Отряд, с которым он нанялся, разбили вчера или позавчера, время здесь текло, как талая вода, и также быстро забывалось. Двадцать семь генуэзских наёмников да три десятка неаполитанских ополченцев и четверо монахов Доминиканцев шли к старому жерлу давно потухшего вулкана, откуда, по слухам, выходила нечисть. Шли самоуверенно, с факелами, с освящёнными мечами и крестами. А из трещин полезли тени, сначала десяток, потом сотня. И они не нападали сразу, обтекали строй, ждали, притаившись, а вот когда последний луч угас, пролились чёрным дождём.

Николо помнил истошный крик капитана, как вспыхнул факел в руке у косматого ополченца, и осветил лицо, полное такого ужаса, какого он не видел даже в чумные годы. Помнил, как пятился, стреляя, пока не кончились болты, и как рубился коротким мечем подобранным из рук мёртвого побратима.

Ну а после, бегство, куда глаза глядят, сквозь дым и собственный страх. К рассвету он, наконец, остановился и теперь плёлся на запад, где, по его прикидкам, лежал Неаполь, но сернистый туман менял очертания холмов, и он уже не был уверен, что не сбился с дороги.

Под ногами хрустнуло, он опустил глаза, из мелкой трещины, раздвигая спёкшуюся глину, лезли бледные, лишённые зелени стебли. Мертворождённая трава, плохой знак, ой какой плохой, и решительно перешагнув невесть откуда взявшееся бревно, продолжил свой путь, но таких стеблей становилось всё больше и больше, целое поле, проросшее из-под земли.

Смеркалось, в вышине противно кричали стервятники, чуя скорую трапезу.

— Мой гроб ещё шумит в лесу, ищите более дохлую добычу, нежели я, — пробурчал Николо, сплюнув густую и тягучую слюну.

Найдя укрытие у подножия старой римской башни, вернее, того, что от неё осталось: груда древнего кирпича, поросшая сухим чёрным лишайником, и глубокий, тёмный провал на месте входа. Усадил себя спиной к камню, стащил с плеча арбалет, проверил тетиву.

Он прикрыл глаза, но не уснул. Земля дышала — низко, медленно, с присвистом, будто у огромного зверя, спящего в берлоге, из щелей поднимался пар, и в этой дымке чудились голоса.

Никола не верил в россказни о том, что в год Великой Плоти, полсотни лет назад открылись врата в преисподнюю. Он вообще мало во что верил, крестился по привычке, на Пасху причащался, да в воскресенье не работал, в остальном же жил так, как учил его отец: доверяй арбалету, кошельку и доброму стальному клинку. Но здесь, на этой выжженной земле, где даже воздух пах преисподней, привычная жёсткость дала трещину, в его душу вцепился мелкими когтями страх.

Первое, что он услышал, — это скрежет, будто кто-то тащил по камням огромный плуг. Звук то пропадал, то появлялся с другой стороны, дальше прорезался шорох, частый и сухой, как осыпающийся песок, и запах, уже не серный, а тяжёлый смрад застарелой падали и бойни.

Николо рванулся вверх, сдёргивая и взводя арбалет.

Из сумерек, из дыма, из трещин в земле они выползали, вытекали, выламывались. Сперва он принял их за людей, слишком уж человеческими были очертания плеч, голов и рук. Но когда первая фигура вышла на открытое место, он разглядел, что лица на ней не было, впрочем, как и кожи, а лишь серые, спёкшиеся комья мышц, обнажённые кости на локтях и коленях, пустые глазницы, из которых тянулся всё тот же дым, что и из трещин.

Нежить. Здесь, на юге, её называли «манни» то бишь тени мёртвых, не нашедших покоя, говорили, что их поднимают подземные боги.

Он вскинул арбалет. Один болт, одна тварь и это если повезёт, а если нет то и второй. Третий болт он приберёг бы для себя. Но ещё рано.

Руки дрожали, от усталости и страха, он упёр ложе в плечо, поймал в прицел ближайшую фигуру и плавно нажал спуск.

Тетива сухо щёлкнула. Болт ударил тварь в грудь и пробил насквозь, вышел из спины с облачком пепла. Мертвец запнулся, но не упал. Шагнул ещё, и ещё.

Николо выругался сквозь зубы и выхватил из колчана второй болт и, срывая пальцы в кровь, рывком, взвёл тетиву.

Выстрел в голову. Третий раз взвестись уже не успевал. Их было уже больше дюжины, и они обходили его с боков, отрезая путь к отступлению. Он попятился к башне, нашаривая ногой край провала. В спину пахнуло сыростью и холодом, под башней был погреб или подземный ход, затхлый, тёмный, но выбора уже не оставалось.

И он прыгнул и приземлился жёстко, вскрикнул, подвернув больную ногу, но тут же вскочил, превозмогая боль. Вокруг, каменный мешок, заросший паутиной и плесенью, бледный свет убывающей луны едва пробивался сверху. Твари, слава мадонне, не полезли следом, а только стояли над провалом и глядели вниз пустыми глазницами.

