Воспоминания – то, что может мотивировать к жизни, когда уже нет сил. Они же, воспоминания, могут и убить...

Март 1942 года. Блокадный Ленинград
В некогда многолюдной и красивой парадной в живых остались только тётя Маша и Томочка. Жили они вместе, но не были родственниками. Просто так получилось, что когда Томочкин папа уходил на фронт, то попросил свою соседку с первого этажа – тётю Машу, приглядывать за девочкой, если вдруг он ещё не вернётся, а его супруга Людочка уедет на гастроли. Тогда, осенью 1941 года, никто даже не представлял, что их всех ждёт впереди. Все в городе были уверены, что блокада – это ненадолго и Красная армия скоро прорвёт окружение. Так вот, папа попросил приглядывать вроде как шутейно, но так вышло, что Людочку засыпало обвалившимся перекрытием во время обстрела, а от папы Георгия уже год не было никаких вестей.
Маша, живя на первом этаже видела, что к ним, после трагедии с Людочкой, заходила бабушка.
Но однажды, Томочка постучалась к ней домой и попросилась переночевать, сказав, что бабушка заснула вчера прямо в коридоре при попытке снять валенки, и спит уже второй день. Разбудить её никак не получается, а одной в кровати Томочке очень страшно, да и холодно – буржуйка давно потухла, а разводить её она не умеет.
Когда пошли будить бабушку, оказалось, что она давно мертва. В квартире стояла лютая стужа, потому Маша забрала девочку к себе.
Так началась их совместная жизнь.
Тётя Маша, уходя на работу разводила огонь в буржуйке, рядом оставляла «дрова»: книги, соседский паркет (разобранный дядей Ваней), разбитые шкафы и стулья, научив Томочку поддерживать огонь. Когда возвращалась, то они заваривали чай с веточками какого-то дерева и делили на три части свой хлебный паёк. Тётя строго настрого запретила Томочке съедать его за раз. Только по времени: в 8.00, 13.00 и в 18.00. Часы висели на стене кухни и Томочка, когда была одна, целыми днями пыталась взглядом заставить часы идти быстрее!
Так проходила одна неделя за другой.
Раз в неделю – по воскресеньям, они баловали себя и добавляли в кипяток по две сухие гвоздички и щепотку лимонной кислоты, разводя это с чайной ложечкой соды. Получалось у них нечто особенное, вкусное до невозможности.

Были и праздничные дни. В день своего рождения тётя Маша приготовила вкуснейший, можно сказать роскошный студень из столярного клея! А когда его порезали и помазали сверху горчицей, то, как призналась позже Томочка, это было самое вкусное блюдо, которое она ела за свою короткую жизнь! Пригласили и соседей, наварили кипятку с кусочком сахара и устроили самый настоящий праздник. Старинное пианино, хоть и очень давно не видело настройщика, выдавало множество прекрасных мелодий с помощью хрупких, но сильных пальчиков тёти Маши...

Голодная весна сменила не менее голодную зиму. Люди были истощены до предела, потому умирали от всего, не только от голода. Обычная царапина о ржавый гвоздь или падение на скользкий тротуар, часто становились смертельны.

Совсем скоро из живых в их парадной остались только они вдвоём – тётя Маша и Томочка. Их мёртвые соседи очень долго лежали на полу у входа, настолько долго, что девочки перестали обращать на них внимание. Коммунальные службы не успевали вывозить всех мёртвых. Да и зимой они никому не мешали. Бояться надо было не мёртвых, бояться надо живых! Тех, кто с той стороны фронта, отдаёт приказы обстреливать город из тяжёлой артиллерии на немецком или финском языках, прекрасно зная, что в городе и мужчин то толком не осталось.

А есть старики, женщины да дети...

Тётя Маша работала в пекарне и это было плохо, потому что одежда её за рабочую смену пропитывалась запахами свежеиспечённого хлеба, потому, когда она приходила домой, то голодная Томочка зарывалась лицом в эту одежду и дышала запахом печёного хлеба, а потом плакала. Зарываться в одежду и плакать она не переставала даже после того, как съедала свою очередную порцию хлеба в 18.00.

Норма пайка для бойцов на передовой линии обороны 500 граммов хлеба в день. Рабочие горячих цехов – 375 граммов. Остальным рабочим и инженерам – 250 граммов. Служащим, иждивенцам и детям – 125 граммов хлеба.

Эта норма действовала в городе с 20 ноября по 25 декабря 1941-го, в конце декабря детям и иждивенцам повысили до 200 гр., а в феврале 1942-го до 300 граммов хлеба

Тогда тётя Маша нашла выход из положения – прежде, чем зайти домой, она забирала свою приёмную дочку на прогулку, и они гуляли, отщипывали и клали под язык кусочки от хлебного пайка, так он дольше растворялся.

Маша рассказывала всякие истории из прочтённых книжек, читала по памяти различные стихи, а пятилетняя Томочка пыталась их учить.

Маршрут их был всегда одинаковый, в одно и тоже время и в любую погоду. Обязательно посещали клетку с самкой бегемота по кличке Красавица. Возле неё всегда кто-то был из ленинградцев. От бегемотихи веяло чем-то довоенным и таким родным и спокойным. Всегда. Были даже и постоянные посетители, такие, как Маша с Томочкой. Среди них они заприметили симпатичного лейтенанта, у которого была перебинтована голова и одна рука. Потому своим внешним видом он очень сильно выделялся среди толпы.

Гуляли они около двух часов. За это время одежда немного проветривалась и лишь отдалённо напоминала о том месте, где работала тётя Маша.

В одну из таких прогулок они обнаружили на своём пути прямо перед домом две конфеты – карамельки «Дюшес». Они лежали друг возле дружки и были присыпаны снегом, но совсем чуть-чуть. Как будто кто-то это сделал специально, чтобы эти конфеты не привлекали внимания. Девочки огляделись по сторонам. Вокруг не было ни души. Там на улице за спиной шумел город: санками, машинами, далёкой канонадой, звуками метронома. В их дворе была тишина и лежали две конфеты. Девочки решили их взять, пока не забрал кто-то другой. В этот вечер у них был пир на весь мир! Одну конфету они решили сварить и сделать компот, а вторую поделили пополам. Но Томочка свою половинку не съела, она её спрятала, и когда на следующий день они пошли гулять, то в зоосаде, возле клетки с Красавицей, она достала полконфетки и прямо с бумажкой на раскрытой ладони предложила бегемотихе. Та же не сразу, но среагировав на протянутую руку, подошла к девочке и дождавшись покуда Томочка догадается кинуть угощение на землю, с удовольствием слопала карамельку вместе с обёрткой.

Тётя Маша заметила это не одна, но ничего не сказала. Лейтенант с забинтованной головой, тоже заметил, но только улыбнулся, глядя на эту картину.

На следующий день, возвращаясь с прогулки они опять заметили две карамельки, присыпанные снегом. Тщательное разглядывание окон и следов на снегу ничего девочкам не дало.

