Фото: natalia_krasnova

Село Винницы расположено на берегах реки Оять. Места вокруг глухие и безумно красивые. Не зря здесь создали природный парк «Вепсский лес». Вепсы — это малый народ России, с очень самобытной культурой и традициями. В этой статье я расскажу о селе, которое живёт между традициями и современностью.

Территориально это восток Ленинградской области на стыке с Карелией и Вологодской областью. Так получилось, что все основные пути идут в обход, а здесь сохранился уголок, не испорченный цивилизацией. Дорога к Винницам идет среди лесов, порой переезжаешь реки или едешь вдоль них. Вепсов называют людьми леса, вся жизнь народа связана с природой.

Село Винницы древнее, первое упоминание о нем относится к 1137 году. Получается, что оно старше Москвы. В селе много простых деревянных домов северного типа. Мы жили как раз в одном из таких. Дому было более ста лет. Про столетний дом я рассказывал на Пикабу.

Большинство домов, конечно, современнее. Помимо частного сектора есть многоквартирные, но удобства там очень ограниченные. В домах печное отопление, поэтому по всем селу везде кучи дров. Сейчас самое время начать готовиться к следующей зиме.

Некоторые дома обшивают сайдингом, выглядят они современнее, но отопление все равно печное, а воду нужно носить из колодца или из колонки.

Самые ветхие дома расселяют. Процесс переселения, возможно, не самый быстрый, но планомерный.

Те, кого переселяют из старых домов, получают жилье в современных квартирах. Но у всех обязательно есть огороды, где сажают картошку, овощи, зелень.

В квартире все-таки жить в бытовом плане значительно комфортнее.

Сейчас в Винницах строится очередной многоквартирный дом.

Население Винниц — чуть более 2000 человек. Большинство из них русские, также много вепсов. По одной из версий название Винницы связано с вепским словом «веняник» — русский, по другой — от вепсского слова vinn — «угол, изгиб», река Оять тут делает поворот. Я думаю, что не будет ошибкой назвать село и вепсским тоже, все-таки находится оно в Вепсском лесу, здесь очень много внимания уделяется вепсской культуре, здесь проходит вепсский фестиваль «Древо жизни», на который приезжают вепсы со всех регионов России и из-за рубежа.

Помимо постоянных жителей в Винницы многие приезжают на лето или на выходные как на дачи. Свежий воздух, чистая река, банька на берегу — красота!

На другой берег Ояти из центра Винниц ведет подвесной пешеходный мост.

Домики красивые в Винницах тоже есть. Смотришь на такие, и глаз радуется.

Заметьте, что тут обходятся без уродливых двух- или трехметровых сплошных заборов из профнастила, как у нас в Подмосковье.

Самое яркое здание в селе Винницы находится в самом центре — это большой детский сад.

Рядом двухэтажное здание полиции. За ним слева виднеется часть трехэтажной школы.

Через дорогу расположен дом культуры. На нем уже висят афиши, посвященные фестивалю, который пройдет 13 июня.

Рядом с ДК памятник воинам. Как и из других деревень и сел, многие отсюда ушли, многие не вернулись…

А вот это нарядное здание — Вепсский центр фольклора. Настоящая сокровищница традиций и культуры вепсов. Тут принимают гостей, учат вепсский язык, рассказывают об истории, занимаются рукоделием. Про это расскажу отдельно.

Еще немного по инфраструктуре и интересным объектам. Очень удивило здание «Почты России», простое, но современное, прямо такой скандинавский стиль. И пандус есть.

А так выглядит церковь. В советское время тут был склад, отсюда такой вид. За этим храмом был еще один, но он сгорел в январе этого года.

В Винницах есть сетевые магазины — «Магнит» и «Пятёрочка». Очень удобно. Те, кто хочет жить рядом с природой, но не готов отказаться от интернета и супермаркетов, могут присмотреться к селу.