Он слышал их шаги наверху, да скрежет по камням, явно ждут. Перезарядил арбалет, на этот раз, как и подобает, при помощи рычага и ворота, и вложил в жёлоб свой последний болт.

Стены погреба были сложены из грубого кирпича, кое-где обвалившегося, и в одной из ниш чернел ход, низкий, едва в два с половиной фута высотой. Он пролез, оскальзываясь на влажной глине, и оказался в узкой каменной кишке, которая вела куда-то вбок и вниз, с каждым шагом воздух становился суше, теплее, а смрад гнили сменялся запахом сухой земли, тлеющего угля и ещё чего-то неуловимо похожего на ладан.

Ход упёрся в стену, вернее, в древнюю каменную плиту, иссечённую трещинами. Из-под неё пробивался слабый свет, не серебристо-лунный, а какой-то багряный, как от костра, что собрался вот-вот издохнуть.

Николо упёрся плечом, принажал, и плита подалась, отворилась, как дверь, проскрежетав давно не смазанными петлями, он шагнул внутрь и замер.

Это была пещера, свод её терялся в темноте, но стены были не природные, их явно вырубали, шлифовали и покрывали резьбой. Десятки тысяч линий сплетались в орнаменты, и лица, да в звериные морды, а в центре пещеры возвышался алтарь, грубая каменная плита на трёх массивных ножках, напоминавших львиные лапы, и на алтаре, чернело изображение трёхглавого пса.

— Куда же это меня занесло, — шёпот, вырвавшийся из пересохшей глотки, вернулся затухающим эхом.
Цербер, древний, как сам этот край, где потомки Энэя когда-то спускались в Авернское озеро, а римляне приносили жертвы своим языческим богам. Он видел такое на старых мозаиках в Генуе, в доме одного купца.

Глаза средней головы, впадины в камне, горели, тем самым багровым светом, что пульсировал в трещинах.
Николо попятился, но ноги ослабли, он опустился на колени перед жертвенником и негромко, сквозь зубы, чертыхнулся. Молитв он не помнил, а во Всевышнего, который допустил всё это, он уже не очень-то и верил. Оставался только тот, кто был под землёй.

— Слышишь меня? — прохрипел он, и голос вновь сорвался на шёпот. — Я не знаю, кто ты, пёс, демон, древняя тварь... Знаю только, что ты здесь, и говорят, ты помогаешь тем, кто просит.

Тишина.

Он смотрел на трещину в алтаре, из которой сочился багровый дым, и впервые за долгие годы почувствовал не страх смерти, а страх того, что будет в посмертии.

В детстве мать водила его в Сан-Лоренцо и заставляла повторять молитвы, пока язык не начинал заплетаться. Тогда ему казалось, что Бог живёт где-то высоко над морем, среди золота, света и колокольного звона. А потом пришли войны, чума и голод. И чем старше становился Николо, тем реже Отец небесный отвечал людям.

Зато смерть отзывалась всегда.

Николо сглотнул, во рту стоял привкус серы и меди.

— Ты ведь не Бог, — прохрипел он, глядя на каменного пса. — И даже не дьявол... Нет, ты намного старше.
Пещера молчала, но его слушали.

Николо опёрся рукой о камень и попытался подняться, но ноги дрожали. Усталость вновь навалилась всей тяжестью: раненая нога пульсировала, плечи ломило, глаза жгло от дыма. Там, наверху, ждали твари. Ждали терпеливо, они знали, что человек всё равно рано или поздно выйдет наружу, или сдохнет здесь.

Он закрыл глаза, если бы рядом был священник, он, наверное, велел бы молиться. Просить прощения и держаться до конца. Но Николо видел, как вчера один из доминиканцев кричал громче всех, когда тени повалили его на землю и начали рвать ещё живое тело. Видел, как монах звал Христа, Деву Марию и всех святых сразу, пока ему не вырвали нижнюю челюсть.

Никто ему не ответил.

Только тьма.

Только дым.

Только этот распроклятый край, где земля дышала, смрадом, как спящий зверь.

Николо медленно поднял взгляд на изображение цербера. Три головы. Три раскрытые пасти. Три пары каменных глаз.

И вдруг ему стало страшно не от того, что сидело под землёй, а оттого, что он уже всё решил.

Он понял это внезапно и отчётливо, словно клинок вошёл между рёбер.

Если Голос ответит, то он согласится, сразу и без торга и молитвы.

Потому что хочет жить.

Не ради славы, не ради золота, даже не ради души. Просто всё внутри него хотело ещё один рассвет.

И от этого понимания стало мерзко, он захохотал — горестно и надрывисто.

— Глупо. Глупо говорить с камнем, но если ты есть, забери меня, я же служил всяким. Служил генуэзским купцам, служил неаполитанским попам, служил золоту, а теперь хочу служить силе, которая не врёт, что она добро, вы древние, хотя бы честны. Хотите жертв и берите. Хотите крови, то пьёте.
Николо на миг прервался, прислушиваясь, и уже совсем тихо с надрывом продолжил:

— Но дай мне ещё пожить чуток. Дай вдохнуть ещё раз без этого проклятого пепла на губах.