Карамельки непостижимым образом ворвались в их жизнь и наполнили её каким-то неведомым смыслом! У кого-то из них появился поклонник! Такая была версия за вечерним чаепитием. Томочка попросила порезать свою конфету пополам, но тётя Маша сказала, что тоже готова отдавать свою половину конфеты Красавице, которая переживала голод вместе со всеми жителями блокадного Ленинграда!

На следующий день бегемотихе достались две половинки «Дюшеса». Почему две, а не одна целая, спросите вы? А потому что каждая из девочек желала покормить животное собственноручно!

На следующий день их опять ждали карамельки. Настроение улучшалось. Так прошёл месяц. Томочка ожила и перестала плакать от голода. «Красавица» уже ждала их прихода и без всякого беспокойства уплетала сладкий подарок, как всегда, вместе с обёртками.

В один из дней, странный высокий и худой мужчина в очках, увидев, как девочки дают бегемоту конфеты, разразился руганью и возмущением. Ему не нравилось, что в такое голодное время вместо того, чтобы убить бегемота и накормить мясом всех желающих, ему отдают драгоценную еду, ещё и подкармливают конфетами! Он сказал, что это возмутительно!

На что тётя Маша ответила следующее: что спасти зоосад и всех животных в нём – это дело чести всех жителей города, ведь это часть нашей культуры, наряду с концертными залами, библиотеками, садами и музеями. Если работают школы, университеты, театры, зоосад – значит наш город жив, и он выстоит!

Тётю Машу поддержали все, кто это слышал, включая лейтенанта, у которого уже были сняты бинты, и недовольный высокий мужчина быстро куда-то испарился, не найдя вразумительных аргументов на искреннее возмущение Маши его речью.

А ещё как-то тётя Маша принесла билеты в баню. Это было невероятно! После мытья в прохладном и неудобном тазике, баня была шикарна, ведь в ней можно было не только полностью помыться и вымыть голову, а и согреться! Это было блаженство. Жизнь на самом деле начала налаживаться.

Тайна происхождения конфет так и оставалась пока загадкой, которую отгадать было невозможно!

Однажды тётя Маша пошла на работу сразу на несколько смен, потому в этот день прогулки у них не было.

Выходить без неё на улицу ей было запрещено строго настрого!

Ночь у Томочки прошла в ожидании стука в дверь и такого уже родного голоса. Выглядывая в окно, она вдруг заметила лейтенанта из зоосада, который крадучись шёл по двору, потом присел на их тропинке, положил на неё какую-то бумажку и придавил её десятком конфет! А позади него она увидела приближавшуюся фигуру тёти Маши! Офицер и тётя Маша несколько минут о чём-то поговорили, потом он поднял со снега свои конфеты, и они вместе вошли в парадную.

Чаепитие было волнительным – их волшебником оказался раненный лейтенант, которому понравилась тётя Маша, а заприметил он её в зоосаде! Он был уверен, что Томочка – это Машина дочка. Потому решил им помогать, а в офицерский паёк входили и конфеты, потому именно их девочки и увидели в один прекрасный день на тропинке перед домом.

Тёте Маше на самом деле только только исполнилось двадцать лет.

Когда он узнал, что родители Томочки давно погибли, то предложил Маше выйти за него замуж прямо сегодня, потому что завтра утром он уже уезжает на фронт, а Томочку они удочерят.

Маша всплакнула и ответила согласием. Тогда Алексей, так звали лейтенанта, попросил все бумаги девочек для того, чтобы он быстро уладил все документальные дела.

Через день Алексей уехал, подарив на прощание Томочке сшитую его мамой куклу из рукава бушлата. Ноги – разрезанный надвое и сшитый рукав. Руки – хлястик, порезанный пополам. Голова была от настоящей куклы, для которой в бушлате вырезали место «где лицо». Сверху сшили, а где шея – утянули. Получилось, что-то похожее на ребёнка в зимнем комбинезоне. Кукла была закачаешься!

Прогулки продолжались, только теперь втроём: Маша, Томочка и кукла Ляля. Оставшиеся конфеты поделили поровну. Половина – девочкам, половина – Красавице.

Спустя время начали приходить письма с фронта, которые тётя Маша приносила с собой и читала вслух Томочке.

Но однажды всё закончилось – тётя Маша не пришла домой. Вместо неё пришли три девушки и забрали девочку в детский дом. Пока они её вели, она услышала разговор, что пекарню разбомбили в ночную смену и никто не выжил, только какая-то смертельно раненная девушка назвала этот адрес и умоляла забрать ребёнка и не дать умереть ему с голоду.

Томочка попросила разрешения взять Лялю с собой...

Так прошёл ещё один год.

В 1943 году по Дороге Жизни их детский дом был эвакуирован в Башкирию, в село Чулпан, в переводе – Утренняя звезда. Все дети были больны: алиментарная дистрофия или туберкулёз – последствия голода и нацистской блокады.

Группу из сорока одного ребёнка, среди которых была и Томочка, привезли в большое село, в котором был устроен Детский дом.
Вся округа выхаживала ленинградских детей, но для подавляющего большинства выздоровления не наступало. Было слишком поздно.
При третьей стадии алиментарной дистрофии даже взрослые выживали не все, а тут маленькие дети, которые походили больше на собственную тень... Они либо лежали на кроватках, либо сидели на стульчиках, поближе к буржуйке, где они грелась.
При сильном истощении, когда уже нет сил жить, играть, кушать и дышать, справлялись единицы... А если это всё ещё и усугублялось туберкулёзом, то шансы выжить – были равны нулю...

При третьей стадии дистрофии характерны кахексия (состояние глубокого истощения и физической слабости организма), полное исчезновение подкожной жировой клетчатки, атрофия мышц, резкая слабость - до полной невозможности совершать самостоятельные движения, апатия, выраженные изменения психики.

Хоронили детей одного за другим. Местом захоронения выбрали одну из красивых полянок в ближайшем лесу. Но просто так сдаваться никто не собирался. Тётя Хадиджа пыталась вселить в детей веру и силу, заметила у одной из девочек самодельную куклу из бушлата и ей пришла в голову идея. Она пригласила всех врачей, которые пришли и начали осматривать куклу, слушать её стетоскопом, мерить ей температуру и в итоге назначили лечение. Спросили у Томочки, а это была именно она, её ли это кукла. Она ответила утвердительно. Тогда ей сказали, что кукла серьёзно больна и если не начать лечить, то она умрёт. А лечение таково: играть, петь ей песни и кормить куклу. Делать это три раза в день! И это делать должна её мама – Томочка.

Уже вечером Томочка покормила свою куклу понарошку и покушала, со всем чуть-чуть покушала, но сама...

Через два дня тётя Хадиджа сообщила, что кукле Ляле необходимо дышать свежим воздухом, и Томочка сразу же засобиралась и пошла гулять на улицу (ведь её кукле необходим свежий воздух!), по дороге шепча ей что-то на ухо...

Томочка начала выздоравливать вместе со своей Лялей, но остальным ленинградским детям помочь не удалось.

