ALogachev

Есть, например, похожее высказывание фронтовика Николая Никулина из его мемуаров "Воспоминания о войне" :

...Поразительная разница существует между передовой, где льется кровь, где страдание, где смерть, где не поднять головы под пулями и осколками, где голод и страх, непосильная работа, жара летом, мороз зимой, где и жить-то невозможно, — и тылами. Здесь, в тылу, другой мир. Здесь находится начальство, здесь штабы, стоят тяжелые орудия, расположены склады, медсанбаты. Изредка сюда долетают снаряды или сбросит бомбу самолет. Убитые и раненые тут редкость. Не война, а курорт! Те, кто на передовой — не жильцы. Они обречены. Спасение им — лишь ранение. Те, кто в тылу, останутся живы, если их не переведут вперед, когда иссякнут ряды наступающих. Они останутся живы, вернутся домой и со временем составят основу организаций ветеранов. Отрастят животы, обзаведутся лысинами, украсят грудь памятными медалями, орденами и будут рассказывать, как геройски они воевали, как разгромили Гитлера. И сами в это уверуют! Они-то и похоронят светлую память о тех, кто погиб и кто действительно воевал! Они представят войну, о которой сами мало что знают, в романтическом ореоле. Как все было хорошо, как прекрасно! Какие мы герои! И то, что война — ужас, смерть, голод, подлость, подлость и подлость, отойдет на второй план. Настоящие же фронтовики, которых осталось полтора человека, да и те чокнутые, порченые, будут молчать в тряпочку. А начальство, которое тоже в значительной мере останется в живых, погрязнет в склоках: кто воевал хорошо, кто плохо, а вот если бы меня послушали!..

Вчера на форуме в Давосе выступал "губернатор" Канады, Марк Карни.

Ссылка на полный конспект выступления вот тут (в качестве пруфа)

В выступлении интересен вот этот момент:

For decades, countries like Canada prospered under what we called the rules-based international order. We joined its institutions, we praised its principles, we benefited from its predictability. And because of that, we could pursue values-based foreign policies under its protection.

We knew the story of the international rules-based order was partially false that the strongest would exempt themselves when convenient, that trade rules were enforced asymmetrically. And we knew that international law applied with varying rigour depending on the identity of the accused or the victim.

This fiction was useful, and American hegemony, in particular, helped provide public goods, open sea lanes, a stable financial system, collective security and support for frameworks for resolving disputes.

So, we placed the sign in the window. We participated in the rituals, and we largely avoided calling out the gaps between rhetoric and reality.

This bargain no longer works. Let me be direct. We are in the midst of a rupture, not a transition.

В вольном переводе :

На протяжении десятилетий такие страны, как Канада, процветали в рамках того, что мы называли международным порядком, основанным на правилах. Мы вступали в его институты, восхваляли его принципы и пользовались его предсказуемостью. И именно благодаря этому могли проводить внешнюю политику, основанную на ценностях, находясь под его защитой.

Мы понимали, что история о международном порядке, основанном на правилах, была отчасти ложной: сильнейшие освобождали себя от правил, когда им это было удобно, а торговые нормы применялись асимметрично. Мы также знали, что международное право применяется с разной строгостью в зависимости от того, кто является обвиняемым или жертвой.

Эта фикция была полезной, и американская гегемония, в частности, помогала обеспечивать общественные блага — свободу морских путей, стабильную финансовую систему, коллективную безопасность и поддержку механизмов разрешения споров.

Поэтому мы поставили свою подпись в окошке. Мы участвовали в ритуалах и в целом избегали указывать на разрыв между риторикой и реальностью.

Эта сделка больше не работает. Скажу прямо: мы находимся в состоянии разрыва, а не перехода

То есть такой вот каминг-аут. Мир основанный на правилах нас (Канаду) устраивал, правил особо не было, но мы от этого хорошо жили, можно было спокойно творить что угодно с жертвами и обвиняемыми. Но тут похоже мы сами становимся жертвой... и нам эти правила больше не интересны...

-Опишите ваше внутреннее состояние, одним фото...

-Ни слова больше!

(Для небольшого контекста... это здание псих. диспансера в Туле :) )

Ну и немного классики в ленту...

При упоминании о Большом Брате лицо Уинстона выразило вялое одушевление. Сайм тем не менее сразу заметил недостаток энтузиазма.

— Ты не отдаешь должное новоязу, Уинстон, — сказал он печально. — Даже когда ты пишешь на нем, ты думаешь на староязе. Мне приходилось читать кое-что из того, что ты время от времени публикуешь в «Таймс». Неплохо, но ведь это все переводы. В душе ты предпочитаешь старояз, со всей его неопределенностью и бесполезными оттенками значений. Ты не видишь красоты уничтожения слов. А знаешь ли, что новояз — единственный в мире язык, чей словарь уменьшается с каждым годом?

Конечно, Уинстон знал это. Он улыбнулся (надеясь, что его улыбка выражает симпатию), но не решился что-либо сказать. Сайм откусил еще темного хлеба, быстро прожевал его и продолжал:

— Разве ты не видишь, что главная цель новояза — сузить диапазон человеческого мышления? Мы добьемся в конце концов, что преступное мышление станет невозможным — не будет слов для его выражения. Любую концепцию можно будет выразить всего лишь одним словом. Его смысл будет жестко определен, а все побочные значения стерты и забыты. В одиннадцатом издании мы уже близки к этому. Хотя, конечно, эту работу будут продолжать еще много лет спустя после моей и твоей смерти. С каждым годом будет все меньше и меньше слов и соответственно станет уменьшаться диапазон человеческого сознания. Конечно, и теперь нет ни причин, ни оправдания преступному мышлению. Это вопрос самодисциплины, контроля над действительностью. Но в конце концов и это не будет нужно. Революция завершится лишь тогда, когда станет совершенным язык. Новояз — это Ангсоц, а Ангсоц — это новояз, — добавил он удовлетворенно и загадочно. — Тебе не приходило в голову, Уинстон, что самое позднее к 2050 году не останется в живых ни одного человека, который смог бы понять разговор вроде нашего сегодняшнего?