rotmistr1980

Об одиночестве Маячок знал всё. Ну а как иначе? Ведь он когда-то был построен, чтобы указывать путь домой кораблям, возвращавшимся из дальних путешествий, а в итоге, к своему большому стыду, выполнял свой долг чуть более десяти лет.

Ах, какое это было прекрасное время! Чайки и альбатросы кричали над головами, громады волн разбивались о высокий берег в мириадах брызг, горько-солёный аромат океана, казалось, пропитал всё вокруг: и людей, и почву, и даже старую, вечно всем недовольную, гадившую где придётся хромую кошку, которую обожала Адель - восьмилетняя дочка смотрителя маяка здоровяка Эрнеста. Какие прекрасные вечера они проводили вместе! Как Маячку нравилось, когда его фонарь надраивали до блеска сильные руки Эрнеста и маленькие ловкие ручки Адель. Они были его семьёй.

Однако счастье продлилось недолго. Дело в том, что океан неожиданно отступил, и там, где совсем недавно плескались волны, ровным полем вытянулась полоска суши. Эрнест, Адель и её хромая кошка покинули маяк и уехали навсегда. А люди своим трудом и стараниями превратили когда-то скрывавшееся под толщей воды океанское дно в улицы и переулки, застроив их площадями, маленькими скверами, домами, и симпатичными магазинчиками.

Не то чтобы Маячку не нравилось вокруг, - нравилось, но он сильно тосковал по компании Эрнеста и Адель. И даже по противной, вечно шипящей хромой кошке.

Правда, лет через пятнадцать Маячок попытались превратить в жилой дом. Тут даже поселился вечно пьяный художник, обожавший рисовать птиц и голых женщин. Он не был плохим человеком, нет. Гийом просто был бесхарактерным, и когда перед ним вставал выбор, выбирал тот путь, к которому не нужно было прилагать много усилий. Он умер в комнатке наверху во сне, в одиночестве, совсем уже пожилым человеком так и не дорисовав картину с одноглазым альбатросом клюющем рыбу на камне.

Потом внутри поселился торговец всяким хламом. Он Маячку не нравился, вечно норовил вбивать в него длинные гвозди и вешать на них странные картины. Всё какие-то треугольники, шары, людей с оранжевыми лицами и просто откровенную мазню без сюжета. Будто ребёнок на холст краски пролил. А ещё он всё время разбрасывал вокруг вещи, будь то мятые упаковки от продуктов или грязные носки, и расставлял вдоль стен странные скульптуры, выполненные из металлических полос, шестерёнок и цепей. Жуть! Как-то Хьюго вышел вечером за дверь, забыв её закрыть, и больше никогда не появлялся. Зато через неделю пришли люди в форме, тщательно, старательно собрали весь хлам торговца в картонные коробки, и… Маячок снова остался один.

Ещё через двадцать лет здесь поселилась миссис Габриэль. Она была вечно хмурой, постоянно ворчала себе под нос, и, если что-то было не по ней, била тростью по полу и стенам маяка. Её тяжёлый характер не нравился окружающим, кто-то из горожан даже обзывал её ведьмой, но пожилая женщина просто была одинока так же, как Маячок. Старая Габриэль тосковала по бросившему её сыну, читала и перечитывала пожелтевшие от времени письма покойного мужа, с тоской смотрела на проходившего мимо почтового ящика почтальона и вязала шерстяные носочки для внуков, которых никогда не видела. Маячку даже казалось, что он вот-вот подружится со старухо, но… одним пасмурным осенним утром её сбил грузовик зазевавшегося зеленщика, выезжавший с рынка. Вещи Габриэль так и остались нетронутыми, никто за ними не приехал. Даже незаконченное вязание на колченогом стульчике у кровати, накрытой красным пледом.

Годы шли, бежали десятилетия. Маячок вздыхал так, что штукатурка сыпалась на пол и стоял один-одинёшенек посреди растущего города. Внутри него никого не поселяли. Он был один, день за днём погружаясь в счастливые воспоминания о том, как в прежние времена его наполнял звонкий смех Адель, хриплый голос смотрителя Эрнеста и надоедливое мяуканье старой хромой кошки.

Его когда-то яркий хрустальный фонарь давно укутался слоем грязи, а ступени, ведущие наверх, покрылись ржавчиной. Впрочем умирать ему было ещё рано. Неожиданно Маячок открыл в себе второе дыхание.

Его полюбила местная ребятня, которая устраивала в маяке посиделки, шумные игры, пускала бумажных голубей с площадки у фонаря, весело смеялась и шутила. И он, натосковавшийся, радовался с ними, зная обо всех проблемах ребят, их мечтах и желаниях. Ведь они ничего не скрывали от него. Особенно малышка Трис в коротеньком зелёном платьице и сбитых тяжёлых башмаках явно на пару размеров больше. В жару курносая девчонка обожала прижаться потным, горячим лобиком к холодным перилам ограждающим площадку фонаря и старательно выдувать огромные мыльные пузыри тут же подхватываемые ветром-озорником. Здесь она забывала на время о пьющем суровом отчиме, бессловесной матери и не думавшей её защищать и старых заштопанных вещах вызывавших шутки товарищей.

Казалось, всё налаживается, но однажды дети пропали, а затем на дверь маяка повесили тяжёлый железный замок и табличку «ГОТОВИТСЯ К СНОСУ». Маячок не боялся смерти, он просто стал ещё больше грустить.

Был уже поздний декабрьский вечер когда дверь внизу вдруг скрипнула. Снежок падал с неба, ложился на крыши домов вокруг, щекотал козырёк прикрывавший фонарь Маячка. Кто-то вскрыл прогнивший от времени замок и торопливо застучал ногами по ржавым, но вполне ещё крепким ступенькам. Это была испуганная молодая женщина, по щекам её текли крупные слёзы, плащик на ней был порван, также как и белый вязаный шарфик. Маячок тут же узнал в молодой женщине Трис - одну из тех ребят, что когда-то, почти вчера, лет пятнадцать назад, дали ему второе дыхание и надежду. Нет, она была уже не той курносой девчонкой в зелёном платьице и больших старых башмаках, обожавшей надувать мыльные пузыри, но это точно была она. За девушкой с проклятиями неслись двое типов в чёрных куртках и кепках, лица мерзавцев были закрыты платками. Боже, у одного из преследователей даже был нож!

