29-летний моторист Антон Хрумов вышел в рейс на судне «Амфитрита» 10 сентября 2024 года, 25 ноября корабль зашел во Владивосток для смены экипажа, после чего парень изменился. 3 декабря они отправились в рейс, а 7-го числа Антон отправил родным тревожные сообщения, что над ним издеваются и ему грозит смертельная опасность. После этого он перестал выходить на связь. На следующий день компания «Росрыбфлот» сообщила семье, что Антон свел счеты с жизнью.

Гражданская жена Ольга так и не потеряла надежду узнать правду, потому что не верит в официальную версию. Главное, что ее смущает, — отсутствие расследования на корабле сразу после гибели Антона. Все следственные действия, по ее словам, велись дистанционно, и все выводы следователи сделали со слов команды.

В интервью VLADIVOSTOK1.RU она рассказала, почему не верит в суицид, как ей и родителям Антона сообщили о гибели мужчины и какие для себя важные несостыковки она обнаружила.

— После того как вы поняли, что дело заводить никто не будет, какие были действия?

— Когда всё произошло, я написала заявление руководителю Восточного межрегионального следственного управления на транспорте Следственного комитета Российской Федерации Алексею Александрову. В том числе мое первое заявление было о просьбе привлечь к уголовной ответственности лиц, виновных в смерти моего мужа.

Потом обратилась к старшему следователю Сахалинского следственного отдела Антону Бурдукову, следом отправила обращение в государственную трудовую инспекцию Камчатского края. В итоге они мне ответ прислали, но этому документу в итоге не дали юридическую оценку в следующей инстанции.

Потом я написала губернатору Приморского края Олегу Кожемяко. Ответа не получила от него. Обращалась к руководителю Следственного комитета Владивостока Дмитрию Тренину и была в том числе на личном приеме. Мое обращение зарегистрировали 9 января 2025 года.

Также я во «ВКонтакте» написала Александру Бастрыкину и отправила обращение в администрацию президента. Просила взять под личный контроль. Его операторы посоветовали мне дождаться результатов всех проверок, но обращение приняли. Я даже обращалась к уполномоченному по правам человека Анатолию Крученко. Там мне как раз и не дали оценку документа от трудовой инспекции.

— Как обстоят дела сейчас?

— Сейчас работаем с адвокатом. Мы отправляли несколько жалоб в разные инстанции, в том числе Генеральную прокуратуру Москвы. На все пришли ответы, что состава преступления нет, угроз, унижений не было. И упорно игнорируется переписка наша и его с отцом, где Антон писал, что его хотят скинуть за борт, и прощался с нами. Они назвали это бредовой идеей вследствие его заболевания, которое установила посмертная экспертиза со слов команды корабля.

Недавно Ольга снова отправила обращение в Следственный комитет, но теперь на имя председателя Александра Бастрыкина, где попросила возобновить расследование смерти Антона.

— Как вам сообщили о гибели Антона?

— Когда 7 декабря 2024 года мы получили вот эти тревожные сообщения от него, сразу же попытались позвонить везде, где могли, но нигде не дозвонились. Вплоть до генерального директора Олега Руденко. Отец Антона позвонил мне, говорит: «Оля, ты давай там маленько успокойся, 9 декабря, в понедельник, утром позвоним сами». И мы сами позвонили, по телефону отцу сказали, что, мол, ваш сын-наркоман совершил суицид, а позже подтвердили и мне, что всё произошло 8 декабря в 11:50. Якобы к нему подошел матрос, тот его оттолкнул, бросил свой айфон на палубу, побежал в противоположную сторону от матроса, и остановить его не смогли.

Они сразу заняли позицию, что Антон добровольно ушел из жизни, вот так поступил. Но всё держится на показаниях вот этого матроса, понимаете? Всё основано на показаниях одного человека. Сначала говорилось, что есть видеоподтверждение, но потом оказалось, что его нет. На одних кадрах видно (видеоматериалы есть в распоряжении редакции. — Прим. ред.), как матрос и Антон выходят на палубу, и ничего не видно больше. То есть непонятно, что там происходило. Может, там уже стояли люди, которые его ждали, которые могли бы быть причастны к его гибели. Якобы именно там камеры нет.