Не скажу, что тут всё идеально и замечательно. Основные проблемы те же, что почти везде в провинции: мало работы, молодежь уезжает в города. В окрестностях есть лесозаготовительные предприятия, но там не каждый сможет работать.

Но что меня порадовало — это то, что на Винницы не махнули рукой. Садик, центр фольклора, благоустройство, строительство новых домов показывают, что жизнь идет. Я думаю, что у Винниц есть хорошие перспективы в плане развития туризма. Также для меня это один из образцов бережного отношения к культуре и традициям. Мы сюда тоже прибыли с культурно-познавательными целями. Вместе с «Лабораторией сказок Серебряного Ожерелья России» — проектом, который реализуется при поддержке Президентского фонда культурных инициатив. Мы общались с местными жителями, фотографировали и с ними устанавливали новый арт-объект «Журавлиная песня». Очень надеюсь, что благодаря нашим публикациям больше людей узнают про вепсов и эти чудесные места.

Я уже второй раз в Вепсском лесу, волшебное место.

Фотография с журавлем на память. Официальное открытие композиции состоится в рамках фестиваля, а это сразу после установки.

Продолжение следует. Спасибо за плюсы, поддержку, подписки и адекватные комментарии.

В вепсском селе Винницы нет гостиниц и отелей, но есть гостевые дома. Мы поселились в самом старом из них, чтобы лучше прочувствовать дух этих мест. Давайте покажу, как выглядит аутентичный северный дом без удобств.

По типу постройки это дом-двор. Такие дома характерны для Русского Севера, они делились на две части. В одной половине жили люди, в другой держали скот. Здесь хозяйственная часть относительно небольшая. Точную историю конкретно этого дома никто уже не расскажет. Удалось выяснить, что раньше он стоял где-то в другой деревне, потом его перевезли в Винницы. Точный возраст дома неизвестен, говорят, лет сто, очень на это похоже.

Сейчас дом приспособили для приема туристов, чуть подлатали, подкрасили. С главного фасада он выглядит значительно моложе своих лет.

Заходим в жилую часть — избу. В избе две глинобитные печи, одна русская, вторая попроще с лежанкой. К нашему приезду печь протопили.

Вокруг печей находятся жилые помещения. Сейчас это три комнаты и кухня. Комнаты небольшие, широкоугольный объектив увеличивает пространство.

В комнатах много окон, чтобы проникало больше света.

Кровати — металлические, у бабушки в доме были такие же.

В комнатах сохранилась старая мебель и предметы минувших эпох. Из нового — телевизор.

Также дом выполняет функцию музея, где собирают старинные вещи. Они хранятся внизу и в помещениях хозяйственной части.

Из удобств в доме — электричество, электрочайник, рукомойник, в который нужно наливать воду и не забывать опорожнять ведро под ним. Туалет прямого падения находится в хозяйственной части, не нужно выходить на улицу.

Чтобы помыться, есть баня. Она стоит на берегу реки.

Стены и потолок бани немного подкопченные, как будто это баня по-черному. Но воздух легкий и нет запаха дегтя. Помыться и попариться — в удовольствие.

После бани можно окунуться в реку Оять или просто полюбоваться природой.

В гости к вепсам мы приехали с «Лабораторией сказок Серебряного Ожерелья России» — проектом, который реализуется при поддержке Президентского фонда культурных инициатив. В рамках проекта мы общаемся с жителями деревень и сел Северо-Запада, собираем фольклор, знакомимся с обрядами, снимаем фото и видео и рассказываем об этом. Места тут фантастические, как будто реально попадаешь в сказку.

Если интересно, я продолжу, фотографий и тем для рассказов еще много. Спасибо за плюсы, поддержку, подписки и адекватные комментарии.

Соседки по лестничной клетке отчего-то считают нашу бабушку верующей, очень верующей. Обе они шибко моложе бабушки: одна на десятку с хвостиком, другая и вовсе на четверть века. Но почему-то уверены обе, что знают её хорошо. Оттого, наверное, что с детства ихнего она перед глазами была, привычной стала.