Трис, вытирая разбитые губы, бежала наверх, кричала, звала на помощь. Маячок распахнул все свои окна, чтобы её услышали, но, увы, на помощь никто не торопился. Он во все глаза смотрел вокруг, но нет - ни полиция, ни даже припозднившийся прохожий к нему не бежали.

И вот Трис оказалась на площадке с фонарём, на самой вершине Маячка. Она снова кричала, плакала, комкая замаранный кровью шарфик, просила не трогать её, но мужчины были безжалостны, посмеиваясь, зная, что деваться ей просто некуда, они, неторопливо приближаясь к своей жертве. Девушка прижалась спиной к ржавым перилам ограждения, и Маячок из последних сил старался, чтобы перила не подвели, не сломались под её весом.

Когда один из мужчин сбив шапку с головы Трис схватил её за волосы и занёс сверкнувший в лунном свете нож, Маячок понял, что не может оставаться в стороне. Только не сейчас.

Напрягшись, он резко распахнул одну из тяжёлых створок, защищавших тяжёлое хрустальное яйцо фонаря, и одновременно перестал удерживать перила. Распахнувшаяся створка ударила злоумышленника по голове, а перила ограждения легко подались вперёд, позволив его телу рухнуть вниз, на покрытую тонким снежком мостовую. Не успокоившись и ещё больше гневаясь, второй мужчина, бросил Трис на пол и принялся душить её. Тогда Маячок решительно набросил мерзавцу на шею старый чёрный провод, намотанный вокруг фонаря, и дважды со скрипом, со скрежетом, провернул стеклянную громаду по кругу по часовой стрелке, ломая ему шею. Он не хотел этого, но обижать своих друзей никому позволить не мог. Всё закончилось так же внезапно как началось.

Вскоре маяк и окрестности наполнились людьми. Их было очень много. Любопытные зеваки, соседи, проживающие неподалёку от Маячка, даже журналисты с камерами и микрофонами, приехала полиция, супруг малышки Трис с дочкой на руках (для него она была всё той же курносой малышкой прижимавшейся горячим лбом к холодным перилам, а то, что у неё были свои дети, роли не играло). Все говорили о чуде, о том, что одинокий старый маяк сегодня спас жизнь. О чём думал Маячок? Он думал о том, что перед своим уходом сделал по-настоящему хорошее дело.

И вдруг важный полицейский в шляпе, взглянув сверху на ночной, заснеженный город, огни фонарей, теплящиеся светом окна домов, красивые улочки и симпатичные переулки, произнёс: «Какая красота! И почему я никогда не поднимался сюда раньше?» А Трис, в объятьях супруга, и с прижавшимся к ноге доченькой (так похожей на неё в детстве), коснувшись рукой одной из старых облупленных стен перед уходом сказала: «Спасибо тебе, Маячок. Мы не дадим тебя снести. Никогда! Твой фонарь снова будет гореть...»

Маячок был счастлив почти так же, как тогда, когда внутри него раздавался звонкий смех Адель, хриплый голос Эрнеста и шипение противной, вечно всем недовольной старой, хромой кошки…

Появился канал в телеграме там выкладывать рассказы буду рандомно всех приглашаю.

Страничка ВК здесь

Ссылка на литрес здесь

Канал на дзене здесь

Вечерняя Варшава с её кукольными, симпатичными домиками, красивыми площадями и величественными соборами, после войны полностью отстроенная руками русских архитекторов, несмотря на позднюю осень, словно застряла в последних днях августа. Прохлада на город опускалась только с приближением ночи.

Поэтому сейчас поляки, спешившие успеть на вечернее шоу своего любимого стендапера Пётра «Zola» Шулёвского, поднимали воротники пиджаков, дышали в ладони, ёжились, похлопывая себя руками по бокам, ругали самих себя за то, что утром не надели что-то тёплое. На их фоне выделялся мужчина лет тридцати пяти быстрым, но не торопливым шагом, идущий по улице Мёдова, находящейся на границе Старого города и района Муранува, что почти в центре польской столицы. Ему будто не было холодно, и пар, вырывавшийся при дыхании изо рта, его не пугал. Ничем не примечательная внешность, особенно для местных: среднего роста, не слишком впечатляющего телосложения, русые волосы, серые глаза. Одет мужчина был в серый дешёвый костюм, в каких ходят офисные служащие с улицы Эмилии Плятер, и в классические чёрные туфли.

Мужчина был немного задумчив, или проходящим мимо так просто казалось. Возле дома 23 он остановился, с наслаждением втянул ноздрями запах сдобы из кондитерской на первом этаже, набрал код на домофоне, открыл решётку во внутренний двор и по наружной лестнице поднялся на последний, третий этаж. Возле квартиры 312 он остановился, достал из пиджака пистолет, прикрутил к нему глушитель и дважды нажал на кнопку дверного замка.

Кажется, внутри работал телевизор. Через пару-тройку секунд дверь открыли, и на пороге в шортах и футболке замер высокий мужчина с выбритыми висками и с татуировкой, покрывавшей всю шею до самого затылка.
— Kim jesteś? — с акцентом спросил он на польском гостя, не заметив пистолет в его руке.
Тот же в ответ молча ударил рукояткой оружия в кадык хозяина квартиры, и, когда тот, хрипя, упал на колени, толкнул его ногой внутрь. Осторожно закрыв за собой дверь, он взял мужчину за волосы и неожиданно легко потащил его по коридору туда, где работал телевизор.
— Дорогой, кто там? — по-русски произнесла сидевшая на диване женщина с чашкой попкорна и банкой пива, повернув голову в их сторону.

В тот же момент она тонко вскрикнула и вскочила на ноги, подняв руки вверх. Ей было столько же, сколько и мужчине, корчащемуся у её ног от боли, — чуть, немногим за тридцать: длинные ноги, высокая грудь, пухлые, накачанные силиконом губы и татуировка нацистской свастики на мочках ушей вместо серёжек.