На трех из четырех видео Хрумов находится в каюте, в углу какие-то вещи, в противоположном — стол, за которым периодически сидел то сам Хрумов, то разные матросы. В каюту заходили несколько человек по очереди. По показаниям команды, они за ним присматривали, потому что у погибшего было нетипичное поведение.

По словам Ольги, она и близкие Хрумова отметили, что он нервничал, теребил руки и веревочки на кофте. Но неадекватного поведения, резких движений или чего-то похожего на психические отклонения не заметили. С матросами, что «следили» за ним, он разговаривал, делился водой и не проявлял агрессии. Они с ним тоже вели себя на видео спокойно.

На видео попали последние минуты жизни Антона: он вышел в коридор, по словам Ольги, из туалета, но направился не в каюту, а на палубу. За ним пошел другой матрос. Спустя 4 минуты мужчина вбежал в помещение уже без Хрумова и, судя по движениям, позвал на помощь.

— Почему вам так кажется?

— У нас с Антоном было очень много морских друзей. Когда я с некоторыми поделилась своими переживаниями, мне сказали: во-первых, на палубе не может не быть камеры. Возможно, ее демонтировали после происшествия. Во-вторых, почему на корабль не вылетела оперативная группа, как это бывало при других происшествиях? Предположим, по погодным условиям этого было сделать нельзя. В таком случае судно идет к ближайшему порту, и там начинаются оперативные действия следственные.

Камеры на корабле действительно должны располагаться так, чтобы был обзор критических зон (машинное отделение, палубы, проходы), периметра судна (для контроля доступа и маневрирования), а также в общественных зонах и на мостике, возможен вариант в лазарете. Строго запрещено устанавливать их в каютах, ванных комнатах и местах, нарушающих приватность, согласно требованиям транспортной безопасности. По словам Ольги, ей сказали, что камеры на палубе не было, но кто ее демонтировал и была ли она вообще, неизвестно.

Но ничего из этого не было сделано. Вместо этого сахалинские следователи стали по видеосвязи с ними работать. Даже мать спросила у следователя, видели ли они капитана корабля? Он ей ответил, что не видел. То есть он общался с командой. На наличие телесных повреждений команду не проверили. Капитан не счел это нужным, а это надо было сделать, я считаю, это тоже важно. Вообще там всё важно было. Потом, после происшествия, судно находилось в море месяц и пять дней. То есть они в январе только пришли в порт приписки Владивосток.

Я не понимаю вот этого отношения вообще. Это что, песчинка какая-то или что?

И сейчас они всё еще утверждают, что это суицид, что у него заболевание, что он психически болен. Ну как вот это: человек здоровый совершенно, парень молодой, я знала его около 10 лет, жили вместе восемь. За все эти годы он ни разу в больницу не обращался, никогда странное, агрессивное или сомнительное поведение у него не проявлялось. Совершенно здоров был, занимался любительским боксом последние четыре года, зимой мы на коньках катались, всегда активный.

Он раньше играл за команду поселка Кавалерово, ездил на соревнования когда-то. Отлично катался на коньках. У него были цели, стремления, планы. Учился на четвертом курсе в университете, мечтал быть механиком. Ни намека на какой-то суицид. С этого рейса он мне говорил: «Оля, приеду, купим новый диван, новую машинку, возможно, поменяем машину».

— Он проходил комиссии перед приемом на судно?

— Все комиссии всегда принципиально проходил сам. Говорил, лучше я пройду, чтобы, если что, выявить проблему на берегу. Так ему было спокойнее.

— И он ни на что не жаловался в течение рейса?

