На самом деле, без бутылки в этом сеттинге хрен разберёшься. Космогония тут очень непростая, но для игры был выбран город, который расположен не в первичном материальном плане, а вне его, в городе дверей, Сигиле. Этот город пронизан огромным количеством порталов, которые могут вести куда угодно, на любой план, в любой мир. Чаще всего эти порталы «спят», но активируются своим «ключом». Дверью может быть что угодно, даже просто точка в пространстве, и ключом может быть что угодно – засохший палец мумии, смех девушки или хорошее настроение.

В Сигиле, висящем на оси мира городе-бублике, застроенном домами сверху, встречаются выходцы со всех планов, с тысяч миров. Поэтому Сигил стал местом, где сталкиваются миры. Это, конечно, не значит, что здесь не может быть локальных классических проблем, вроде грабителей в подворотне или крыс в подвале, с какой-то точки зрения это просто город, где люди пытаются жить по своим правилам. Шутка в том, что правил никто не знает, а ещё они могут поменяться в любой момент. Город может отрастить новую улицу, и сегодня ты уже не вернёшься домой привычной дорогой. А чихнув на кухне, ты можешь открыть портал, который выбросит тебя на план Огня, и ты даже понять не успеешь, что именно происходит.

В Сигиле почитают и боятся Леди Боли, таинственное существо, чьё лицо окружено лезвиями. Хотя сама Леди, или Королева Клинков, не требует и даже не выносит прямого почитания, она следит, чтобы в городе царил определённый порядок, и сама наводит его при необходимости. О ней почти ничего не известно даже при том, что Сигил наводнён её слугами – дабусами, которые парят в воздухе и постоянно что-то чинят. Убийство дабуса – тягчайшее преступление в Сигиле, этого Леди Боли не простит никому.

Главный герой Planescape: Torment просыпается в мортуарии, местном морге, и не может вспомнить, кто он и где. Да, очень заезжено в наши дни, да и тогда было не в новинку, однако если уж Гарри Дюбуа мы простили такой ход, то Безымянному из Сигила простим тем более. Не успевает он прийти в себя, как к нему подлетает говорящий череп с глазами, говорит, что его зовут Мортэ и теперь он будет везде его сопровождать.

Безымянный оказался в морге не зря: его подобрали мёртвым сборщики трупов на улице и продали тело Пыльным – фракции, которая утилизирует мертвецов или находит им иное применение. Делает из них зомби или живых скелетов, например. В мирных целях, конечно. Пыльные в целом считают, что жизнь в Сигиле – не настоящая жизнь, а настоящая начнётся после смерти. И хотя к окружающим они в целом относятся мирно, ожившего мертвеца выпускать из мортуария не хотят. А Безымянный выглядит именно как труп: серая кожа, забитая потускневшими татуировками, множество шрамов. К тому же, даже в Сигиле люди не воскресают просто так.

С помощью Мортэ Безымянный узнаёт, что на спине у него выбито обращение к самому себе на тот случай, если он забудет себя. Так у главного героя и появляются первые задачи: сбежать из мортуария и узнать, кто он такой и почему ожил.

По ходу приключений Безымянный узнаёт, что он не может умирать вообще. Интересный ход для видеоигры: можно умирать бесконечное количество раз, и при этом всё равно не умрёшь окончательно. В любой другой игре до PT мы загружаемся после смерти персонажа и пробуем снова и снова, пока не получится, и потому в итоге наша игра – история успешного успеха, где ошибки могут быть только по сюжету, остальное мы можем перепройти. А в PT подход иной: теперь мы не игнорируем провалы героя, не делаем вид, что этого не было, не стираем проигрыша из истории. Мы дополняем её нашими поражениями и возвращениями в строй. Да, в наши дни это уже знакомо игрокам хотя бы по соулслайкам, но в классической партийной РПГ из девяностых такой ход выглядел очень свежо.