Попкорн молча растворялся в лужице пива, по телевизору начались новости. Гость внимательно посмотрел на всё ещё хрипящего хозяина квартиры — крупные слёзы текли по его щекам, лицо покраснело от натуги, — на побледневшую от страха женщину и дважды нажал на спусковой крючок пистолета.

«Премьер-министр Польши Дональд Туск заявил сегодня, что Москва обязана возместить Украине всё разрушения, нанесённые…» — нажав пальцем на кнопку на дистанционном пульте, убийца выключил телевизор и неожиданно в отражении экрана увидел стоявших позади людей.

Позади, изумлённо уставившись на трупы на полу, стояла высокая, стильная женщина с дамской сумочкой от «Dolce & Gabbana» лет пятидесяти пяти и коренастый мужчина с квадратным подбородком лет шестидесяти, прижимавший к груди бумажный пакет с продуктами.
— Кто вы? — спросил негромко убийца.
В голосе его не было гнева. Скорее, усталость. Рука с пистолетом в этот момент была опущена вдоль тела.
— Ми батьки Андрія! Чортів вбивця! — гневно, блеснув глазами, выплюнула слова женщина, швырнув сумочку в убийцу.

Пистолет снова дважды негромко хлопнул, а парочка тел почти синхронно рухнула на пол, заливая дорогой турецкий ковёр кровью.

* * *

Спустя всего тридцать пять минут убийца вошёл в парадный подъезд дома по адресу: улица Гурчевская, 12. Обаятельно улыбнувшись молодой вахтёрше в больших очках в роговой оправе, он спокойно дождался лифта, поднялся на четвёртый этаж, повернул по коридору направо и на короткое мгновение замер у квартиры номер 409. Чтобы прострелить из пистолета с глушителем замок, зайти внутрь квартиры, пройти по коридору до спальни, в которой на огромной двуспальной кровати под одеялом с хохотом кувыркалась обнажённая потная парочка в татушках и серьгах во всех мыслимых и немыслимых местах тела, ему понадобилось меньше минуты. Убийца некоторое время наблюдал за клубком тел, а потом громко откашлялся.
— Кха-кха!

Женщина с вьющимися волосами и грудью пятого размера, увидев незнакомца, ругнулась себе под нос и свалилась с кровати, утаскивая с собой простынь. Обнажённый мужчина некоторое время с тревогой вглядывался в незнакомца с пистолетом. В какой-то момент ему даже показалось, что он где-то видел его, но вот где — вспомнить не смог.

Тем временем пистолет, направленный на женщину, сделал всего один хлопок, проделав посреди её лба аккуратную дырочку, а вот в мужчину на кровати было сделано сразу три выстрела. Пули угодили в грудь. Обливаясь кровью, тот упал на спину, перекрашивая белоснежные простыни и подушку в тёмно-гранатовый цвет.

В этот момент из соседней комнаты вышли двое ребятишек: мальчишка лет четырёх с мячом и девчонка двумя годами постарше, удерживающая в худеньких ручках планшет.

Убийца, взглянув на малышей, медленно опустил пистолет и сел на кровать рядом с трупами их родителей.

* * *

— Глеб, немедленно зайди к Илье Викторовичу! — прокричала в спину Калюжному Первый секретарь посольства Бушуева, да так пронзительно, что он пролил на себя только что купленный горячий шоколад в пластиковом стаканчике.

Взлетев по широкой мраморной лестнице, покрытой красным ковром, наверх, Калюжный рванул на себя позолоченную ручку дубовой двери.
— Илья Викторович, что за аврал? — недовольно спросил Калюжный, исполнявший обязанности Второго секретаря Посольства Российской Федерации в Республике Польша. — Я же только вчера из Берлина приехал, не спал…

Консул с неожиданно серьёзным лицом кашлянул в кулак и метнул на зама гневный взгляд. Внешне Илья Викторович был абсолютно спокоен. Впрочем, как всегда.

Только сейчас Калюжный заметил, что в кабинете они не одни. В углу, возле бюста Путина, стоял подтянутый мужчина лет сорока, среднего роста, в чёрном костюме-тройке. Между прочим, хороший костюм, сразу видно — итальянский. Сшит на заказ. Глубоко посаженные голубые глаза смотрели на Калюжного с лёгкой иронией. В общем, незнакомец сразу Второму секретарю не понравился.
— Глеб, знакомься, это Антон Петров. Он из Федеральной службы безопасности.
Калюжный только вздохнул, понимая, что выходной накрылся медным тазом.
— То, что из ФСБ, я уже понял. А что нужно-то?
— Глеб, капитан введёт тебя в курс дела. Вы отправляетесь в следственный изолятор «Варшава — Бялоленка».

«Капитан, как же. В таком костюме не меньше полковника!» — только и подумал Второй секретарь, поняв, что пролитый шоколад замарал ему пиджак. Вслух же он сказал совсем другое:
— И чего мы там забыли?
— Глеб, тебе всё объяснят. Только одна просьба: товарищ капитан поедет с тобой в качестве атташе по культуре.

От удивления Калюжный чуть не прикусил язык.
— У нас же Люся… кхм, Маркова атташе по культуре?
— Сегодня эту должность займёт Антон Петров.

Это Калюжного немало удивило. В СИЗО же документы потребуют. А раз они едут, значит, документы готовы. А если их так быстро сделали… дело и правда серьёзное. Приняв строгий, официальный вид, он вежливо кивнул фсбэшнику:
— Ясно. Поехали, что ли…

* * *

В машине первым делом Петров протянул Калюжному упаковку с влажными салфетками.
— Возьмите, Глеб. Они специальные, удаляют пятна.
Не став спорить, Второй секретарь начал тереть влажной салфеткой по пиджаку. Всё-таки сильно сомневаясь, что шоколад так просто удастся стереть.
— И что у нас?
— У нас дезертир, — выехав через ворота со стоянки посольства, сказал Петров.
— Дезертир?
— Да.
— И почему мы ради дезертира…

Фсбэшник тем временем прибавил скорости, чтобы поскорее оказаться в потоке машин, а не стоять на месте, наблюдая за бесконечной рекой несущихся мимо автомобилей.
— В прошлом месяце он убил здесь, в Варшаве, шесть человек.
— Криминал не мой профиль.