Одна соседка непременно заходит поздравить нашу бабушку, ну, Любовь Ивановну то есть (чужим-то она не бабушка никакая вовсе), заходит поздравить с каждым большим церковным праздником и всякий раз что-то символическое праздничное ей приносит: красное яйцо в Пасху, еловую веточку в Рождество, освящённую воду в Крещенье, вербу в Вербное Воскресенье, букет берёзовых веточек на Троицу, кулёк яблок в Яблочный Спас… Вторая соседка и ещё чаще первой заглядывает – она бабушке напоминает не только о больших праздниках, но и о промежуточных значимых днях. И тоже носит, конечно: то четверговую свечку занесёт по пути с евангельских чтений, то конфетки и печенье в поминанье с родительских суббот, то пирожков домашних в честь Ильина дня…

Бабушка всякий раз радуется гостям до невероятности, конечно. Непременно громко кричит с коридора, чтобы мы тоже ответный подарочек вручили дарительнице. Всякий раз долго благодарит и после ухода гостьи ещё долго любуется подарком, радуется. Подаренное съедобное, конечно, съедается, несъедобное ставится в пухлую вазочку к образам – до следующего такого же праздника, до замены.

Что до нас, то мы не понимаем хорошенько, какой такой веры наша бабушка. Иконы у ней, ясное дело, по православному обряду стоят. А вот молитвы она перед ними читает такие, что ни в одной церковной книге не сыскать – из кусочков самых разных богослужебных текстов собраны они, да народными присказками и личными бабушкиными пожеланиями к Богу переслоены. Ни одной канонической молитвы полностью от начала до конца прочитанной никто из нас от бабушки никогда не слыхивал. Своими словами всё больше она молится и по своему собственному распорядку, ею же и придуманному.

Ну, молится и молится, Бог бы с ней. Вот только запросилась давеча бабушка наша к причастию… Сперва она с этой самой просьбой к внуку подобралась, он у нас самый верующий в семье, когда-то по юности помогал даже храм деревенский реставрировать, с того и отложилось у бабушки, что родное и понятное для него место это – церковь:

— Свёл бы ты, Женюшка, меня в церкву-то, а? Приобщится мне, кажись, надобно. Ну, хорошо бы, наверное, приобщится, да? Давно я не приобщалась, охо-хоюшки, шибко давненько, да…

Тут-то мы и призадумались все вместе. Перед причастием же исповедоваться нужно, без исповеди никак нельзя, а к ней у бабушки целых два препятствия.

Первое, что глуха она совершенно, ни словечка расслышать не может, стало быть нужно со священником договориться, чтобы переписывался он с ней печатными буквами. Писать она, опять же, тоже не умеет – и буквы путает, и руки уже ничего не держат крепко. Ну, это-то ладно, это ещё хоть как-то, пусть и сложно, но решаемо.

Вторая проблема оказалась куда серьёзнее. Бабушка за все свои девяносто четыре года ни разочку в жизни не исповедовалась, как оказалось! К причастию она в детстве ходила в деревне своей, ну, так это ещё до сороковых годов было, она тогда малюткой была и, как младенца, ясное дело, без покаяния к причастию допускали. Потом храм закрыли, некуда стало ходить. Так бабушка и не успела в юности про исповедь узнать. А уже после войны, уже взрослой была она в церквях всего-то несколько раз и то, не за ради себя: один раз дочку Галеньку новорождённую под Тихвин крестить возила на телеге под соломой утайкой ото всех, чтобы, Боже упаси, не прознал бы никто да не донёс, да под кару какую всю семью бы не подвёл. Другой раз внука малолетнего в Ломоносов тоже крестить возила, уже на автобусе везла его не таясь ни от кого, под конец восьмидесятых годов это было, под конец Союза. Но всё не для себя эти походы в церковь были, не для себя, не для приобщения своего.

