Ну и немного классики в ленту...

При упоминании о Большом Брате лицо Уинстона выразило вялое одушевление. Сайм тем не менее сразу заметил недостаток энтузиазма.

— Ты не отдаешь должное новоязу, Уинстон, — сказал он печально. — Даже когда ты пишешь на нем, ты думаешь на староязе. Мне приходилось читать кое-что из того, что ты время от времени публикуешь в «Таймс». Неплохо, но ведь это все переводы. В душе ты предпочитаешь старояз, со всей его неопределенностью и бесполезными оттенками значений. Ты не видишь красоты уничтожения слов. А знаешь ли, что новояз — единственный в мире язык, чей словарь уменьшается с каждым годом?

Конечно, Уинстон знал это. Он улыбнулся (надеясь, что его улыбка выражает симпатию), но не решился что-либо сказать. Сайм откусил еще темного хлеба, быстро прожевал его и продолжал:

— Разве ты не видишь, что главная цель новояза — сузить диапазон человеческого мышления? Мы добьемся в конце концов, что преступное мышление станет невозможным — не будет слов для его выражения. Любую концепцию можно будет выразить всего лишь одним словом. Его смысл будет жестко определен, а все побочные значения стерты и забыты. В одиннадцатом издании мы уже близки к этому. Хотя, конечно, эту работу будут продолжать еще много лет спустя после моей и твоей смерти. С каждым годом будет все меньше и меньше слов и соответственно станет уменьшаться диапазон человеческого сознания. Конечно, и теперь нет ни причин, ни оправдания преступному мышлению. Это вопрос самодисциплины, контроля над действительностью. Но в конце концов и это не будет нужно. Революция завершится лишь тогда, когда станет совершенным язык. Новояз — это Ангсоц, а Ангсоц — это новояз, — добавил он удовлетворенно и загадочно. — Тебе не приходило в голову, Уинстон, что самое позднее к 2050 году не останется в живых ни одного человека, который смог бы понять разговор вроде нашего сегодняшнего?

Иногда нас тянет к вещам, которые ранят, потому что они кажутся знакомыми. Это может быть неосознанная попытка воспроизвести сценарий, который запомнился в детстве - строгий родитель, холодность, нехватка одобрения. Мы ищем привычную динамику, даже если она болезненна. Знакомая боль часто воспринимается как "нормальная", а спокойствие - как подозрительное
Плюс - мозг запоминает яркие эмоции лучше, чем спокойные. Там, где было остро - сильные ссоры, ревность, драма - там и фиксация. Поэтому нас может тянуть не к конкретному человеку или ситуации, а к чувству. Особенно если оно сопровождалось гормональным всплеском - дофамин, адреналин, кортизол. Это создаёт "эмоциональную петлю": боль → вспышка → кратковременное облегчение → новая боль. И цикл повторяется.

Есть ещё и психологический эффект саморазрушения. Он возникает, когда человек не верит, что достоин лучшего. Когда успех кажется случайностью, любовь - как будто "не про тебя", и ты сам себя сбрасываешь вниз, чтобы почувствовать контроль. "Я хотя бы сам это сделал". Это тонкая, болезненная форма защиты. Ведь иногда то, что нас разрушает, даёт ощущение жизни. Мы привыкли к борьбе, к накалу, к преодолению - и не знаем, как жить без этого. Отсюда - тяга к хаосу, к остроте, к тем, кто снова и снова ставит под сомнение нашу ценность. Это не потому, что нам это нравится, а потому что не знаем, что можно иначе.