Снова тишина, а потом алтарь дрогнул, каменная плита треснула ровно посередине, но изображение цербера не пострадало, и из трещины вырвался язык багрового дыма. Он обволакивал и забирался под одежду, и под кожу, в самые кости, и вместе с дымом пришёл Голос. Он пророс прямо в голове, низкий, рокочущий, многоголосый, будто говорили одновременно все три глотки.

— Ты дерзок, смертный. И сломан. И это хорошо. Сломанные годятся. Сломанные не предают.
Николо вжался лбом в землю. Голос раздирал череп изнутри, но вместе с болью пришло странное чувство, похожее на облегчение. Так бывает, когда долго бежал и, наконец, понял, что можно остановиться.

— Я дам тебе жизнь. Я дам тебе силу. Я дам тебе охоту, какой ты не знал. Ты будешь моей стрелой. А взамен... — в голосе мелькнуло что-то похожее на усмешку, — ты будешь моим. Не рабом, о нет, но орудием. Тем, кто расчистит путь. Когда придёт час, ты откроешь ворота своему Хозяину. А до тех пор живи. Убивай. Расти силу.

— Согласен, — выдохнул Николо не раздумывая.

Дым ударил в грудь, и тело выгнулось дугой. Боль была страшная, как будто раскалённый металл прижали к коже и держали, пока мясо не прогорело до кости. Но крикнуть он не мог, только хрипел, закусив губу до крови. На груди, прямо под сердцем, кожа вспухла, потрескалась, заалела, а потом проступил рисунок, будто выжженный калёным железом: три собачьих головы, смотрящие в разные стороны, точно как на алтаре.

Боль схлынула внезапно, как отрезало, вместе с ней исчезла ноющая боль в ноге, ушла усталость, будто он проспал сутки и съел добрый кусок мяса. Тело наполнилось силой, чужой, нечеловеческой и пьянящей, как молодое вино. Он поднялся на ноги и посмотрел на свои руки: пальцы не дрожали, раны от тетивы затянулись прямо на глазах, как и рана на ноге, оставив только багровый рубец.

Голос внутри затих, но не исчез, затаился на дне сознания, тёплый и тяжёлый, как сытый зверь у очага.

Сверху от входа, послышался шорох, твари всё ещё ждали, но теперь, когда он появился в проёме, они не бросились. Они попятились, понурив головы, припали к земле и, пятясь, втянулись обратно в трещины, из которых выползли, без звука, без рыка, будто признали в нём что-то своё, или, наоборот, высшее.

Николо выбрался на поверхность, на груди под рубахой горел знак. Он коснулся его пальцами, и Голос внутри отозвался лёгким довольным урчанием.

Он усмехнулся и, поправив арбалет за спиной, зашагал на восток, в сторону Неаполя. Впереди лежал большой город, полный людей, грехов и страхов. И первый приказ Хозяина уже вызревал где-то на дне разума, как набухающее зерно:

— Иди и убей.

Он не знал, кого нужно будет прикончить, ему было всё равно, в конце концов, арбалетный болт не спрашивает, кто стоит в прицеле.

P.s. С другими моими произведениями можно ознакомиться на АТ

Первую партию привезли ночью. Я видел их в окно сортировочной. Их выгружали из грузовых "Химер" как скот. Должники. Те, кто не смог выплатить долги. Бродяги, которых сгребли с нижних уровней. Больные, кому отказали в лечении. Они кричали. Цеплялись за решетки.

Их повели не в камеры. Их повели сразу в цех измельчения.

Я не хотел смотреть. Но я смотрел. Потому что не верил. Думал, сейчас их посадят, будут судить... нет. Их толкали прямо к жерновам.

Первая женщина. Она держала ребенка. Совсем маленького, закутанного в тряпье. Охранник вырвал у неё ребенка. Она закричала так... так, как я не слышал никогда. Двадцать лет я слушал завод. Я знаю все звуки машин. Но этот крик... он был громче гидравлики.

Ребенка бросили в малые жернова. Для тонкого помола. Женщину... женщину толкнули в основные. Она еще дышала, когда лопасти... когда они...

Они идут живыми. Понимаете? ЖИВЫМИ. Чтобы мясо было свежим. Чтобы крахмал был высшего сорта. Для столов Администратума. Для офицеров. Мы едим... мы едим тех, кто еще минуту назад дышал.

Я записываю это на воровской вокс-передатчик. Меня убьют. Но я хочу, чтобы вы знали: ваш паек... он плачет, когда его перемалывают.

ОНИ ЗДЕСЬ! ИМПЕРАТОР, ПРОСТИ МЕНЯ, Я ТОЛЬКО ХОТЕЛ...

Конец записи. Тело источника не обнаружено. Предположительно, переработано в ту же смену для сохранения производительности завода. Завод "Милосердие Императора" продолжает работу. Нормы выработки выполняются на 112%. Служитель Хрикс Вон, архивариус, свидетельствую: истина записана. Да примет Император души невинных, если они вообще существуют в этом секторе.