Попытка объяснить бабушке, что же такое есть исповедь и выяснить её желание к этому досталась мне, у меня как-то доверительней с бабушкой выходит в последнее время, понятней для неё через меня многое становится.

Набрала чистых листов бумаги, пошла в бабушкину комнату, беседовать:

— Ты приобщаться-то хочешь ещё, да? Мне Женя сказал, что хотела ты.

— Хорошо бы, доченька, хорошо было бы! Только куды ж мне, ноженьки то совсим не держат меня уже, сама видишь, куды я поползу, мне и не добрести теперь…

— До церкви мы тебя на машине довезём, мужика какого попросим и довезём, не переживай! А исповедоваться ты станешь батюшке?

— Это чего такое, это не пойму я чего-то…

— Ну, это перед приобщением грехи батюшке сказать, покаяться.

— А чего мне ему каяться-то? Я в него слова худо не подумавши, не то что дурное чего сделать, я и знать его не знаю уже, сколько лет не была у церкви-то!

— Нет, это другое. Это ему ты просто словами говоришь, если кому чего худое сделала в жизни, а он после этого тебя приобщает уже только!

— Придумаш тоже! Вот в деревне нашей батюшка с ложечки давал крупицу мякиша в красеньком и никаких таких слов от меня не надобно ему было!

— Так ты маленькая была тогда! Это взрослые только должны грехи говорить, маленьким не нужно, потому что они ещё не сделали худого много.

Бабушка жуёт губами, недоверчиво глядит на меня. Я утвердительно машу головой, чтобы она поняла, что это на самом  деле важное, что не шутки я тут какие-то шуткую с ней. Бабушка переводит взгляд на потолок, быстро и шумно мигает сухонькими веками – сердится она так обыкновенно. Стало быть поняла, похоже и в самом деле поняла, что дело серьёзное, что не так всё, как ей представлялось.

— Не, девка, не стану я ничего ему говорить… Хорошо раньше-от приобщали, просто и весело было, мы с подружками надевши вси до чего нарядны ходили в церкву, друг перед дружкой кружились. Так-то приобщивши да накрасовавши и по домам разбегались, а щас, ишь, чего придумают-то… Не стану я, скажи Женюшке, не надобно меня везть туда, не к чему вовсе.

Я грустно, но понимающе киваю головой, глажу её по жёсткой руке. Ухожу. Слышу, как за спиной резко вскрипывает кровать, оборачиваюсь. Бабушка усаживается на краю кровати, глядит на портрет дедушки и бормочет:

— Ишь, Коленька, удумают чего! Да чтоб я энтому щенку чегой-то из своёго сказывала, да ни в жисть, ну его, лисовика энтакого…

Я не стала разъяснять бабушке, что батюшке местному уже к семидесяти годам, да и на лисовика он не похож нисколечко. Всё одно для неё любой возраст менее девяноста годов – не шибко старым воспринимается. И всё одно, чтобы я ни сказала, для неё священник так и останется лисовиком – просто потому, что не может сделать всё так, как было в её детстве…

Правды ради, мы подумываем о том, что можно домой священника прямо домой пригласить и упросить приобщить бабушку так, без исповедания. Но, как мы знаем, это только с умирающими можно, только при смерти приобщают срочно и всех. А бабушка наша, ну, никак на умирающую не похожа, да и не собирается в ближайшее время походить. Ей ещё потолок к Пасхе намывать, да за покраской яиц приглядывать, мы ж без её глазу-то не умеем ничего этого вовсе, давно уж всем ясно. Ну, в общем, осталось всё, как обычно, на своих местах. Живём дальше.

