– Не был. – в полуобморочном состоянии ответил брат.

Дядька Вася как дал Серому оплеуху, что он отлетел метра на три.

– Ах ты засранец! – это из дома выбежала бабушка. Схватила тяпку и побежала, но не к Сергею, а к дяде Васе и начала лупить черенком тяпки по его широкой спине.

– Да ну вас! – плюнул участковый и ушел.

А дядя Вася стоял, слабо отмахиваясь от бабушки и только говорил:

– Ну, ма.

Давно это было. Нет уже ни дяди Васи, ни бабули. Я и Серый уже сами дедушки))

– Не был. – в полуобмороке ответил Серега.

Дядь Вася как дал Серому оплеуху, что тот улетел метра на три. И тут из дома выбежала бабушка.

– Ах ты засранец! – крикнула бабушка, схватила тяпку и побежала, но не к Серому, а к дяде Васе. И начала черенком лупить его по огромной спине.

Участковый плюнул, сказал «Да ну вас» и ушел.

А дядя Вася стоял, слабо отмахиваясь, говорил только:

– Ну, ма!

Однажды дядя по-секрету показал на тыльной стороне левой ладони синюю точку и сказал, смотри, эту татуировку я в школе сделал. Только бабушке не говори.
Тогда я, шестилетний, подумал, о, круто! Татуировка! Как у пирата!

Хороший он был мужик, талантливый, но несчастный. Роста среднего, блондин, голос сильный, с хрипотцой как у его кумира Высоцкого. По словам мамы, в институте, все девчонки были в него влюблены. А когда дядя затягивал с хрипотцой "Кони привередливые" под гитару на массовых студенческих мероприятиях, или домашних посиделках, то очаровывал всех. Женился на красотке типажом похожей на популярную в те времена итальянскую актрису, уехал с молодой женой служить в среднеазиатские пустыни, отрастил солидные офицерские усы. Дочка родилась. После службы работал в лечебно-трудовом профилактории,потом в ожоговом отделении с серьёзными перспективами карьерного и личностного роста, благо связей вагон.
Казалось бы, чего ещё в жизни желать? Пользуйся, развивайся, мечтай. Но дядя сломался. Может, не выдержал психологической нагрузки от взаимодействия со специфическими пациентами. А может, получавший всё по жизни относительно легко и столкнувшийся с трудностями, он растерялся. Не знаю. Казалось, он так и остался молодым, талантливым и подающим надежды кумиром окрестных девчонок, вдруг обнаружившим в зеркале седину, морщины и пугающее одиночество.

В середине девяностых, когда я пару лет прожил в Астрахани у бабушки, дядя был уже полностью поглощëн поисками жизненного дна. Брак распался, работы менялись как времена года. Всё длиннее становились периоды пассивного поиска трудоустройства. Он заходил только клянчить у бабушки деньги, или приносил бельё в стирку. В его громком голосе всё отчётливее звучала фальшь. Движения его вместо резких, стремительных оказались  отрывистыми, нервными, незаконченными. Весь он как-то разом стал ненастоящим.

Когда, спустя годы, мама позвонила мне, уже взрослому, и сказала, что дядя умер, я, неожиданно, почувствовал пустоту. Словно не было всех этих лет, прошедших после моего разочарования в кумире детства. Словно живущий где-то далеко непутёвый родственник заполнял собой маленький чуланчик в моём сердце. Словно я, снова пятилетний, услышав его громкий голос в прихожей, спрятался за стул в комнате дедушки и, закрыв ладошкой рот, стараюсь сдержать озорное хихиканье. И вдруг понимаю, что дяди больше нет. Он не придёт и не подбросит меня под потолок, чтобы поймать и колоть щëки пышными пшеничными усами.