В ответ на эту фразу Петров только улыбнулся.
— Что за люди? — тем временем продолжал тереть пятно на пиджаке Второй секретарь, разглядывая проносящиеся мимо улочки.

Машину качнуло, и он больно ударился головой о дверь, вскрикнув от боли. Петров же этого будто и не заметил и вёл машину как ни в чём не бывало дальше.
— Убийства были в один день. С интервалом в сорок минут. Первыми убили Ковалёва Андрея Васильевича — участник митингов на Майдане, служил в одном из украинских националистических батальонов, садист, сволочь редкостная. Вместе с ним застрелили его гражданскую супругу Дергач Веру Павловну. На фронте вроде не была (по крайней мере у нас таких сведений нет), но активистка-русофобка, участница поджога Дома профсоюзов в Одессе.
— Ясно… вижу, все люди достойные, — произнёс Калюжный, вдруг поняв, пятно стёрлось. — О! Я оттёр, спасибо, полковник!
— Я капитан, — поправил дипломатического работника фсбэшник.
— Конечно, — с лёгкой иронией согласился пассажир. — Я просто забыл. А дальше что?
— Тогда же были убиты родители Ковалёва. Каждому сделали по выстрелу в голову из пистолета с глушителем.
— Так… — скомкав салфетку и спрятав её зачем-то в карман пиджака, Второй секретарь повернулся к Петрову. — А ещё двое?
— Их убили через полчаса, — крутанул руль чёрного БМВ полковник, уходя в сторону от подростка на скутере. — Другой дом, другая улица. Убитые: Прокопенко Степан Николаевич и Прокопенко Ангелина Ольгердовна. Кстати, оба азовцы. Он командир отделения, она снайпер.
— А убитые были знакомы друг с другом?
— Ковалёв и Прокопенко вместе проходили обучение в лагере в посёлке Юрьевка. Потом воевали вместе, лежали вместе в госпитале, потом снова воевали и наконец попали в плен к нашим. Но их обменяли очень быстро. Даже месяца у нас в гостях не провели. После этого они эмигрировали в Польшу, устроились в госпиталь под эгидой Красного Креста. Здесь вели работу с ранеными украинскими и польскими ветеранами, помогали бездомным, даже содержали небольшой приют для собак. В общем, позитивные ребята, засветились в новостях, интервью местному столичному телеканалу давали, благодаря чему даже вот-вот должны были получить гражданство.
— Теперь уже не получат.
— Не получат.
— А при чём тут мы? — озвучил мучавший его всю дорогу вопрос Калюжный. — Может быть, это разборки нациков? Из-за денег, наркоты, старые обиды какие-нибудь?
— Нет, — помотал головой полковник. — Убийца никуда не убежал. У Прокопенко дети дома были.

Упоминание о детях заставило Второго секретаря подпрыгнуть на сидении, из-за чего он снова ударился головой, на этот раз о крышу автомобиля.
— Он и их убил?
— Нет, детей не тронул. Вызвал сам полицию. Сдался. Вот только документов при нём никаких не было. На допросе ни слова не сказал. Вообще ни слова. Молчал. Молчит. Ничего не поясняет. За что убил — тоже. Вот только в следственном изоляторе его сфотографировали… и хорошие люди нам это фото переслали.
— И? — с гримасой потёр ушибленную голову Калюжный.
— И на груди у него татуировка: якорь и цифры «810-я».
— Морская пехота, — быстро сообразил Второй секретарь.
— Да, именно. Наша морская пехота. Мы просмотрели все фотографии без вести пропавших, дезертиров и нашли его.
— Ну-ну?
— Баев Алексей Сергеевич, 1990 г. р., мобилизован в 2023 году, попал в морскую пехоту. 5-я БМПУ, морская пехота Ордена Жукова, штурмовая рота. Позывной «Архитектор».
— Ваше ведомство при поддержке нашего сделало официальный запрос? — догадался Калюжный.
— Верно, — кивнул Петров, давя на тормоз. — Поляки сначала юлили, но всё-таки признали факт его нахождения в следственном изоляторе. Им просто пришлось.

* * *

Баев был худым, жилистым блондином в оранжевой форме заключённого, с мешками под глазами и, несмотря на возраст, с абсолютно седыми висками. Стукнув о стол наручниками, он сел напротив Калюжного и Петрова.

Некоторое время в допросной стояла тишина. Даже было слышно звук работающего кондиционера. Мужчины разглядывали друг друга без спешки, внимательно. Второй секретарь искал в сидевшем напротив него убийце черты, указывающие на его жестокость, и нашёл их сразу. Даже несколько: складка на переносице, жёсткие морщины в уголках рта, горизонтальные морщинки в уголках глаз.

Петров вдруг щёлкнул пальцами, привлекая их внимание, а затем приложил указательный палец правой руки к губам и, достав что-то из рукава пиджака, положил на стол. Это оказалась маленькая чёрная пластмассовая коробочка с круглой кнопочкой посередине. Нажав её, полковник дождался загоревшегося синего огонька сбоку и, обращаясь к Баеву, произнёс:
— Мы слушаем тебя, Алексей. Рассказывай.

Убийца же даже в лице не изменился. Калюжный было уже подумал, что всё бесполезно и он будет молчать точно так же, как и при допросах полиции, зря ехали в такую даль, но вдруг…
— А если я не хочу? Не зря же я не раскрывал свою личность и не отвечал на вопросы поляков.
— Если я не прав, поправь меня, — медленно, будто смакуя каждое слово, ответил Петров. — Но я думаю, что твоя история должна быть услышана. Алексей, ты не какой-то отморозок. Ты парень из хорошей семьи: отец — известный архитектор, мать — учительница. Сам ты тоже в Новосибирске архитектурный вуз закончил. Неплохо зарабатывал перед мобилизацией…

Баев хотел что-то возразить, снова брякнул наручниками на запястьях, но в последний момент передумал и крепко сжал губы, отчего они превратились в тонкую, еле-еле заметную линию.
— Ладно, — наконец произнёс он и, поведя плечами, снова брякнул наручниками. — Меня не мобилизовали. У меня бронь. Я сам пошёл. Есть у меня друг Кеша, который попадает всегда в неприятности, а тут его вдруг мобилизовали. Пулемётчиком в армии был… Мать его, Инна Петровна, прибежала, плакала, просила помочь сыну…
— А ты кем был в армии? — перебил убийцу полковник.
— Я просто стрелок. Мы с Кешей служили в простой пехоте, а тут попали в морскую.
— Ясно, — произнёс полковник без каких-либо эмоций на лице.