— Нет, но была странность. Мы не сразу узнали, что он, оказывается, за несколько дней перед смертью успел написать заявление на списание с корабля. Дата стояла 6 декабря. Заявление было у капитана. Мы об этом узнали, когда я приезжала к следователю во Владивосток.

Зная своего мужа, могу предположить, что на его решение что-то резко повлияло. Я не поверю, что он 6 декабря написал заявление, а 8-го вдруг решил закончить жизнь самоубийством, понимаете? Он бы потерпел, даже если что-то было не так, даже какие-то угрозы или что. Там оставалось двое суток до Камчатки. Буквально двое суток, и его бы сняли. И он бы пересел на другой корабль, вернулся домой. Тем более уже написано заявление. Мне кажется, что-то пошло не так. Что-то гораздо глубже.

Много вопросов к капитану. Допустим, раз у Антона состояние было странное, как они утверждают, еще до 25 ноября это проявлялось, на тот момент корабль семь дней стоял в порту Владивостока, почему он его не списал? Успели выйти в море, видя такое состояние, почему он не предпринял меры к эвакуации его? Тоже вопрос без ответа.

Я об этом не раз писала в жалобах. И я писала о том, что его отсадили в единственную каюту, где есть видеонаблюдение, но, во-первых, мы не знаем, что там было ночью, нам не предоставили такие видеозаписи. А это тоже немаловажный факт. Дали несколько 20-минутных записей, которые мне изначально не хотели предоставлять. Это я уже напрягла следователя.

Мне показали и говорят: «Вот, смотрите, синяков нет, его не били». Он до того, как его отсадили, матери, жаловался несколько раз, что у него болит то голова, то под лопаткой. Его якобы в странном состоянии отсадили в каюту, не имея медперсонала. Посадили под наблюдение членов экипажа, которые к нему относились с пренебрежением. И повезли на Камчатку.

Это было всё ясно, и капитан об этом прекрасно всё знал. Маленький корабль, маленькое судно. Там знают все, кто чем дышит, кто что делал, кто что из себя представляет. И тем более капитан, старпом, стармех, они не могут не знать. Даже на больших кораблях, где 300–400 человек, не скроешь ничего.

Еще изначально меня и мать убеждали, что ранее судимых на корабле нет и не было. А потом узнается, что трое судимых, да и со слов Антона мне так сразу показалось.

— Что было в его словах?

— Он как-то писал, что ему добавляли мочу в чай. Я тогда нашла, с кем это обсудить, и мне неожиданно сказали, что это почерк поведения на зоне. По моим убеждениям, это доказывает, что только ранее осужденные могли так поступить. Не те члены экипажа, которые не судимые. Следователь меня уверяет, что на судне есть титан общий и, мол, невозможно это. То есть ты приходишь в столовую, набираешь кипяток, а потом уже добавляешь кому-то кофе, кому-то чай. Мол, не могли ему прям в кружку.

Проверки тоже были спустя месяц, и остатков мочи не нашли ни в термосе этом, ни в кружке. Мне уже это смешно, понимаете? Я считаю так, если мой муж написал, а это редкий случай, когда бы он пожаловался на что-то, то это не просто так. За сколько лет он ходил в моря, ни разу не было намека на какую-то жалобу.

— Каким он обычно был в рейсе?

— Со всем экипажем общался, со всеми был дружелюбный, смеялся, улыбался. Да никогда такого не было. А здесь они дают характеристику ему, что был замкнут, неразговорчив, тупил постоянно. Так он, наверное, и тупил из-за того, что он понял, что его ждет, понимаете? По показаниям той же буфетчицы, Антон в один из дней стоял возле окна, уставился в одну точку. Она сказала, что рядом где-то упала банка или что, он даже глазом не моргнул, даже не заострил внимание, даже не поднял ее.