Так их всех и похоронили на той полянке.

Из сорока одного ребёнка выжила лишь Томочка.

В январе 1944 года была прорвана блокада. Город выстоял.

А потом настал май 1945 года.

Вся страна праздновала сначала взятие Берлина, а потом наступил День Победы!

А в июне 1945 года, когда Томочка гуляла со своей Лялей в небольшом саду возле Детского дома, она сначала услышала звук грузовика (они были редкостью в Чулпане), потом увидела военного, который вышел из кабины, огляделся, увидел Томочку, крикнул:

– Доченька!

И со всех ног лейтенант Алексей, а это был именно он, бросился к ней...

Говорят, что на той полянке, где были похоронены ленинградские дети, старики по сей час запрещают косить сено, а проходя рядом, разговаривают шёпотом, чтобы не будить спящих там детей.


Отрывок из документального военно-исторического романа "Летят Лебеди" в трёх томах, который стал лауреатом XIX Международной литературной премии имени П.П.Ершова за произведения для детей и юношества в 2025 году

Том 1 – «Другая Война»

Том 2 – «Без вести погибшие»

Том 3 – «Война, которой не было»

Краткое описание романа здесь

Вышлю всем желающим жителям этого ресурса

Пишите мне на weretelnikow@bk.ru и я вам отправлю электронные книги в трёх самых популярных форматах fb2\epub\pdf)

Пока два тома, третий на выходе, но пока денег не хватает

Для донатов: https://pay.cloudtips.ru/p/bb5ea6d8

Есть печатный вариант романа Летят Лебеди в двух томах

Предыдущий пост на Пикабу с главами из романа

Обречённые

А это пост на Пикабу о том, чем я занимаюсь в свободное время

Кто, если не мы???

А это моя новая авторская песня (на Пикабу)

..и смерть уже знает, что нам не страшна...

Для донатов: https://pay.cloudtips.ru/p/bb5ea6d8

Рыжие мокрые волосы выбивались из-под шлема девчонки с аккуратными короткими ноготками в тяжёлом броннике. С большим трудом сфокусировав зрение, на плече валькирии я разглядел шеврон на липучке с изображением красного креста. Вместе с небритым коренастым мужичком с покоцанным, видавшим виды АК за спиной она, пригибаясь, упорно тащила меня на самодельных волокушах куда-то сквозь высокую, высохшую, хрустевшую инеем траву и камыш, головки которого оледенели и смешно постукивали, касаясь друг друга. Блям-блям-блям-блям! В этих нехитрых, вроде бы, звуках мне даже слышалась какая-то мелодия. Мысль об этом вызвала улыбку на губах. Приехали. Кажется, я и правда умираю…

Умирал, и не то чтобы сильно расстраивался. Честно, скорее испытывал какое-то облегчение. К тому же совсем недавно я испытал нечто, что большая часть вас посчитала бы настоящей фантастикой. Можно сказать, что жизнь прожил не зря. Нет, ну а как вы назвали бы путешествие в прошлое, да ещё в далёкий 1941 год? Впрочем, не буду вас томить, давайте расскажу всё по порядку. История будет динамичной, может быть, местами рваной (потому что рассказываю, как умею, и ничего больше вступительного сочинения в универ на тему «Моральный выбор Раскольникова в романе Достоевского «Преступление и наказание» раньше не писал), но я думаю, вы меня простите, сделав скидку на моё состояние. Умру я, скорее всего, не от ран, а от кровопотери. Кхм… главное — не прерваться на самом интересном месте, а то я окочурюсь, а вы меня потом ругать из-за этого будете.

Потороплюсь. В общем, мне тридцать два, ни ребёнка, ни котёнка, родители, избаловавшие меня в детстве, пару лет назад умерли, нормальной работы нет, планов нет, мечты нет. Друзей? Что-то не припомню таких. В основном приятели, собутыльники. Хотя алкоголь я тоже не очень уважаю. Я и на СВО пошёл от скуки. Да, такой я гандон эгоистичный. Не из-за патриотизма, а потому что на гражданке делать нечего. Воюю второй год, вроде привык к местному колориту, сплю как убитый под канонаду и стрельбу, пару медалек даже за храбрость получил, коплю денежку… хрен знает на что коплю. Я не положительный персонаж. Ни капли. Почему это всё случилось со мной, даже представить не могу. Наверное, насмешка высших сил.

* * *

Поехали. Ещё вчера утром я проснулся в «Звёздном». Это такой пионерский лагерь, который мы отбили у местных нациков на прошлой неделе. Ну, то есть когда-то до войны это был нормальный пионерский лагерь (хотя у них тут скорее форменный гитлерюгенд), а потом его обустроили под военную часть.

Так вот, утром жру «дошик» с майонезом и сникерсом, а днём мы штурмуем какой-то переулок, в котором эти гады наш БТР сожгли и убили двоих смежников. Небольшой городок, скорее даже посёлок, а столько сил, чтобы его взять. Так как я пулемётчик, нашёл себе позицию под небольшим мостиком, соединяющим насыпь и две дороги, и принялся поливать из своего 6П41 «Печенег» короткими очередями окна допотопной советской трёхэтажки с надписью: «СЛАВА КПСС!!!», выложенной кирпичами, откуда РПГ-7 пальнуло. Не даю гадам высунуться, а ребята тем временем подбираются к противнику. Вот Каракатица и Ёж уже слева от подъезда позицию заняли, а Слесарь «эфки» с пояса снимает.

Чем весь этот заплёт закончился, я так и не узнал. Позади меня что-то брякнуло металлом, я вскочил на ноги, подхватил пулемёт, чтобы сменить позицию, и в этот момент раздался взрыв, буквально размазавший меня по стене с криво намалёванным интернациональным матерным словом из трёх букв.

* * *

Когда я очнулся, вокруг был не то туман, не то дымка какая-то. Хотя… доктор не исключил бы, что пелена была в глазах больного. Сразу встать на ноги не смог, постоял на коленях, блеванул дошиком и орешками, взглядом нашёл пулемёт с разбитой патронной коробкой (да, как так-то, только у Кастета новенькую выпросил?!), вытер кровь из носа, ушей, как мог, и по стеночке-по стеночке выбрался из-под моста.

Осмотрел себя, ощупал и понял, что легко отделался. Да, на груди словно гиппопотам потоптался и что-то застряло в нагрудной пластине броника, новый ботинок на правой ноге каши просит, контузия лёгкая, дезориентация… и всё. Даже странно. То ли граната была бракованная, то ли уже умер, но просто пока этого не понял. Шучу! Этот рассказ не о зомби.

Выстрелов было не слышно, видно, ребята уже с нациками справились. Только какого лешего меня бросили? Ладно-ладно, припомню им это. Кричу своим:

— Каракатица! Ёж! Слесарь! Какого хера вы…

И тут вижу, что вокруг всё изменилось. Я даже башкой помотал, отчего меня снова затошнило. Нет ни трёхэтажки с советским лозунгом и гранатомётчиками, ни асфальтированной дороги сразу за мостом направо, нет вдалеке группы брошенных зданий с выбитыми окнами и следами пожара. А самое главное — мост позади меня не железобетонный, а деревянный. Переброшенный через насыпь. И старее поповой собаки. Ребят тоже не было.

