Глава 9
Разбудило меня ворчание призрака культового писателя, которому нечем было промочить горло.
- Ради бога, Бук, дай мне поспать! - взмолился я.
- Ты же знаешь, утром я не в себе без выпивки.
- Ты всегда не в себе без выпивки, как и любой зависимый человек.
- Без выпивки я как мертвый.
- Ты и есть мертвый.
- Что бы ты в этом смыслил!
Пришло сообщение от Тамары. Они с мамой запланировали поход в оперу, но у мамы утром подскочило давление, и она сегодня уже не ходок. Не составлю я ей компанию? Тем более, писала Тамара, что я теперь безработный, один хрен бездельничаю неделями.
Я посмотрел на рукопись. Одна тетрадь в девяносто шесть листов. Половина тетради в сорок восемь. Бездельничаю? Обывателю свойственно обесценивать любой труд, за который не платят деньги. Впрочем, Тамара всего лишь шутит. И все-таки кто, узнав, что я безработный, с уважением отнесется к моему писательскому труду?
Я надел темно-голубые джинсы и темно-синий свитер с высоким воротом. Тамара приоделась. Обтягивающее красное платье с вырезом спереди. Она была аппетитная, но сквозь макияж все равно проглядывала усталость. Охотница, чьи часики очень громко тикают. Предчувствуя грядущую невостребованность, Тамара овладела искусством агрессивного флирта и активно им пользовалась. Пока что безрезультатно. Каждый провальный месяц добавлял к ее фигуре каплю той полноты, которая сексуальность превращает в запущенность. Пока что, однако, она держалась.
Тамара показала контролерше билеты, и нас пропустили внутрь. Мы заняли наши кресла, высоко и примерно в центре. Было много студентов.
- Эта опера проходит по Пушкинской карте, - объяснила Тамара.
- А-а-а! - понимающе сказал я. Я понятия не имел, что такое Пушкинская карта, но вникать не хотел.
- Был раньше в опере?
- Нет. Да и в театре был еще в школе.
- Отстал от культурной жизни.
- А ты ходила?
- Много раз. Когда папа был жив, мы выбирались каждые два-три месяца. Сразу предупрежу: это не то искусство, в которое врубаешься сразу. К опере надо приспособить мозги.
- Ну, платишь ты, так что жаловаться мне не на что.
- Ха, и правда! Не часто девушки водят мужчин куда-то.
Я усмехнулся. Девушки! Тридцать лет, ребенку два года, а все девушка. Мишель Уэльбэк был прав в гениальной "Возможности острова": современные люди помешались на молодости. Признать, что ты вошел в пору зрелости, стало почти равносильным признанию в неликвидности.
- Зато я их часто кое-куда вожу, - похвастался, не сдержавшись, я.
- Да, я заметила, что ты стал куда сексуальнее, - сказала Тамара. - Не могу лишь понять, почему. С виду вроде все тот же...
- У меня член подрос.
- Ха-ха-ха! Но это никто не видит.
- Мужика с большим членом женщина нутром чует.
- А знаешь, что-то в этом есть. Женщина чувствует уверенного в себе мужчину. А уверенность у мужчины - это либо про много денег, либо про большой член.
- По-твоему, мужчины столь примитивны?
- Попробуй останься с маленьким членом и без деньжат. Много будет в тебе уверенности?
- Без уха или без носа уверенности будет не больше.
- Это совсем другое! Видишь ли...
- ДАМЫ И ГОСПОДА! - зазвучал из динамиков густой мужской голос. - МЫ РАДЫ ПРИВЕТСТВОВАТЬ ВАС В МУЗЫКАЛЬНОМ ТЕАТРЕ...
Свет выключили, освещенной осталась сцена. Еще не началось, а я уже получал удовольствие от того, что куда-то выбрался. В университетские годы я "Фауста" не прочел, хотя он был в билетах по "Истории мировой культуры". Я вытащил его на экзамене и, к удивлению препода - этот билет считался простым, сказал, что пойду на пересдачу. Я крайне редко читал источники, ознакомления с которыми от меня требовало образовательное учреждение. Интерес просыпался потом, когда книга, учебник или статья переставали быть обязаловкой. В итоге "Фауста" я прочел в двадцать три - спустя четыре года после экзамена. Я не люблю поэзию, но "Фауст" меня впечатлил. В стихах я могу читать только Шекспира и Гете.