Безымянный встречает многих интересных людей и нелюдей, и некоторые даже присоединяются к нему. Попадая в передряги, сражаясь и разговаривая, он шаг за шагом продвигается к ответу на вопрос: кто он такой? За этим ответом придётся побегать, и не только по Сигилу. Однако большую часть информации мы получаем из книг, записей, разговоров, а то и напрямую из мыслей собеседников – в любом случае, читать придётся много. Сценарий PT содержит порядка 800 тысяч слов! Для сравнения, вся «Война и мир» -- 496 тысяч, «Тихий Дон» -- 428 тысяч, в семи книгах про Гарри Поттера - около миллиона слов… Да, последнее чуть больше сценария к PT, но масштабы, я думаю, понятны. Сценарий Disco Elysium, кстати, содержит менее 300 тысяч слов – так нагляднее получится.

В Planescape: Torment нет чёткого разделения на хорошее и плохое, нет злобных тёмных властелинов и спасающих мир героев. Игры и до сих пор от этого не отошли: даже в BG 3, вышедшей в 2023, есть зло и добро, хорошие и плохие. А уж в конце девяностых игра без чёткой моральной дихотомии вообще юным геймерам взрывала мозги. РПГ, где надо было и драться (причём качать можно было и воина, и мага, и вора) и много разговаривать, и погружаться в чужие воспоминания, а ещё философствовать и искать себя. Во всех смыслах искать себя. Видели ли игроки что-то подбное ранее?

Я считаю, что нечто похожее было в Fallout, которая стала первопроходцем во многих аспектах ролевых видеоигр. Крис Авеллон, сценарист PT, ранее работал над Fallout 2, но хотел изменить некоторые механики. В Fallout тоже размыта мораль, и хотя там есть карма, сам её факт не ограничивает отыгрыша. Можно устроить резню в центре города, и это не поломает основной сюжетной линии, можно проходить практически без оружия, можно проходить с интеллектом в единицу (из десяти, если что), и всё равно игра будет продолжаться и предоставлять массу интересных вариантов. PT такой свободой отыгрыша не наделён. Персонаж здесь определён с самого начала, можно выбирать лишь путь его развития, но такого спектра, как в Fallout 1-2, Planescape не предоставит. Однако где ещё можно едва встреченного потенциального спутника зафилософствовать до смерти – буквально?

Сейчас самым слабым местом игры выглядят бои. Они занудные, невариативные и до паскудного сложные. Может, в ремастере баланс подкрутили, но в оригинале было так. Сперва ты ходишь по рынкам-площадям, беседуешь с местными, ищешь артефакты и разгадываешь загадки, а потом попадаешь в очередные катакомбы, где порой у тебя не остаётся иного выбора, кроме драки.

Впрочем, катакомбы тут хотя бы выглядят интересно. Художники поработали на славу, изобразив пёстрый и фантасмагоричный мир, населённый безумными персонажами. Погружаться в Сигил интересно, чуть ли не за каждым углом Безымянного ждут или интересное приключение, или новый спутник, или оригинальная локация.

Чем больше игрок узнаёт о Мультивселенной и о Безымянном, тем больше он понимает, что судьба этого человека тесно связана с историей мира. Безымянному куда больше лет, чем может показаться, и он вовсе не случайный гость в Сигиле. Хотя сюжет закручен будь здоров, развязка с концовкой не разочаровывают. Напротив: это один из самых мощных финалов за всю историю видеоигр.

Пусть сейчас PT и устарела, её всё же помнят за оригинальность, безумную атмосферу и невероятную историю, которая потянула бы на отличную книгу. Не будь игра столь устаревшей в геймплейном плане, я бы посоветовал её всем без исключения любителям жанра РПГ и всем поклонникам жанра фэнтези. Это настоящая жемчужина, которая стоит потраченного на неё времени.

Автор текста: Михаил Гречанников.

🎮 🎲 Больше интересного в нашем блоге в ВК и телеграм-канале ↩ — о фильмах, играх, комиксах и всё таком, информативно и с юмором в удобном формате :)

Предложить статью (или сотрудничество) за вознаграждение или по доброте душевной — сюда или на почту.