— Что за фигня? — почесал в затылке под шлемом я, и в этот момент что-то привлекло моё внимание. Что-то вдалеке, именно там, где раньше были брошенные дома.

Присмотревшись, я даже дышать перестал. Недолго думая, тут же вскарабкался на ветхий мост и начал изучать окрестности уже через оптический прицел пулемёта. И вижу — нет, не показалось. По дороге в мою сторону двигалась колонна гражданских в каком-то тряпье. Человек двести. В основном женщины и дети. Было ещё с десяток стариков, совсем дряхлых, им помогали идти молодые. Так вот, колонну эту сопровождали нацики. Натуральные! В шлемах времён Второй мировой войны, в кителях цвета feldgrau, поголовно вооружённые винтовками «Маузер 98k» и пистолетами-пулемётами МР-40. Справедливости ради нужно сказать, что последних была немного. Позади колонны ехал кабриолет в сопровождении парочки мотоциклов с пулемётчиками, в котором сидел худой офицер в фуражке с лаковым козырьком с Железным крестом на груди. Сюр какой-то!

Я сначала подумал, местные нацики куражатся, форму напялили, каски, маскарад устроили, издеваются (в принципе, эти клоуны на всё способны), но откуда у них столько раритетного оружия? Потом подумал — кино снимают? Это всё от контузии. Стас, какое нахер кино? Вокруг фронт, «птички», снайперы, минные поля. Операторов что-то тоже видно не было. Зато люди выглядели измождёнными, бледными и еле-еле шевелили ногами.

Я себя ущипнул. Раз-другой, третий. Больно, но наваждение не прошло. Каракатица, Ёж, Слесарь не появились, доктор в палате и крики медсестры: «Мы его теряем», — тоже. Мои волосы под шлемом встали дыбом, дырочка ануса предательски сжалась. Тогда я без затей впился зубами в кулак. До крови. И снова ничего. Тут ещё правая нога моя намокла. Посмотрев на неё через плечо, я увидел, что повреждённым ботинком лежу в небольшой лужице, и понял — не сплю. Такой реалистичной иллюзии, сна, просто быть не может.

«Да не может быть такого! Неужели я как какой-нибудь попаданец из дешёвых романчиков попал в прошлое?» — думал я, продолжая наблюдать за людьми и немцами, проходящими мимо и не замечавшими меня.

Что тут в 1941-1942 году было? Пылал Донбасс. Единственное, что помню. Чиж, пару месяцев назад подорвавшийся на мине, был местным, что-то такое рассказывал. Но я слушал невнимательно. Болван! В школе историю учить надо было, а не записки Таньке Ефимовой на уроках писать.

Колонна с людьми и охраной направлялась прямо в поле. В степь. Я сначала думал, они повернут и пойдут по разбитой грузовиками дороге, но нет, они как лемминги шли прямо в поле. От любопытства я на карачках последовал за ними по насыпи. Вскоре пришлось с неё слезть и красться параллельно колонне по влажной земле. Прямо при мне мальчишка лет восьми потерял сандалик (земля просто засосала его), оставшись босой на одну ногу.

Минут через двадцать мы упёрлись в ров, который копали мужчины и подростки. Их десятка четыре было. Такие же измождённые и бледные, как люди из колонны.

Худой немец вылез из машины, надел на свою плешивую голову фуражку и что-то крикнул охранявшим мужчин часовым. Те быстро заставили работников прекратить работу и бросить лопаты.

Какое-то время женщины и дети из колонны смотрели на своих мужчин. То, что они были знакомы, у меня лично никаких сомнений не возникало. Кто-то заплакал, другие немедленно подхватили, закричали дети, мужики бросились навстречу любимым, родным, и вот уже многоголосый хор, казалось, заполнил степь.

Нацистский офицер поморщился и, достав из кобуры на боку «Люгер», сделал два выстрела в воздух. Все замолчали, и солдаты прикладами винтовок и пинками согнали людей ко рву.

И тут я понял, что эти немцы из прошлого сейчас их просто расстреляют и в этот самый ров без затей покидают. Ууу, СУКИ! Ничего за восемьдесят лет не изменилось.

В общем, я даже не особо помню, как вскочил с земли и бросился искать позицию для стрельбы. Так, как я бежал тогда, я раньше никогда ещё не бегал. Слава богу, на глаза мне попался небольшой, покрытый короткой травкой холмик, с которого я и начал строчить короткими и длинными очередями из своего «Печенега». Строчил и думал: «Вдруг кто-то из людей, приговорённых к смерти, в будущем изобретёт лекарство против рака. Вернусь домой, а бабушка Дуся живая-здоровая. Скажет: «Стас, чего ж ты разгильдяй, весь в грязи по уши? А ещё прапорщик!». Не иначе, и это всё контузия.

Дострелялся я до железки. Лента в 250 патронов, угу. В общем, пулемётчик я неплохой, даже местами хороший. Враг был уничтожен, а я бросился к присевшим на землю и закрывшим головы руками людям. Кто-то прижимал к себе детей, подруг, жён. Малыши хныкали.

— Чего вы замерли? — заорал я. — Уходите, пока никто не приехал!

Люди изумлённо разглядывали меня, даже не думая двигаться с места. «Да чего они тупят?» — с раздражением сначала подумал я, а потом сообразил. Выгляжу я для них словно космонавт. Или словно враг. Недолго думая, я сорвал с плеча шеврон с забавной надписью: «Если не мы, то не мы» и вытащил из нагрудного кармана куртки новенький, недавно заказанный — красный прямоугольник Знамени Победы с серпом и молотом. Порвав плёнку зубами, я припечатал шеврон к плечу и показал его людям.

— Я свой! Спецотряд НКВД! Ясно? Надо уходить!

Уж не знаю, был ли в реале такой отряд, я же на истории с Танькой Ефимовой переписывался, но какое-никакое понимание в глазах людей я заметил.

Люди смотрели на меня с опаской и удивлением одновременно. Они смотрели, а где-то вдалеке затарахтел немецкий мотоцикл.

— ЗА МНОЙ! — заорал я и подхватил на руки первую попавшуюся русоволосую, курносую девчонку лет шести.

Смешная такая, в красном платье с двумя косичками. В одну был заплетён синий бантик, а в другую бинт. В кулачке девчонка что-то держала. Вот только что — разглядывать мне было некогда.

«Печенег» шлёпал по спине и ягодицам, а я бежал к насыпи от рычания мотоцикла. Люди сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее пошли за мной.

— Дядя, а вы кто? — по щёчкам малышки были рассыпаны веснушки.

— Я Стас. Я солдат.

— Дядя Стас, а вы наш солдат?