«Не лицо, а маска», — с завистью подумал Калюжный. Вот бы мне такое.
— Кешу убили через пару недель после того, как мы прибыли в часть. Даже похоронить нечего было. Мамке в гробу отправили броник, шлем да носки его грязные. Я остался служить. Стыдно стало. Как бы я ей в глаза смотрел. Втянулся. Познакомился с ребятами. Старшину даже получил.
— Значит, хорошо служил, — перебил убийцу Калюжный, постукивая пальцами по столу.

Вся эта история ему стала надоедать. И он уже начал представлять, как приедет в свою квартиру, примет горячий душ, а потом упадёт в постель и проспит двенадцать часов. Предварительно отключив смартфон.
— Воевал, — поправил Второго секретаря Петров.
— Что? — не сразу сообразил, о чём говорит полковник, тот, всё ещё погружённый в свои фантазии.
— Не «хорошо служил», а «хорошо воевал». Лёша, рассказывай дальше.

Убийца тем временем продолжил:
— В общем, два года назад мы попали в заварушку. Бились в окружении трое суток. От роты нашей сначала осталось двадцать бойцов, а потом пять, включая меня: Грач, Пилюля, Калмык и Шкода. Все были ранены. В плен нас взяли местные десантники, а потом передали нацикам. Те принялись над нами измываться… по-разному.

Только сейчас Калюжный заметил, что и правое, и левое запястья убийцы покрыты шрамами, которые остаются от прижигания сигарет.
— Мне удалось сбежать. Они меня расстреливать повели, а я ударил одного из охранников и в реку спрыгнул. Повезло. Хоть они меня и подстрелили, я добрался до своих. Всё рассказал. Но ребят мы так и не отбили. Эта территория была ещё под плотным контролем ВСУ. Я дальше воевал. Стал штурмом. Искал ребят. Как мог. С волонтёрами завёл дружбу. Вот один из них мне и подсказал, что наших будут менять скоро. Не соврал. Я у командира отпросился и побежал, полетел ребят встречать.
— Их не поменяли? — негромко спросил Петров.
— Поменяли. В плену их не лечили, конечно. Накачали обезболивающим и нашим отдали. Вот только… ребята и суток не протянули…
— Почему? — сердце Второго секретаря неожиданно сильно забилось, ладошки стали влажными. Он словно предчувствовал, что именно сейчас узнает что-то очень важное. Вот только что — он и представить не мог.

Убийца помрачнел лицом, из-за чего стал старше лет на десять.
— Нацики им перед обменом в зад залили по баллону строительной пены.

В комнате наступила тишина. Теперь не только кондиционер было слышно, но даже бешеное сердцебиение Калюжного, который вдруг всё понял. Он даже представить себе не мог, что такое в жизни бывает. А вот Петров даже глазом не моргнул.
— Ты узнал, кто это сделал?
— Да, — кивнул убийца. — Три урода: Гаманюк, Ковалёв и Прокопенко. Я пытался их найти, но без толку. Потом узнал, что Гаманюк на мину наступил и умер от потери крови. А вот Ковалёв и Прокопенко ещё полгода воевали. Пока к нашим росгвардейцам в плен не угодили. Я узнал об этом слишком поздно. Их уже обменяли. Один хороший человек подсказал, что они уехали в Польшу. Семьи свои забрали и уехали.
— А ты?

Убийца резко дёрнув прокованную к полу цепь с наручниками и провёл ладонями по губам.
— А меня после этого будто замкнуло. Ребята умерли в муках, даже обезбол не помогал, а эти живы-здоровы. Развлекаются. В общем, я бежал, дезертировал. Я де-зер-тир.

Настала очередь Калюжного спрашивать. К тому же Петров, кажется, был не против.
— Как ты их разыскал?
— Ещё один хороший человек помог, — невозмутимо ответил убийца. — Поляк. Правда, эти дебилы не особо и прятались. В журналах, газетах про них писали, на телевидение гадов приглашали. Снимки в инете мелькали, то с собачкой, то с голодным ребёнком из Сирии…

Убийца на время замолчал.
— Что дальше? — протолкнул ком в горле Второй секретарь.

Странно, но ему всё сложнее было мысленно называть Баева убийцей.
— Я полгода пытался их достать — и ничего. А тут узнал, что они получают польское гражданство и уезжают в США. В какой-то там военный лагерь в Техасе. И всё. Остальное вы знаете.

И всё-таки был вопрос, который Калюжный просто был обязан задать сидевшему перед ним человеку в тюремном костюме оранжевого цвета. Вот только Петров его опередил.
— Слушай, Лёша, ну, девок ты их убил — они тоже враги. Ладно, с натяжкой, но понимаю. Но родителей Ковалёва-то за что?
— За что? Потому что у всего есть цена.
— Какая цена, Лёша? Они тебе ничего плохого не сделали…

Баев снова надолго замолчал. Потом опять дёрнул цепь с наручниками и наклонился вперёд.
— У меня есть друг, школьный учитель… так вот, когда дети в школе плохо себя ведут, шалят, грубят даже, он утверждает, что виноваты не они. Просто детей так воспитали. Понимаете? ИХ ТАК ВОСПИТАЛИ. Эти родители воспитали мразь, измывавшуюся над ранеными, беспомощными ребятами. Ковалёв это всё придумал и снимал на камеру. Если вы думаете, мне их жалко… То ни капли.

Удовлетворил ответ Баева Петрова или нет, Калюжный так и не понял. Но вот что страшно — он вдруг понял, что его — да. Неожиданно эта мысль дипломатического работника взволновала. Жгла огнём в мозгу.
— Но д-детей-то ты не тронул? — пролепетал он, будто защищая Баева.
— Дети — другое, — сказал как отрезал тот. — У них есть ещё шанс стать нормальными людьми.