А как бы ты себя чувствовала на его месте, когда заподозрила, что тебя ждет? Как бы ты себя чувствовала? Всё было записано с их показаний, хотя это заинтересованная сторона. Они утверждают во всех ответах, что не было никаких угроз со стороны экипажа. Экипаж не признает это и всё. В кружку ничего не наливали, и так как нет состава преступления, отказ в возбуждении уголовного дела. Владивостокская экспертиза посмертно-психиатрическая, тоже со слов капитана и команды. Без осмотра тела, потому что его нет.

— Как, по-вашему, что там могло произойти?

— Я много об этом думала, здесь было столько версий в этой голове. Да и не только у меня, и у матери, и у отца, и у знакомых. Я в кабинете у следователя сказала: «Боюсь, что это дело замнут, то есть концы в воду и дальше ничего». Версий может быть много, может, пытались прикрыть какие-то следы преступления, о которых Антон узнал. Может быть, с ним самим что-то произошло, и он не хотел молчать.

Меня сильно смущает, что всё произошло где-то в районе Охотского моря. По-моему, насколько помню по документам, в этом квадрате были еще два судна — «Бакланова» и «Тамбов», и я узнала, что капитан отказался от их помощи. Это как вообще? Ничего не понимаю. Как такое может быть? Почему он отказался? Были оповещены они, и помощь предложили, я по бумагам смотрела, но он отказался.

По словам матроса, когда мой муж оказался в воде, сразу пропал из виду. Туда скинули спасательные средства, но якобы его уже не было на поверхности. Я считаю, что это так не работает. Я, конечно, разговаривала со многими морскими ребятами. Они также сомневаются, что так может быть, тем более он вышел на палубу налегке. Он был вот как в каюте оделся: в тонких штанах спортивных, в тонкой футболке, в тонкой олимпийке, в носках и в шлепках. Ладно, если б роба была там, которая весит много и мокрая сразу бы его потянула на дно.

— Знаете, какая была скорость судна?

— Не помню, по-моему, было в расследовании трудовой инспекции. Судну, по показаниям, сразу дали команду «стоп» и задний ход, но от помощи других они отказались.

— Вы сказали, что он сам хотел списаться, когда вы об этом узнали?

— Узнала уже у следователя, после его смерти. Я себе объяснила это так: значит, появились серьезные причины, что-то такое произошло, раз он молча дошел до этого. Он уже чувствовал, что будет серьезная какая-то ситуация. Было предчувствие смерти, что ли. Он в заявлении написал, что на судне обстановка, которая угрожает напрямую его жизни. Писал, что капитан и вся команда знают, что сейчас произойдет. Что ему угрожает что-то.

— Вы говорили об этом с капитаном или командой?

— Я не дозвонилась до капитана, как ни пыталась, но нашла номер одного члена экипажа. Когда я представилась гражданской женой Антона, он сразу понял. Начала спрашивать, как всё было, что там произошло. Он сказал, что они все уже дали показания, всё и так ясно: «Что вы от нас хотите добиться?»

До трагедии я с ними не общалась, да и смысла не вижу в этом совершенно. Когда Антон работал в другой компании, около трех лет, мы общались с радистом по телефону, ходили в гости. Он живет в Дальнегорске. Еще с одним коллегой его тоже хорошие были отношения, вообще не знаю, со многими общались.

Да и на «Амфитрите», я хочу отметить, что до 25 ноября было всё в порядке с Антоном. Он был радостный такой. В марте должна была быть сессия у него, четвертый курс, и он очень переживал, что его не спишут, и он на нее не попадет. Я говорила: «Антон, да что ты переживаешь, конечно, тебя заменят. У тебя же сессия — причина уважительная, не просто так». Он, конечно, соглашался со мной, успокаивался и вообще был веселый, обычный. Но когда я приехала 26 ноября в город, перед их отходом, он тогда попросил зимние вещи привезти, я заметила, что какой-то он стал тревожный и задумчивый, что ли.