Ушел занавес, прожектор высветил Фауста. Старый, седой, измученный жизнью, посвященной научным поискам - Фауст что надо. Он медленно пошел к зрителям, разбрасывая по пути старые фолианты. Делал он это медленно, в нем ощущалась скорее психологическая, чем физическая усталость. Несмотря на разочарованность и томление по безвозвратно ушедшей молодости, в лице старика присутствовало достоинство. Я предпочел бы, чтобы старик психовал, орал и бросал книги с большей экспрессией, но это был, несомненно, Фауст, что приносило мне удовольствие.
Мефистофель вызвал культурный шок. Толстый мужик под пятьдесят, такому в средневековой таверне разливать пиво. Ну и дьявол... Превратил Фауста в какого-то низкорослого - на голову ниже старика - оперного певца в костюме. Собственно, это и был низкорослый оперный певец в костюме, прилизанный и наглаженный. Только причем тут Фауст? Затем вакханалия в таверне. Так, этот дьявол точно там подрабатывает... Вакханалия мне понравилась. Горожане сошли с ума. Я любовался женщинами-демонессами. Хорошо бы кого-нибудь из них соблазнить и затащить в подобном наряде к себе в постель. Но Тамара после оперы изъявит желание где-нибудь попить чайку и обсудить увиденное. Да я и сам не прочь поболтать об искусстве.
Действие развивалось невыносимо медленно. Не будь у меня интереса понять, что это за искусство - опера, меня бы склонило в сон еще в первом акте. Пели на французском, табло над сценой красными буквами высвечивало перевод. Это ладно. Но они - Фауст и Маргарита - пели так медленно и так долго, с такой мучительной кропотливостью озвучивали свои сомнения и любовь, что оставалось только скрипеть зубами. Душа моя, глядя на это все, никак не могла воспарить над миром. Вариант Роджера Желязны "Коль с Фаустом тебе не повезло" мне нравился больше. Маргарита там была прошмандовка, самовлюбленная и корыстная, но зато времени не теряла зря.
Порадовал Валентин. Когда брат Маргариты появлялся на сцене, я забывал про сон. Мужество, сила и благородство, ХАРИЗМА. Он внес в заунывное течение оперы страсть и действие. За это жирдяй-Мефистофель проткнул его шпагой. Я посмотрел вокруг. Вряд ли кто-то подумал так же. Валентин погиб не за честь сестры. Он осмелился поднять руку на мещанскую пошлость и скуку окружающего мирка. За это и поплатился.
Во время антракта я поделился с Тамарой своими мыслями.
- Пошли накатим, - сказала она.
Мы спустились к буфету. Ну и толпа! Покупают бокалы с шампанским и бутерброды с маслом и красной рыбой. Цены безумные, но кого волнует? С шаманским можно красиво сфоткаться, да и смотреть такое на трезвую голову невозможно, а бутерброды... наверное, маркетинг приучил человека жрать везде, куда бы он ни пришел.
- Как думаешь, пошел бы кто-нибудь в оперу, если бы запретили пожрать и сфоткаться? - спросил я.
- Я бы пошла, но в очень хорошей компании, с каким-нибудь красивым мультимиллионером.
- А с некрасивым?
- Да тоже пошла бы, - отмахнулась Тамара. - А так согласна, половина удовольствия от искусства у современного человека связана с демонстрацией причастности к таковому.
- Говно, - сказал я.
Тамара пожала плечами.
- Сфоткаешь? - спросила она, протягивая мне смартфон.
- Господи ты ж Иисусе!
Изящно держа бокал за тонкую ножку, Тамара сменила поз больше, чем в "Камасутре". Возле фортепиано, на фортепиано, рядом с афишей, на лестнице... Кто те безумцы, которые будут смотреть на это?






