Петров же тем временем встал на ноги, сунул руки в карманы брюк и прошёлся вокруг стола раза три-четыре, о чём-то напряжённо думая.
— Ох и натворил ты. А домой не хочешь?
— Хочу вернуться, — непонятно ответил Баев.
— Куда?
— К ребятам. К тем, что ещё живы.
— Поляки тебя не отпустят, — помотал головой из стороны в сторону полковник.

В этом Петров был прав. Калюжный прекрасно знал, как местные могут вставлять палки в колёса даже в вопросах, вроде бы уже решённых на самых высших инстанциях. Чего уж говорить об их деле.
— У меня есть кое-что для вас, — Баев протянул руку вперёд, и на стол перед Петровым и Калюжным легла карта памяти из смартфона.

* * *

Из выпуска новостей TVP1, польского центрального телевидения:
«В польской прессе разразился сильнейший скандал. Выяснилось, что недавно убитые в Варшаве украинские беженцы Ковалёв и Прокопенко оказались бывшими солдатами националистических батальонов. Также в прессу утекли кадры съёмки, на которой они измываются над беспомощными русскими пленными. Прошу родителей убрать детей от экранов, так как эти кадры шокируют их. В связи с открывшимися обстоятельствами русский морпех Баев, отомстивший за своих товарищей, по личному распоряжению Дональда Туска передаётся русским дипломатам. За свои преступления он будет отбывать срок в российской тюрьме… Простите, у нас срочная новость. О боже! Кажется, при передаче русской стороне Баева на него совершено нападение. Он серьёзно ранен. Возможно, даже убит…»

* * *

Морпехи основательно, не торопясь, готовились к штурму. Кто-то, проверив снаряжение и оружие, негромко беседовал со священником отцом Николаем, кто-то писал сообщение близким в смартфоне, другие курили, развлекая себя анекдотами, некоторые слушали музыку в наушниках. Однако, как только на окраине города появился командир роты с позывным «Альбатрос», все начали подниматься со своих мест. Заместитель Альбатроса, Мичман, тем временем напялил на голову шлем с шевроном на липучке «Морская пехота — лифт в Ад» и проскандировал уже привычную перед штурмом кричалку.
— КТО У НАС ЧУДО-БОГАТЫРИ?!
— МЫ! — отвечали хором морпехи.
— КОГО ДО УСТРАЧКИ БОИТСЯ НАЦИСТ?!
— НАС! — разнеслось над развалинами.
— КТО ВЕРНЁТСЯ ДОМОЙ, ОБНИМЕТ ЖЕНУ, ДЕТЕЙ И ПОДАРИТ ЦВЕТЫ МАМЕ?! — орал Мичман, разбрасывая вокруг слюни.
— МЫ!
— КОГО ПОЗОВУТ ШТУРМОВАТЬ ОДЕССУ-МАМУ?!
— НАС! — дружно, с улыбками, гаркнули морпехи.

Ротный же, пройдя мимо раскрасневшихся, взбудораженных ребят, остановился рядом со спокойно сидящим на земле у разрушенной стены сероглазым мужчиной лет тридцати пяти. На правой щеке его ярким пятном выделялся свежий рубец. Тот давно уже был готов к бою. На коленях его лежал старенький потёртый ПКМ, за спиной висел АК-12, разгрузочный жилет на груди был забит запасными магазинами.
— Архитектор, готовь своих штрафников. Вы первыми идёте, — неожиданно тепло произнёс Альбатрос.
— Слушаюсь! — поднялся на ноги мужчина, заправляя под шлем выбившийся на висках седые волосы. — ПОДЪЁМ, БРОДЯГИ!
— Только это, — вдруг добавил ротный вслед. — Не вздумай мне там погибнуть... Приказ выжить! Понял?
— Есть выжить.

ГЛОССАРИЙ:
Kim jesteś? (польск.) — Ты кто такой?
Ми батьки Андрія! Чортів вбивця! (укр.) — Мы родители Андрея! Чёртов убийца!

Появился канал в телеграме там выкладывать рассказы буду рандомно всех приглашаю.

Страничка ВК здесь

Ссылка на литрес здесь

Канал на дзене здесь

Последние патроны из ленты ПКМ были истрачены на смуглокожего здоровяка в бронике, с шевроном на груди, изображающим жовто-блакитный флаг. Уронив М4 себе под ноги тот упал лицом в грязь, пару раз дёрнулся в предсмертных судорогах и замер. «Ага, как же, ты такой же украинец, как я — сенегалец. Каждой твари по паре здесь собрали», - подумал я, смахивая капельки пота со лба.

Разглядывая через вьющийся из раскаленного ствола пулемета дымок усыпанную трупами противника площадь, я с удовлетворением подумал, что благодаря мне ребята смогли отступить, забрать раненых. Я сам вызвался их прикрывать, получив ранение в бедро. Ничего, скоро они вернутся и отобьют эту улицу, этот квартал, этот город. Эту страну в конце концов…

Позади меня по лестницам пустого дома бухали тяжёлые шаги, бряцало оружие, раздавался отборный мат, но страшно мне не было. Мне было грустно от того, что не вернусь домой, от того, что не увижу то, что должен, обязан был увидеть. Я даже вздохнул, чего раньше за мной не наблюдалось.

Тем временем нацики уже почти ворвался в заброшенную, разграбленную квартиру, в которой я устроил себе огневую точку, а значит, время пришло. Стараясь не ступать на горевшую огнём и одновременно онемевшую ногу, я потянулся за лежащими рядом на подоконнике гранатами. Почему-то они мне показались тяжёлыми, тяжелее, чем были на самом деле. КЛАЦ! КЛАЦ! - я без сомнений вырвал чеку сначала из одной, а потом из другой Ф-1. Сразу четверо человек с автоматами, в грязном камуфляже, с лицами, искажёнными гримасами, бросаются ко мне, а тем временем в голове проносится целый калейдоскоп, мешанина, винегрет образов из прошлого…

