Рассказ⁠⁠

Предисловие.
рассказ придуман спонтанно, на ходу, просто так, без какой либо цели, он не на что не намекает, не имеет связи с реальностью и какими либо событиями кроме тех, что описаны в рассказе и то в общем историческом событие, то есть все описаное исключительно выдумка и в реальности не происходило, по крайней мере автору об этом не известно. Каждый сам для себя найдёт свой смысл, относится как к исключительно художественной литературе без поддекста.

Апрель 1945. Берлин. Фридрихштрассе.

С каждым глухим ударом снарядов с потолка сыпались пыль и штукатурка, застилая глаза. Воздух был густым и едким — гарь пожарищ смешивалась с кислотным запахом пороха. В простреленной насквозь квартире, среди осколков мебели и битого стекла, двое солдат — Людовик и Ганс — вели свой последний бой. Очередь из автомата Людовика прошила подоконник, заставив на мгновение залечь серые шинели, пробивавшиеся к подъезду через баррикады из битого кирпича.

— Слушай, Ганс, за что мы сейчас воюем? — крикнул Людовик, отскакивая от окна и прижимаясь спиной к стене, раскалённой от непрерывной стрельбы. Его пальцы дрожали, когда он щёлкнул защёлкой очередного магазина.

— За победу великой Германии! — отозвался Ганс, не отрывая взгляда от прицела своего «штурмгевера». Короткая очередь ушла в тень, мелькнувшую в окне напротив.

— Я серьёзно! Не к месту сейчас этот бред! — в голосе Людовика слышалась не злость, а усталая, выжженная дотла горечь. — Никакой победы не будет, и ты прекрасно это знаешь!

Ганс резко повернулся. Его лицо, испачканное сажей и потом, исказила гримаса.
—Ты нашёл время для философии? Русских всё больше, патронов всё меньше! Лучше скажи, что будем делать, когда нечем будет стрелять?

— А зачем? — почти прошептал Людовик, глядя на пустой магазин в своих руках. — Зачем вообще воевать? Ради чего?

— Чтоб их! — рявкнул Ганс, с силой вгоняя новый магазин. — Чтобы выжить! Чтобы отомстить! Чтобы показать им, что нас не сломать! Погибну, но не сдамся!

Людовик засмеялся. Горько, с надрывом.

— Ты чего смеёшься? — зло спросил Ганс, снова бросаясь к окну и слепо стреляя вниз, в сторону приближающихся голосов.

— Ты себя слышал? Воюешь, чтобы выжить, но живым не сдашься. Хочешь, я скажу, почему ты на самом деле воюешь?

— Ну, скажи! — Ганс почти не смотрел на него, его внимание было приковано к лестничной клетке, откуда доносились шаги и гортанные команды.

— Потому что ты боишься. Ты понимаешь, что это путь в никуда, но ты панически боишься в этом признаться. Ибо если признаешься — рухнет всё. Окажется, что всё, что ты делал, было ошибкой. Что ты впустую потратил жизнь на ложные идеалы. Что твоя жизнь и смерть никому не нужны. Ты воюешь по инерции, от страха.

Ганс медленно, как на шарнирах, повернул голову. Его глаза, выцветшие от бессонницы, сузились.
—Что за ерунду ты несёшь? Это бред! Ты — паникёр! Трус! Ты просто не хочешь воевать! Понял! Хочешь сдаться! Но я не сдамся! А если ты попробуешь — убью как предателя! Понял?!

— Предателя? — Людовик с силой ткнул пальцем в грудь Ганса. — Это нас предали, когда бросили в эту мясорубку! Это мы предали сами себя, поверив в безумие! Но ты слишком трусишь это признать!

— Всё! ДОСТАЛ! — ствол автомата дрогнул, нацеливаясь на товарища. — Ещё слово — прикончу!

— И что? — спокойно, с вызовом спросил Людовик.

— Умрёшь с позором!

— С позором? — Людовик снова рассмеялся, и смех его прозвучал жутко. — Перед кем? Кто узнает? Что изменится? Мы уже мертвы, Ганс! Ты просто тратишь последние минуты — в грязи, в крови, ради НИЧЕГО!

— ВСЁ! — закричал Ганс, палец напрягся на спусковом крючке. — РАДИ ВЕЛИКОЙ ГЕРМАНИИ!

В этот миг в окно, звякнув о подоконник, вкатилась тёмно-зелёная граната с длинной деревянной ручкой.

Время остановилось.

Людовик инстинктивно закрыл глаза.

А Ганс... Ганс рванулся вперёд. Не на Людовика. На гранату. Он накрыл её своим телом, выкрикнув что-то невнятное, похожее на молитву.

Грохот оглушил Людовика, швырнул на пол. Сквозь звон в ушах он услышал, как в окно один за другим полезли солдаты. На него наставили винтовки. Оглушённый, в полузабытьи, он поднял руки, снова прощаясь с жизнью.

Но прицеливавшийся в него молодой лейтенант вдруг опустил ствол. Его глаза, невыносимо усталые, встретились с взглядом Людовика. В них не было ни ненависти, ни торжества — одна лишь вселенская тоска, знакомая всем, кто слишком долго жил в аду.

— Всё... Хватит, — сипло сказал он, не то Людовику, не то самому себе, и резко дёрнул головой в сторону двери.

Его не убили.

---

Прошло 50 лет.

Тишина на кладбище была густой и мирной. Старый Людовик, опираясь на палку, медленно подошёл к ухоженному камню. Возложил к подножию скромные цветы. Долго молчал.

— Ты оказался лучше меня, — тихо начал он. — Несмотря на слепую веру, несмотря на то, что готов был убить меня... ты отдал за меня жизнь. Без раздумий. Я хочу верить, что в последний миг ты всё понял. Но разница не в том, что мы думали... а в том, что ты сделал. А я — нет. И потому ты — герой. А я — трус, обречённый носить это в себе всю жизнь. Ты отлично наказал меня, Ганс. Убил, оставив в живых.