Неожиданно я почувствовал, что девчонка напряглась, сжалась в моих, и понял, что ей страшно.

— Конечно, ваш, — постарался добродушно улыбнуться я, ругая себя за чёрствость и тупость последними словами.

— Дядя Стас, а вы советский солдат?

— Советский.

— А форма почему такая странная? Я советских солдат видела, но таких никогда.

— А я особенный, — вспомнив своего командира роты, я как можно ласковее добавил: — Я Благининский.

— А! — наморщила лобик девчонка, будто что-то реально поняла.

Почти сразу я почувствовал, что отношение малышки ко мне изменилось, она расслабилась и даже обняла меня горячей рукой за плечо.

Все вместе мы добрались до насыпи и, найдя более-менее удобное место, начали подниматься по ней. Оставив девочку наверху, я спустился вниз и начал помогать женщинам и старикам. Задолбался, руки загудели, и начал командовать. Выстроил в линию сверху вниз мужчин и подростков, и тогда дело пошло. Девчонка с косичками во все глаза смотрела на меня и покрикивала на замешкавшихся, торопя их.

Мотоцикл с парочкой немцев, прыгая по ухабам, выкатился к насыпи как раз в тот момент, когда вверх поднимались последние люди.

— ЛОЖИСЬ! — заорал гражданским я, и, опустив руку в брезентовую сумку на правом боку, подцепил за самодельный крючок из проволоки ленту на 250 патронов. Затем привычно повернул рукоятку пулемёта влево, раскрыл крышку ствольной коробки, положил ленту на основание приёмника так, чтобы первый патрон закраиной дна гильзы зашёл за зацепы извлекателя, а лента не имела перекоса, закрыл крышку ствольной коробки, потянул за рукоятку перезаряжания затворную раму назад до отказа, поставив её на боевой взвод, с лязгом двинул рукоятку перезаряжания вперёд до отказа и, плюхнувшись на задницу, открыл огонь.

Немецкий пулемётчик в люльке из своего MG-34 успел сделать только один выстрел, прежде чем я засадил короткую очередь ему в грудь и шею. Водитель мотоцикла испуганно втянул голову в плечи и, убираясь восвояси, дал газу, продрифтовав по степи и нарисовав колёсами ровный полукруг.

Люди, распластавшиеся на земле, и те, что выглядывали из-за насыпи, облегчённо вздохнули, но я только нахмурился.

— Они вернутся, и не одни.

И снова, схватив девчонку в красном платьице и с косичками на руки, я бежал вперёд, задавая темп остальным. Куда — не знаю. Подальше от немцев. Я вдруг понял, что перестал удивляться своему положению. Великая Отечественная война, сорок первый год, прошлое? Ну и что? Бывает. Мне было некогда удивляться, охать, ахать, почему-то важно было спасти этих людей.

Вот только как бежать, если все устали, а старики вообще готовы были просто сесть на землю и умереть.

Машенька, так звали девочку, лопая «Сникерс» с миндалём, рассказала мне, что все бредущие за нами люди, и она в том числе, почти неделю сидели взаперти в бывших железнодорожных мастерских. Узловую станцию разбомбили, а мастерские остались. Именно там немцы устроили тюрьму для местных. Приехавший накануне важный офицер долго ругался на своих подчинённых, а утром все заключённые своим ходом отправились под конвоем в степь. Так же я узнал, что мама Машеньки погибла во время бомбёжки, а дедушка её живёт далеко… в Киеве. «Удивительно мужественный ребёнок», — думал я, и в глазу у меня что-то защипало. Тёплая щёчка девочки прильнула к моей небритой щеке, и, наверное, её даже кололо, но малышка ничего не говорила и прижималась ещё крепче.

Нагнали нас прямо во время переправы через новую насыпь. Только эта была старая и заросшая травой. Проводив взглядом уходящих людей, я лёг на землю и упёр приклад пулемёта в плечо. К нам по степи летело два мотоцикла, и, о радость… заполненный немцами до отказа грузовик.

Позади кашлянули, и я увидел Машеньку, теребившую край своего красного платьица.

— Немедленно уходи отсюда! — рыкнул я на девчонку. — Я их задержу!

— Я никуда не пойду, дядя Стас!

— В смысле не пойдёшь? — возмутился я.

— Я не хочу больше никого терять.

— Погибнешь!

— Мне всё равно.

— Ну нет! — поднявшись на ноги, я схватил в охапку девчонку и начал спускать её с другой стороны насыпи. — ТЫ не погибнешь! Война скоро закончится, и жить будете. Хорошо жить будете. Вы, главное, Сталина берегите, Хрущёва не слушайте и Горбачёва не выбирайте! Запомнила?

Машенька, удивлённо выпучив глаза, уставилась на меня и закивала. По щекам девчонки текли крупные слёзы.

— Дядя Стас, а когда закончится война?

— Девятого мая 1945 года, — сказал я, погладив её по голове. — Тьфу! Восьмого мая! Девятого праздник будете праздновать!

— А откуда вы это знаете? — еле-еле слышно, прикусив губу, спросила она.

— Потому что я из будущего, — присел на корточки перед Машей я. — Из 2025 года! Веришь?

В ответ она только кивнула острым подбородком. Обняв девчонку, я подтолкнул её к группе удаляющихся людей.

— Иди!

Машенька кивнула, вытерла кулачком слёзы, а когда разжала пальчики, я увидел в ладони деревянную матрёшку. Раскрыв её, она вытащила изнутри матрёшку поменьше, а ту, что больше, положила в мою руку.

— Дядя Стас, обещайте, что отдадите её мне… когда-нибудь потом.

— Обещаю! — соврал я, хватаясь за пучки травы на склоне насыпи и карабкаясь наверх.

Простая деревянная матрёшка заняла место в одном из нагрудных карманов моего разгрузочного жилета.

Что было дальше? — спросите вы. А дальше я стрелял. Стрелял как никогда, потому что никто из этих гадов не должен был последовать за спасёнными мною людьми и Машенькой. Да и про вакцину от рака я не забывал…

* * *

— ВОТ ЭТО НОМЕР! — открыв глаза, хрипло произнёс я, разглядывая белый потолок над головой и белую простынь на мне. Из левой руки моей торчала иголка с трубкой, тянущейся к капельнице.

Во рту было сухо, но в целом мертвецом я себя совсем не ощущал. За окном мимо промчался бронеавтомобиль «Тигр» со знаком «V» на двери. Это что же, значит, я не умер, да ещё и к себе вернулся?

— Вот это номер! — откашлявшись, зачем-то повторил я.

— Ты чуть не помер! — зарифмовав стишком, произнесли слева, и я увидел высокую симпатичную девушку с серыми глазами в белом медицинском халате, наброшенном на флисовый мультик. Между прочим, у неё были рыжие волосы и короткие аккуратные ноготки на пальчиках.

— Ты кто? — промямлил я. — То есть, кхм, простите… вы кто? — тут же исправился я.

— Стас, я Настя.