«Наша квартира! НАША! Дорогой, мы ведь будем счастливы? Конечно, любимая; Спасибо за цветы! Спасибо тебе за дочку! Люблю тебя!; Что она сказала? - Кажется ПА-ПА. - А почему не мама? - Какая в сущности разница? - Разница есть!; Готово! Скворечник надёжно прибит. - И птички теперь будут там жить, да папа? - Обязательно будут, моя рыбка. А мы будем им туда крошки насыпать, семечки...; Вот, вечно ты ни о ком не думаешь, только о себе. — Как раз наоборот, я о дочери думаю. В разводе нам будет лучше. Она не должна видеть наши бесконечные ссоры. Мы подаём плохой пример. — Я буду во всём тебе помогать, Таня. Просто не сложилось. — ТЫ ИДИОТ! Пусть будет так; Пап! — Что, рыбка моя? — А почему вы с мамой больше не вместе? — Так бывает. У нас теперь у каждого своя жизнь. — А я? — А ты наша радость; Пап! — Что стряслось? Который час? — А можно я с тобой лягу? Мне не спится. — Конечно, можно. — А можно ты меня обнимешь? — Можно; Я боюсь! - Чего тут бояться? Согни ноги в коленях и опирайся на лыжные палки. - Хорошо. - Готова? Покатились! - Ааа!; Поздравляю с победой на олимпиаде. — Пап! Какие цветы! Ты такие только маме дарил! — Теперь буду дарить тебе, ты же взрослая, тебе скоро паспорт получать; Как я тебе? — Я это платье очень-очень хотела! Теперь девчонки все обзавидуются! — Ты у меня просто куколка, вся в маму; Болит, папа. — Ну ничего, я себе в детстве тоже ногу ломал. Два раза. Пройдёт, в следующий раз осторожнее будешь. Тебе что-нибудь принести? — Нет, мне бабушка уже всего ПОЛЕЗНОГО натащила. — А вкусного? — Ой, папа, мои любимые конфетки! Спасибо! Люблю тебя!; Дзинь! — А ты чего с чемоданом? — Я из дома ушла! — С чего вдруг? — Мама вышла замуж. — Ожидаемо. — Я не хочу больше с ними жить. — Проходи и успокойся. Мамин выбор нужно уважать. — С чего вдруг? Вот ты-то не женился. — Потому что дурак; Ты что, совсем сдурел?! Уйдёшь — убьют тебя, и с кем останется Светка? — С тобой останется. — Со мной?! Без родного отца! — Меня мобилизовали. Я не сам пошел. Надо. Убьют — дочь получит деньги. — ТЫ ДУРАК!; ПО ВАГОНАМ!!! — Пап, ты только скажи, что обязательно вернёшься? Хорошо? Обязательно-обязательно! - Ты моя рыбка… Я ещё планирую к тебе на выпускной в одиннадцатый класс прийти должен. — Обещаешь? — Я буду очень стараться, моя рыбка. Очень-очень. — Не старайся, папа! Обещай…»

Кажется, время перед взрывом растянулось в целую вечность. И вот я, будто в замедленном кино, вижу, как внутри гранаты распускается жёлтый цветок,корпус её ломается разбрасывая тяжёлые металлические осколки, пронзая, разрывая на части тела окруживших меня противников, моё тело, и за мгновение перед тем, как что-то подбрасывает меня вверх, с потрескивающей ледком, неожиданно ставшей холодной земли, и тянет в золотисто-белый тёплый туннель, я вижу что-то, что никогда не видел, да и не мог видеть раньше. Улыбка появляется на моих губах. Мне хорошо и покойно. Я счастлив. Доченька, какая ты у меня хорошая выросла, умная. Превратилась в прекрасную женщину. Каких замечательных ты мне внуков родила…

Появился канал в телеграме там выкладывать рассказы буду рандомно всех приглашаю.

Страничка ВК здесь

Ссылка на литрес здесь

Канал на дзене здесь

Худой, молодой ещё мужчина, с безжизненным взглядом синих глаз, напялив на себя каркас состоящий из металлических крыльев, хвоста и соединяющей конструкцию коробки передач, медленно (из-за тяжести) идёт к распахнутому настежь окну небоскрёба на сороковом этаже.

Белый пёс с обвисшими ушами пытается остановить человека, гавкает, закрывает ему дорогу, тянет за штанину, но тому всё нипочём.

- Гав! Барсик, скажи ему что не надо этого делать!

Сидящий на подоконнике рядом с блюдечком молока рыжий, зеленоглазый кот лениво смотрит на товарища:

- Как я ему это скажу? Мяу! Я кот, а он человек. Сам скажи!

- Я собака.

- Филя, ты глупый пёс.

- Я пр-росто ещё молодой. Он же сейчас пр-рыгнет!

- Бе-е-еда.

- Гав! Ты так говоришь будто тебе всё равно!

- Он не наша хозяйка, мяу. Нам вообще в эту Америку приезжать не надо было. Дома было лучше. У нас там, мяу, коммунизм, а тут капитализм бэ!

- Мне тоже дома нравилось. Выбегаешь во двор-р по травке побегать можно, коров попугать, за стрижами погоняться.

- Сметанка, молочко, воробушки... мяу. Угораздило же нашу хозяйку влюбиться в это инженера.

- Гав! Но он её любил!

- Любил-любил. Запер нас в этом чёртовом небоскрёбе среди бетона и асфальта.

Пёс подпрыгивает на месте:

- Гав! Барсик она тоже его любила.

- Да знаю я, знаю. Не суетесь.

- Гав! У Р-роберта после смерти хозяйки и малышки кр-рыша и поехала. Собирать что-то начал. Кр-рылья какие-то! Зачем!?

- Потому что идиот, мяу. Вот неужели он человек с высшим образованием, с тремя дипломами не понимает, что никакие крылья его в воздухе не удержат. Даже механические!

- Гав! А вдр-руг?

- Ну махнёт ими раз, другой, третий... всё равно упадёт.

- Гав! Согласен. Гав! А помнишь как мы ездили за гор-род хозяйка тогда была ещё бер-ремена! Мы бегали по травке, р-радовались. Я искупался в озере, ты съел мышь! Хорошо же было? Мы счастливо смеялись...

- Хорошо.

- Жалко его, Барсик! Жалко! Хозяйка его любила! Кроме нас у Р-роберта никого нет!

Кот не торопясь вылизывает шёрстку:

- ... мяу!