Я пыталась, конечно, расспросить. Сейчас жалею, что не была настойчивой. Может быть, если бы я надавила как-то… Мне кажется, он поступил по-мужски, не хотел мне жаловаться, скорее всего. Не хотел, чтобы я переживала. Конечно, если бы я знала, иначе всё сделала.

— Когда вы сделали рецензию на владивостокскую психологическую экспертизу, которая посмертно показала его психически нездоровым?

— В июне 2025-го я отправила ее в Москву, оттуда мне прислали ответ, что выявлены многочисленные нарушения. В том числе нарушен один из федеральных законов, и плюс у всех троих экспертов нет квалификации врача-невролога, чтобы иметь право делать такие выводы и ставить такие диагнозы. Да и в целом там много нарушений, так их не пересказать.

Мне до сих пор тяжело говорить обо всём этом. Мало того, что морально тяжело, еще и понимать, что надо продолжать действовать, не сидеть сложа руки, биться. И каждый раз, каждый день проживать вот эту ситуацию заново, от начала до конца, это очень тяжело.

— Есть какие-то выводы за прошедшее время?

— Мне всё еще кажется, что капитан и команда — это заинтересованная сторона, что у них была возможность скрыть улики, если что-то даже было. Судно, я говорила, находилось в море месяц и пять дней. И никаких улик найти уже было невозможно. Ничего нет.

Мне не отдали его чемодан, который он для рейса купил, и зарядку для телефона. Говорили, что он в каюте их собирал, но на кадрах этого не видно. Они просто лежат. На вопрос «Где этот чемодан?» следствие ответило: «Может, обменял с кем-то на что-то». На что тогда? Где эта вещь или что это за услуга?

Если бы изначально было расследование прям на корабле, какие-то оперативные действия прям в море в те же дни, как положено в таких ситуациях, а ничего ж не было сделано. В итоге у них у самих нет доказательств, что это суицид, понимаете? Покажите мне видеозапись, где это произошло.

Я бы, может быть, по-другому себя повела, поверила бы, попрощалась. А так как ничего нет. Следствие упорно игнорирует переписку, называя это бредовыми идеями, упорно игнорируют рецензию московскую, не берут во внимание его заявление на списание. Исходя вот из того, что говорится в отказе первом из Генеральной прокуратуры.

Ну вот суицид, как хотите, я просто не могу поверить в этих обстоятельствах. Зная Антона, никогда в жизни не поверила бы, никогда. Будучи таким жизнерадостным человеком, спортсменом, очень положительным человеком.

Вредных привычек никаких не было. Наркотики он всегда осуждал, не понимал этих людей. Не был на учете ни у психиатра, ни у нарколога. Отправила совершенно здорового мужика. В итоге что получилось? Я не поверю никогда в жизни, что он сам мог. Мы с его родителями рассматривали версию доведения до суицида. Может, всё-таки что-то сподвигло его. Конечно, имеет место быть такая версия.

— Как он справлялся с трудностями в повседневности и быту?

— Справлялись с ним вдвоем. Мы хорошо жили и сразу договорились, как говорится, на берегу, что я где-то уступаю ему, он где-то уступает мне. Решали вместе, обсуждали, не ругались, а пытались конструктивно к проблеме подойти. Всегда всё проживали вместе.

И я его поддержала, когда он захотел на механика учиться, поступить на вышку. Помогала всем, чем могла. Он по характеру спокойный, чтобы его вывести из себя, это надо, я не знаю, что сделать, даже не представляю. Один парнишка с «Востока» писал где-то в социальных сетях под историей про Антона, что он запомнил его хорошим, веселым, отзывчивым, добрым, общительным. В «Дальрыбвтузе» дали характеристику, что он такой корректный, вежливый, культурный, дружелюбный, к преподавателям с уважением, его в группе уважали.

Да, у меня надежда до сих пор теплится, что всё-таки мы добьемся правды. Хотим добиться правды. Хотим узнать, как на самом деле всё произошло и почему.

Больше новостей из Владивостока и Приморья — в нашем MAX и Telegram.