Бабушка, правды ради, распереживалась шибко от этой внезапной да трудной беседы нашей. Не скажу за неё, что сломалось в ейном мире что-то прямо критично, но вот привычная дремота из головушки да глазонек точно вылетела в этот день. Обыкновенно бабушка, как капли пустит себе в глаза около семи вечера, так и в сон проваливается сразу же, крепкий такой, с храпотцой да бормотаньем. Потом, конечно, путешествует ночью да ранним утром по дому, шебуршится, но всё ж таки засыпает она обыкновенно скоренько да крепко.

Я тоже уже с этим её графиком пообвыклась, поэтому на вечернее время обыкновенно оставляю всякую запрещёнку поделать: кино поглядеть (ох, бабушка всякий раз бранится, что телевизор жжём понапрасну), книжку почитать (за свет не по делу включённый тоже кара бабушкина грозит), помыться полностью, в конце концов (ну, тут и за воду потраченную прилететь может, и за кафель забрызганный да ванну мокрую, и за дверь запертую – а я запираюсь, потому что больно любит бабушка заглядывать во время мытья с контрольной проверкой налитой воды и предложениями пошоркать спину). В общем, многое при бабушке лучше не делать, чтобы дружбу нашу с ней, не ровён час, не поломать. Вот и стараюсь утайкой, как заснёт она.

На этот вечер у меня кино было задумано, очень уж хотелось доглядеть, чем там дела чапаевские революционные закончатся. Ну, капли бабушке в семь вечера пустила, оставила её засыпать, ушла в свою комнату, кино включила себе, сижу, гляжу. В девятом часу слышу громкий тягостный бабушкин вздох за дверью. Я ж дверь-то не до конца запираю, щель для кошатины оставляю, что Шери могла просочиться, коли ей снадобится чего. Так вот бабушка подкралась тихохонько, без палки даже (!) и  в эту самую кошкину щель углядела моё самовольство. Слышу, вздыхает громко да приговаривает вслух:

— Всё жжёт и жжёт, девка-то, а! Все люди уж давно спать полегли, во всих домах свет загашен, эта одна, ишь, распалила всё и глаза портит… О-хо-хоюшки, что деется-то, на каки таки шиши уплочено-то за всё будет, ой-ой-ой…

Отключаю телевизор, чтобы не доводит бабушку до белого каления. В полутьме потихонечку разбираю постель – ложиться. Слышу, как бабушка всё шаркает да шаркает тапками, бродит от кухонного окна до окна в своей спальне, высматривает – горит ли ещё у кого свет в окнах или одна я на всю деревню эдакая транжира. Уж не знаю во сколько точно, но всё ж таки угомонилась бабушка, улеглась.

А поутру, когда я подала ей любимый ейный, молоком чуть забеленный кофе она ухватила меня руку, уткнулась в неё и сказала:

— Ты прости меня, доченька! Прости меня, дуру эдаку, оговорила я тебя вчерась за телевизор-то, а время небось не позднёхонько ишо было-то, да? Ты поглядеть хотела, а я спугнула, оговорила, ты прости меня!

Обнялись, помолчали. Бабушка глотнула кофе и прибавила:

— Вишь, я кады пойму, чего худое сделала, тады и простить прошу, у тебя вот прошу. А в церкву просить, не, в церкву не стану идти просить. Ну, ты беги, беги, доченька, тебе справляться надо, небось, беги.

Чтож. Наблюдаю, размышляю, всматриваюсь, осознаю. И, кажется, вот уж девятый год знакома с бабушкой, но всё ещё не могу уложить внутри себя все причудливые переплетения, все смешения верований, уживающихся рядком в её старческой голове. Они, эти верования её, ровно зелье ведьминское – от всякой травки по цвету, по листочку, по корневищу. От сладкого клевера и от горькой полыни, от вязкого черёмушника и  от липкого молочая, от доброго малинника и от опасного волчеягодника… От всего по части, незнакомой друг с другом ранее, несовместимой совершенно будто бы. Смешивается, варится, настаивается. И вот оно – текучее зелье, работающее в нужную, для сложившего его, сторону.