Вот и познакомились. Её имя мне ничего не говорило, зато я ясно вспомнил, как отстрелял из «Печенега» сначала 250 патронов, красиво положив немцев из грузовика, а затем короткую ленту в 100 штук. Пару раз в меня попало, но не смертельно: в левую ногу и в правое плечо. Когда БК закончился, врагов осталось максимум двое. Вот они, твари, меня гранатами-то и закидали. Я и сейчас чувствовал ту жгучую боль и слабость, стремительно потянувшую меня на дно тёмного, душного колодца беспамятства.

— Вы та девушка, что меня спасла? Огромное вам спасибо. А вы не видели матрёшку? — неожиданно сменил тему я, только сейчас сообразив, что лежу под простыней совсем голым. — Она была у меня в нагрудном кармане разгрузочного жилета…

Девушка, странно улыбнувшись, присела ко мне на кровать (тут я покраснел как помидор) и поставила на прикроватную тумбочку, рядом с гранёным стаканом дымящегося чая, мою матрёшку.

Прямо груз с плеч свалился. Фух! Слава богу, не потерял, не сломал.

И тут на тумбочку у кровати встала точно такая же матрёшка, но не моя, другая, поменьше.

Взяв обе игрушки, я раскрыл свою и вставил внутрь маленькую. Подходила идеально.

— Н-не понял, — поднял глаза на девушку я.

Та снова улыбнувшись положила горячую руку мне на плечо.

— Девочка, которую ты спас, Стас, была моей бабушкой.

— КЕМ? — я даже на кровати сел, сморщившись от боли.

— Осторожно! — вернула меня на место Настя. — Меньщиков Владимир Анатольевич тебя четыре часа собирал! Я сейчас тебе всё расскажу, мой путешественник во времени. Я ждала тебя больше двадцати лет.

От «мой путешественник во времени» мне стало на душе светло и хорошо. Хотя какой я нафиг путешественник? Путешественник знает куда идёт, а я обыкновенный потеряшка-заблудяшка. В руках оказался сладкий чай, и я с облегчением сделал пару обжигающих глотков. Вкусный, ммм! Повернув голову к тумбочке я увидел жёлтую коробочку с мужиком в чалме сидевшем на слоне. В чае я знаток. Хороший обожаю. Не такая упаковка как на Озоне. Никогда такую раньше не видел.

— Моя бабушка Мария Ивановна Подгорбунских — военный хирург, умерла в 2023 году. Все наши знакомые её считали странной, даже моя мама, её дочь. А всё из-за того, что бабушка всем рассказывала, что в детстве, в шесть лет, её спас солдат из будущего.

— Офигеть! — выдохнул я, снова прикладываясь к вкусному чаю. — А сколько ей было лет, когда она умерла?

— Почти восемьдесят девять.

Я ясно вспомнил курносую девчонку с косичками в красном платье. На моей щеке до сих пор осталось тепло её щёчки.

Настя же тем временем продолжила:

— Впрочем, смеялись над бабушкой недолго. Она первая предсказала день победы над немцами, сказала, что Горбачёв развалит СССР, а потом предсказала войну здесь. Мне было десять. Как-то мы с бабушкой смотрели телевизор, и там показывали выставку вооружения: наши солдаты, бронежилеты, шлемы. Бабуля что-то увидела там и так возбудилась. Мы с мамой её успокоить не могли. А на следующий день она рассказала мне про тебя, Стас. Рассказала, где я смогу тебя найти в 2025 году, велела мне идти учиться на врача и как только здесь начнётся война, начать тебя искать. Странно, но я ей сразу поверила.

— Но как ты меня нашла? — удивился я. — Здесь же уйма народу?

— Ты что, забыл? — звонко рассмеялась Настя, отчего у неё на щеках появились милые ямочки. — Ты же сказал моей бабушке, что не простой солдат, а…

— …а Благининский! — произнёс вместе с Настей вслух я.

— Мне надо было просто проверить всех командиров здесь в 2025 году. Это оказалось не так сложно, как ты думаешь. А потом — дело техники. Взяла лекарства на все случаи жизни, инструменты, приготовила волокуши, даже с местным бойцом договорилась, чтобы он провёл меня туда, где ты должен погибнуть. За эти три года на этой старой насыпи я побывала четыре раза. Один раз с нашими разведчиками, когда территория была ещё под контролем нацистов. Стас, бабушка велела передать, что благодарна тебе за спасение. И все выжившие тебе тоже благодарны. Слышишь?

От Настиных слов в глазах снова предательски защипало. Стыдясь этого, я снова открыл матрёшку и заглянул внутрь, будто опасаясь, что маленькая деревянная игрушка внутри исчезла, но нет, всё было на месте. «Отдал», — мысленно произнёс я, вспоминая шестилетку, прощавшуюся со мной у насыпи, сжал матрёшку в кулаке и поцеловал горячую руку моей спасительницы. Они были такие же горячие, как у Машеньки.

— Насть?

— Что? — молодая женщина придвинулась ко мне ещё ближе. От неё вкусно пахло духами, лимоном и какими-то лекарствами.

— Слушай… скажи, а лекарство от рака изобрели?

Появился канал в телеграме там выкладывать рассказы буду рандомно всех приглашаю.

Страничка ВК здесь

Ссылка на литрес здесь

Канал на дзене здесь

Предисловие.
рассказ придуман спонтанно, на ходу, просто так, без какой либо цели, он не на что не намекает, не имеет связи с реальностью и какими либо событиями кроме тех, что описаны в рассказе и то в общем историческом событие, то есть все описаное исключительно выдумка и в реальности не происходило, по крайней мере автору об этом не известно. Каждый сам для себя найдёт свой смысл, относится как к исключительно художественной литературе без поддекста.

Апрель 1945. Берлин. Фридрихштрассе.

С каждым глухим ударом снарядов с потолка сыпались пыль и штукатурка, застилая глаза. Воздух был густым и едким — гарь пожарищ смешивалась с кислотным запахом пороха. В простреленной насквозь квартире, среди осколков мебели и битого стекла, двое солдат — Людовик и Ганс — вели свой последний бой. Очередь из автомата Людовика прошила подоконник, заставив на мгновение залечь серые шинели, пробивавшиеся к подъезду через баррикады из битого кирпича.

— Слушай, Ганс, за что мы сейчас воюем? — крикнул Людовик, отскакивая от окна и прижимаясь спиной к стене, раскалённой от непрерывной стрельбы. Его пальцы дрожали, когда он щёлкнул защёлкой очередного магазина.

— За победу великой Германии! — отозвался Ганс, не отрывая взгляда от прицела своего «штурмгевера». Короткая очередь ушла в тень, мелькнувшую в окне напротив.

— Я серьёзно! Не к месту сейчас этот бред! — в голосе Людовика слышалась не злость, а усталая, выжженная дотла горечь. — Никакой победы не будет, и ты прекрасно это знаешь!

Ганс резко повернулся. Его лицо, испачканное сажей и потом, исказила гримаса.
—Ты нашёл время для философии? Русских всё больше, патронов всё меньше! Лучше скажи, что будем делать, когда нечем будет стрелять?

