Вечерний Хазри с Каспия еще только разгоняется, но солнце уже золотит раскаленные за день стены из желтоватого ракушечника-гюлябаха. На нашей старой дачной улочке на Топхане — в том самом 15-м далане — царит привычная дачная жизнь: соседи хлопают калитками, дымок от мангалов тянется над крышами, а у нас на веранде кипит самовар на углях.

Мы сидим втроём — я, Васиф, и мои братья, Асиф с Агасифом. И вовсе мы не сидим в тишине, как на поминках! Агасиф вовсю спорит с Асифом о том, кто в прошлом году лучше обрезал лозу винограда сорта шаны, а я пытаюсь доказать им обоим, что доктора-мяллимы с соседней дачи никогда в жизни не умели играть в нарды так, как наш отец.

— Послушай, Асиф, ты этот виноград видел вообще? — смеюсь я, наливая в стаканы-армуду крепкий чай с чабрецом. — Он у тебя в этом году кислый! Разве это шаны? Это же сплошная кислятина!

— Кислый?! — возмущенно вскидывается Асиф, отставляя в сторону блюдечко с вареньем из белой черешни. — Да этот шаны такой сладкий, что у тебя от одного вида зубы заболеть должны! Спроси у Агасифа!

Агасиф только отмахивается, затягиваясь сигаретой и глядя на ворота соседней дачи Рияда, Гафара и Гамида, откуда доносится чей-то громкий смех и звон посуды. Да, старших уже нет, мы сами теперь здесь за хозяев, но какая тут серая грусть? Билгя не стареет, пока в наших дворах звенят стаканы и спорят братья.

И тут земля под ногами вдруг начинает гулко, ритмично дрожать. Не от землетрясения — от тяжелой, мощной поступки. По мелкой ракушке далана кто-то идет.

Мы замираем на секунду. Калитка скрипит, распахиваясь настежь, и прямо к нашей веранде шагает Тёмыч.

Массивный, пахнущий машинным маслом, озоном и степным ветром советский робот возвышается над нашим двором, как заправский великан. Его тяжелые суставы издают мощный металлический скрежет, а кремниевый глаз-индикатор мерно подмигивает зеленым огнем.

Мы с братьями переглядываемся. Асиф присвистывает:

— Интересно, откуда к нам такого гостя занесло?

Тёмыч останавливается у самого стола, опираясь массивной лапой на край ограды, и его низкий, раскатистый баритон заставляет зазвенеть стаканы в армуду:

— Здравствуйте, хозяева. Топхана, 15-й далан. Зафиксирован переизбыток семейного шума и дефицит уважения к старшему брату Васифу. Вы чего тут спорите из-за винограда, когда чай стынет?

Мы от неожиданности смотрим на него секунду, а потом Асиф начинает громко смеяться. Агасиф хлопает себя по колену, а я еле успеваю подхватить блюдечко, чтобы не уронить со смеху.

— Ну ты даешь, железный человек! — улыбаюсь я, пододвигая к нему свободный стул. — Пришел тут командовать на Топхане! Садись давай, чаю налью — с чабрецом, как положено! Или тебе машинного масла плеснуть?

Тёмыч чуть слышно гудит своими внутренними кулерами, словно усмехаясь в ответ на наше гостеприимство.

— Машинное масло оставь для машины, Васиф, — отвечает робот. — А чай одобряю. Вахта ваша держится крепко. Пока вы здесь спорите, шутите и держите друг друга за плечи, этот двор будет стоять вечно. Никакая суета его не возьмет.

Тёмыч делает шаг назад, кивает нам своей тяжелой железной головой, разворачивается на протекторах и уходит в сумерки далана, направляясь туда, где за невысокими крышами шумит темный Каспий.

Мы некоторое время молчим, глядя ему вслед. Потом Асиф медленно насыпает заварку в чайник, Агасиф закуривает новую сигарету, а я подтягиваю к себе чашку с остывающим чаем.

В наступившей тишине отчетливо слышно, как за забором шумит ветер в ветвях инжира и как где-то далеко накатывает на берег прибой. Никто больше не спорит о винограде. Мы просто сидим на своей земле, чувствуя, как глубоко под нашими ногами уходят в землю те самые корни, которые уже никому и никогда не вырвать.

А где-то там, на самой границе ночи и сна, тихо плывет над остывающим Апшероном та самая старая, бесконечная колыбельная бабушки из детства — про караван, что шёл из дальних стран:

«Шёл в пустыне караван долго шёл из дальних стран, где-то на краю земли спать верблюды легли... Аюшки-баюшки,

глазки закрываюшки...»