Бабушкино зелье прочное, каждая часть в нём – уже её собственная, сроднившаяся с ней, пусть и нелепая для остальных. Одна его часть ворочаться домой запрещает, коль за порог вышел, даже ежели и позабыл чего – всё равно нельзя, беда будет. Другая его часть полы да себя по субботам и воскресеньям мыть запрещает – потому как негоже в день Божий делами домашними заниматься. Ещё одна часть ключи от сарая и огородной калитки в трёх кулёчках носит, замки закрывая – плюет и шепчет слова обережные от злого люда. А после – крестом христианским крестит и ангелов призывает, чтоб и замки берегли, и морковку, и лук, и инструменты все… И всё это – одна и та же наша бабушка. И всё это одновременно варится в ней, кипит с пузырьками и не знаешь никогда заранее, что выплюнется первым, а что вторым.

Заговаривает бабушка не только глаза да замки огородные, кстати сказать. Ещё один её любимый заговор мы долго пытались расслышать, несколько лет понадобилось, чтобы целиком собрать обрывки. Хоть его она и не ночью, днём да вечером обыкновенно нашёптывает, но всё равно, речь у неё уж больно неразборчивая, особенно когда себе под нос, да потоком сплошным без пауз бубнит. А ещё головушка-то уже древняя, ненадолго мысль удерживает, оттого она порой шепчет-шепчет, собьётся, забывает, где остановилась и сызнова начинает бормотать. Так что под диктовку за ней записывать никак невозможно, только оторванными кусочками. Набирать их много-много и тогда уж сшивать в один разноцветный плат.

Ноги свои бабушка заговаривает чаще прочего. Уж очень много им за девяносто три с лишним года досталось: и пеши да босы ходили по хозяйству много, и в болотине рядом с журавиными россыпями вязли часто, и бык взбесившийся на скотне бодал их до костей – едва спасли мужики, и в речке студёной стыли… Временами, когда бабушка уплывает в воспоминания обо всём пережитом, мы проверяем – точно ли жива, точно ли она с нами. Всякий раз думается, что не выживают люди после такого, что только на экранах да в книгах такое случается. Но вот, живая бабушка сидит перед нами и ноженьки её при ней, хоть и слабы уже, и ноют страх, как больно, аж до крика порой, и не держат уже шибко долго – по стеночкам, на палочке, да на руках наших перемещается бабушка всё больше. Но всё равно, при ней ноженьки, вот они.

У бабушки под кроватью палка специальная имеется, нарочно, чтобы ноги с её помощью заговаривать. Палка-сук, точно не знаю от яблони или вишни старой она его в огороде отломала. Палка с несколькими кривыми наростами, похожими на коленца. Опираться на такую неудобно, крива очень, а вот для заговора именно такая нужна – это я поняла, когда все слова из него смогла собрать:

— До чего доглумикались ноженьки, мочи нету. В кажну будто кипятку плёхнуто, ни шагу ступить, ни в лёжку не лечь мне с ими. Прут, забирай себе кривизну и болячку ножную всяку. Забирай до другово численника, забирай, да лежи себе, костищей усохнувши. Пущай не наутручаетси ни одна нога: ни ветром, ни снегом, ни дожжами. Пущай вода, которая в тебе бежи переплехнется мне в ноги, пущай и напробоску бегуть они позени, и обувши бегуть они позени – ровно молодушки. Пущай не ходить мне калей, покуда всё недодилав. Слухай меня, прутище, лежи сам вкриви да всухе, так-то. Тебе я слово сказываю, тебя кладу, без тебя сойду дале, аминь.

И стучит. Стучит кривой палкой об пол, трижды стучит, чтобы всё понял прут кривой, мозги сухие. Забрасывает его под кровать лежать, а сама сходит – ну, по-ейному стало быть идёт, непременно сразу идёт куда-то, хоть до окна. У неё ж дела недодиланные лежат, грустят без неё, ну.