— А зачем? — почти прошептал Людовик, глядя на пустой магазин в своих руках. — Зачем вообще воевать? Ради чего?

— Чтоб их! — рявкнул Ганс, с силой вгоняя новый магазин. — Чтобы выжить! Чтобы отомстить! Чтобы показать им, что нас не сломать! Погибну, но не сдамся!

Людовик засмеялся. Горько, с надрывом.

— Ты чего смеёшься? — зло спросил Ганс, снова бросаясь к окну и слепо стреляя вниз, в сторону приближающихся голосов.

— Ты себя слышал? Воюешь, чтобы выжить, но живым не сдашься. Хочешь, я скажу, почему ты на самом деле воюешь?

— Ну, скажи! — Ганс почти не смотрел на него, его внимание было приковано к лестничной клетке, откуда доносились шаги и гортанные команды.

— Потому что ты боишься. Ты понимаешь, что это путь в никуда, но ты панически боишься в этом признаться. Ибо если признаешься — рухнет всё. Окажется, что всё, что ты делал, было ошибкой. Что ты впустую потратил жизнь на ложные идеалы. Что твоя жизнь и смерть никому не нужны. Ты воюешь по инерции, от страха.

Ганс медленно, как на шарнирах, повернул голову. Его глаза, выцветшие от бессонницы, сузились.
—Что за ерунду ты несёшь? Это бред! Ты — паникёр! Трус! Ты просто не хочешь воевать! Понял! Хочешь сдаться! Но я не сдамся! А если ты попробуешь — убью как предателя! Понял?!

— Предателя? — Людовик с силой ткнул пальцем в грудь Ганса. — Это нас предали, когда бросили в эту мясорубку! Это мы предали сами себя, поверив в безумие! Но ты слишком трусишь это признать!

— Всё! ДОСТАЛ! — ствол автомата дрогнул, нацеливаясь на товарища. — Ещё слово — прикончу!

— И что? — спокойно, с вызовом спросил Людовик.

— Умрёшь с позором!

— С позором? — Людовик снова рассмеялся, и смех его прозвучал жутко. — Перед кем? Кто узнает? Что изменится? Мы уже мертвы, Ганс! Ты просто тратишь последние минуты — в грязи, в крови, ради НИЧЕГО!

— ВСЁ! — закричал Ганс, палец напрягся на спусковом крючке. — РАДИ ВЕЛИКОЙ ГЕРМАНИИ!

В этот миг в окно, звякнув о подоконник, вкатилась тёмно-зелёная граната с длинной деревянной ручкой.

Время остановилось.

Людовик инстинктивно закрыл глаза.

А Ганс... Ганс рванулся вперёд. Не на Людовика. На гранату. Он накрыл её своим телом, выкрикнув что-то невнятное, похожее на молитву.

Грохот оглушил Людовика, швырнул на пол. Сквозь звон в ушах он услышал, как в окно один за другим полезли солдаты. На него наставили винтовки. Оглушённый, в полузабытьи, он поднял руки, снова прощаясь с жизнью.

Но прицеливавшийся в него молодой лейтенант вдруг опустил ствол. Его глаза, невыносимо усталые, встретились с взглядом Людовика. В них не было ни ненависти, ни торжества — одна лишь вселенская тоска, знакомая всем, кто слишком долго жил в аду.

— Всё... Хватит, — сипло сказал он, не то Людовику, не то самому себе, и резко дёрнул головой в сторону двери.

Его не убили.

---

Прошло 50 лет.

Тишина на кладбище была густой и мирной. Старый Людовик, опираясь на палку, медленно подошёл к ухоженному камню. Возложил к подножию скромные цветы. Долго молчал.

— Ты оказался лучше меня, — тихо начал он. — Несмотря на слепую веру, несмотря на то, что готов был убить меня... ты отдал за меня жизнь. Без раздумий. Я хочу верить, что в последний миг ты всё понял. Но разница не в том, что мы думали... а в том, что ты сделал. А я — нет. И потому ты — герой. А я — трус, обречённый носить это в себе всю жизнь. Ты отлично наказал меня, Ганс. Убил, оставив в живых.

Дело было лет семнадцать назад. Работал я тогда ещё участковым уполномоченным милиции. Как сейчас помню сентябрь, полтретьего ночи, я пешочком возвращался домой через Южный - один из самых неблагополучных районов нашего города. Там всё больше частный сектор хотя пятиэтажки и многоквартирники, представленные довоенными бараками, тоже имелись. Да и сейчас есть. Чего попёрся один? Так у меня же ПМ и два магазина с патронами. Не страшно. Ну а если серьёзно, не хотел я ждать машины, которая подбросит меня до дома. Дежурство было напряжённым (рассказывать детали не буду, а то бессонница вам обеспечена), хотелось побыстрее принять душ и завалиться спать. Часа четыре-пять у меня ещё было. Пока на утренние обходы не поднимут.

Иду, больше смотрю под ноги, чтобы в ямку какую ногой не попасть, потому как асфальт здесь клали ещё при раннем Хрущёве, а вокруг грязища, говнище (сорри). И вдруг под единственным в квартале фонарём, на лавочке (причём лавочка не родная, её из строящегося парка местные стащили, когда он закрылся), сидит пожилая женщина. Не какая-то там бомжиха, местная синявка с фингалом под глазом, приличная, хорошо одетая. Туфельки, юбка, пальто такое хорошее, шерстяное (видно, что не дешёвое). Волосы седые, короткие, собраны в аккуратную, стильную причёску. Сидит читает. Почему я так подумал? Да услышал звук переворачивающихся страничек. Пригляделся, нет, не читает, обнимает себя за плечи руками. Мёрзнет. Кто такая не знаю. Я же не местный участковый, слава богу, я дежурный. Но раньше её в отделе точно не видел.

- Здравствуйте, - говорю, сбавляя ход.

- Здравствуйте.

- Что-то случилось?

- С чего вы взяли, товарищ милиционер? - спрашивает она.

Голос у женщины приятный, хорошо поставленный. Видно, что привыкла много говорить. Вижу и правда пожилая женщина, именно женщина, не бабка, и не старуха. Сколько лет трудно сказать, но больше пятидесяти пяти точно. Просто следит за собой.

- С чего взял? Так вы одна ночью сидите на лавочке. Мёрзните.

- Просто хочу уехать. Устала, - раздаётся в ответ.

Уехать это хорошо. Каждый из нас когда-нибудь, куда-нибудь хочет уехать. Некоторые даже не раз. Я смотрю на незнакомку и недоумеваю. С ней рядом никаких вещей нет. Вообще никаких. Ведь если хочешь уехать - значит, что? Правильно! Собираешься! Пожитки свои складываешь в чемодан, баул, сумку какую-нибудь, а у неё с собой нет ничего. Совсем ничего.

- Убегаете? - спрашиваю, сдвинув фуражку на затылок.

- Убегаю? - на мгновение незнакомка будто задумалась. - Скорее нет, чем да.

- Так может быть с утра! - говорю. - Говорят утро вечера мудренее.

Женщина так на меня посмотрела... не знаю даже как описать. По-доброму что ли, и улыбнулась.

- Я слишком долго ждала. Хочу сейчас.

- Точно решили? - подхожу к ней, останавливаюсь напротив. - Железно?

- Железно, - кивает и снова улыбается.

Красиво так улыбается, морщинки-лучики в уголках глаз сделали её похожей на мою маму.

- Так-с, ясно. Такси не приехало? - догадался я, взглянув на экран смартфона (было почти три часа ночи). - Сейчас я кого-нибудь тормозну и довезут вас до вокзала.

Даже не знаю почему я подумал, что ей надо на вокзал. Но был в этом уверен на все сто процентов. Женщина, поёжившись, только согласно кивнула. «Какой же я болван!» - думаю, и сняв форменный плащ с капитанскими погонами набрасываю его ей на плечи.

- Согрейтесь, а я пока за машиной. Я мигом!

- Спасибо большое, молодой человек, - говорит она мне в спину, а я отмахиваюсь, дескать, без проблем и бегу к одной из самых длинных улиц нашего города, она как раз тут недалеко была. Надо было только по дворам-по дворам...

Я быстро нашёл машину (старенькую «Ниву») и уговорил водителя довезти женщину до Центрального вокзала, благо ему было в ту же сторону. Подъезжаем к фонарю, я выпрыгиваю на улицу и слышу:

- Спасибо, молодой человек, - и снова странички зашуршали, только намного громче.

- Не за что спасибо говорить, - отвечаю, - не могу же я вас здесь ночью бросить если всё решили.

Поднимаю голову и вижу, что на лавочке никого нет. Никого, только мой плащ с погонами.

- Не понял юмора! - обегаю вокруг машины, раз-другой. - Я же только что вас слышал!

Перепрыгиваю через лавочку сделав несколько шагов по заросшему травой пустырю, но там тоже никого, только камни каких-то развалин из земли торчат, не спрячешься. Я даже добежал до угла улицы, чтобы посмотреть не передумала ли незнакомка меня ждать и не пошла ли домой. По-любому бы её увидел, тут идти всё по прямой и по прямой. А я обернулся молнией. Никого! Нигде её не нашёл. Вот и думай теперь то ли я переутомился, то ли шутка какая...

- Кого везём-то, командир? - высовывается из окошка водитель всё это время с удивлением наблюдавший за моими телодвижениями.

А мне и ответить нечего.

- Да уже никого, - развожу я руками в стороны.

* * *

И всё-таки та странная пожилая женщина у меня в голове занозой засела. Больно уж на шутницу она не походила. Утром я даже проверил сводку криминальных происшествий по области (проверять так проверять). Вдруг незнакомка от меня убежала и в беду попала. Не скрою, волновался. Где-то даже винил себя. Есть у меня такая неприятная черта. На следующий день тоже проверил сводку и так ещё неделю делал. Ничего не было. Даже похожего. И куда она запропала я даже представить не мог.

Постепенно забыл про неё. Работа отвлекла. Работа у нас такая, что себя можно забыть не то что случайного незнакомого человека. И вот спустя два года я присутствовал (ну как присутствовал - нёс службу) на юбилее старейшей в городе школы. Кстати, школа располагалась в том же районе в котором я встретил ту женщину. В Южном. Молодцы, правильно запомнили, возьмите с полки пирожок. Я и ещё пара пепсов следили за порядком, чтобы выпускники не перепились, не разодрались. Пока гости поднимали тосты в актовом зале, смотрели песни и танцы, я разглядывал фотографии в рамках на стенах. Многие были старые, довоенные. И вот на одном из фотоснимков, вы не поверите, я увидел, ту самую пожилую женщину. В точно таком же пальто, в окружении детей. И вообще выглядела она один в один, как той сентябрьской ночью на лавочке.

- Бли-и-ин! - не сдержавшись произнёс я, и по спине моей табуном побежали мурашки.

Подпись ещё под снимком была замечательная: 6 «А» класс, 1942 год.

Вдруг слышу позади стук каблучков и вижу направляющуюся ко мне завуч. Мы часа два назад на инструктаже познакомились. Как же её? А! Точно, Агата Викторовна. Ничего такая: высокая, статная, лет тридцать шесть. Без обручального кольца. Я тоже без обручального, но по идейным соображениям.

- Товарищ капитан, фотографии смотрите? - глазки предательски блестят значит фужера два шампанского уже выпила. Ничего, сегодня можно.

- Да-а-а, - сглотнул я, потянув себя за воротник (всё-таки чертовщину вижу не каждый день). - А к-кто это?

Палец мой указал на фотокарточку с пожилой женщиной.

- Это легенда нашей школы. Сорокина Евдокия Алексеевна - учитель русского языка и литературы. Отличный специалист. Работала в нашей школе во время войны.

- А сейчас она где? - спрашиваю, чувствуя, что пропал голос.

В глазах стояла наша встреча, словно произошло всё не два года назад, а вчера.

- Ой, товарищ капитан, знаете такая грустная история. Она погибла в 1943 году. Знаете, она жила здесь, в Южном, на улице Мусоргского. Немцы бомбили, все побежали в бомбоубежище, а она после работы тетрадки проверяла, и дома осталась. Единственная из всех соседей погибла. Такой взрыв был! Кошмар! От дома почти ничего не осталось. Развалины до сих пор не разобрали. Да вы их, наверное, видели?! Они на пустыре, прямо за «лавочкой-путешественницей», (ой, простите!) под фонарём.

И тут я вспомнил и лавочку, и пустырь с развалинами позади, и хорошее, но старомодное пальто, и лаковые туфельки Сорокиной. Чистые-чистые, хотя вокруг была грязь. Я вот пока до туда дошёл так весь как поросёнок изгваздался.

- Жа-а-аль...

- Ой, очень! - защебетала завуч. - Ветераны наши говорят хорошая женщина была. Строгая, но хорошая. Дети её сильно любили, плакали на похоронах. А гроб, знаете, пустой хоронили. Ничего от неё не осталось. Только после взрыва тетрадки во все стороны разметало. И сколько их у неё было...

- Тетрадки значит...

- Да, товарищ капитан, мне бабушка рассказывала. Листочки с неба падали-падали, шелестели страничками, - закивала Агата.

А я вспомнил добрую улыбку Сорокиной и морщинки как у моей мамы. И её искреннее мне спасибо. Мдааа, что же получается? Я её проводил?

- Надеюсь там, где бы она не была, у неё всё хорошо, - глубоко вздохнув задумчиво произнесла завуч.

- Теперь всё хорошо! - уверенно произнёс я, и знаете, внутри у меня тотчас стало так тепло-тепло…

Появился канал в телеграме там выкладывать рассказы буду рандомно всех приглашаю.

Страничка ВК здесь

Ссылка на литрес здесь

Канал на дзене здесь