- Гав! Ну Барсик! Пр-ридумай что-нибудь он же прыгнет!

- Обязательно прыгнет!

- Гав! Барсик он уже на окне! Р-роберт на окне! Роберт не надо! ГАВ! ОН ПРЫГАЕТ!

Прыг! - мужчина взмахнув крыльями покидает квартиру.

Пёс в расстройстве кругами бегает по комнате перепрыгивая через недопитый бокал красного вина, смятые обрывки чертежей и схем, катушки с металлической проволокой, какие-то железячки, и горки шурупов и болтов:

- Гав-гав-гав! Гор-ре! Гор-ре!

Рыжий кот укоризненно смотрит на него зелёными глазами, еле-еле заметно мотает головой из стороны в сторону и вздыхает:

- Да не суетись ты, Филя. Успокойся. Я его за ногу верёвочкой привязал. Она крепкая. Лай погромче, чокнутая соседка пожарных вызовет, затащат. Он, конечно, идиот, но наш идиот...

Появился канал в телеграме там выкладывать рассказы буду рандомно всех приглашаю.

Страничка ВК здесь

Ссылка на литрес здесь

Канал на дзене здесь

Рыжие мокрые волосы выбивались из-под шлема девчонки с аккуратными короткими ноготками в тяжёлом броннике. С большим трудом сфокусировав зрение, на плече валькирии я разглядел шеврон на липучке с изображением красного креста. Вместе с небритым коренастым мужичком с покоцанным, видавшим виды АК за спиной она, пригибаясь, упорно тащила меня на самодельных волокушах куда-то сквозь высокую, высохшую, хрустевшую инеем траву и камыш, головки которого оледенели и смешно постукивали, касаясь друг друга. Блям-блям-блям-блям! В этих нехитрых, вроде бы, звуках мне даже слышалась какая-то мелодия. Мысль об этом вызвала улыбку на губах. Приехали. Кажется, я и правда умираю…

Умирал, и не то чтобы сильно расстраивался. Честно, скорее испытывал какое-то облегчение. К тому же совсем недавно я испытал нечто, что большая часть вас посчитала бы настоящей фантастикой. Можно сказать, что жизнь прожил не зря. Нет, ну а как вы назвали бы путешествие в прошлое, да ещё в далёкий 1941 год? Впрочем, не буду вас томить, давайте расскажу всё по порядку. История будет динамичной, может быть, местами рваной (потому что рассказываю, как умею, и ничего больше вступительного сочинения в универ на тему «Моральный выбор Раскольникова в романе Достоевского «Преступление и наказание» раньше не писал), но я думаю, вы меня простите, сделав скидку на моё состояние. Умру я, скорее всего, не от ран, а от кровопотери. Кхм… главное — не прерваться на самом интересном месте, а то я окочурюсь, а вы меня потом ругать из-за этого будете.

Потороплюсь. В общем, мне тридцать два, ни ребёнка, ни котёнка, родители, избаловавшие меня в детстве, пару лет назад умерли, нормальной работы нет, планов нет, мечты нет. Друзей? Что-то не припомню таких. В основном приятели, собутыльники. Хотя алкоголь я тоже не очень уважаю. Я и на СВО пошёл от скуки. Да, такой я гандон эгоистичный. Не из-за патриотизма, а потому что на гражданке делать нечего. Воюю второй год, вроде привык к местному колориту, сплю как убитый под канонаду и стрельбу, пару медалек даже за храбрость получил, коплю денежку… хрен знает на что коплю. Я не положительный персонаж. Ни капли. Почему это всё случилось со мной, даже представить не могу. Наверное, насмешка высших сил.

* * *

Поехали. Ещё вчера утром я проснулся в «Звёздном». Это такой пионерский лагерь, который мы отбили у местных нациков на прошлой неделе. Ну, то есть когда-то до войны это был нормальный пионерский лагерь (хотя у них тут скорее форменный гитлерюгенд), а потом его обустроили под военную часть.

Так вот, утром жру «дошик» с майонезом и сникерсом, а днём мы штурмуем какой-то переулок, в котором эти гады наш БТР сожгли и убили двоих смежников. Небольшой городок, скорее даже посёлок, а столько сил, чтобы его взять. Так как я пулемётчик, нашёл себе позицию под небольшим мостиком, соединяющим насыпь и две дороги, и принялся поливать из своего 6П41 «Печенег» короткими очередями окна допотопной советской трёхэтажки с надписью: «СЛАВА КПСС!!!», выложенной кирпичами, откуда РПГ-7 пальнуло. Не даю гадам высунуться, а ребята тем временем подбираются к противнику. Вот Каракатица и Ёж уже слева от подъезда позицию заняли, а Слесарь «эфки» с пояса снимает.

Чем весь этот заплёт закончился, я так и не узнал. Позади меня что-то брякнуло металлом, я вскочил на ноги, подхватил пулемёт, чтобы сменить позицию, и в этот момент раздался взрыв, буквально размазавший меня по стене с криво намалёванным интернациональным матерным словом из трёх букв.

* * *

Когда я очнулся, вокруг был не то туман, не то дымка какая-то. Хотя… доктор не исключил бы, что пелена была в глазах больного. Сразу встать на ноги не смог, постоял на коленях, блеванул дошиком и орешками, взглядом нашёл пулемёт с разбитой патронной коробкой (да, как так-то, только у Кастета новенькую выпросил?!), вытер кровь из носа, ушей, как мог, и по стеночке-по стеночке выбрался из-под моста.

Осмотрел себя, ощупал и понял, что легко отделался. Да, на груди словно гиппопотам потоптался и что-то застряло в нагрудной пластине броника, новый ботинок на правой ноге каши просит, контузия лёгкая, дезориентация… и всё. Даже странно. То ли граната была бракованная, то ли уже умер, но просто пока этого не понял. Шучу! Этот рассказ не о зомби.

Выстрелов было не слышно, видно, ребята уже с нациками справились. Только какого лешего меня бросили? Ладно-ладно, припомню им это. Кричу своим:

— Каракатица! Ёж! Слесарь! Какого хера вы…

И тут вижу, что вокруг всё изменилось. Я даже башкой помотал, отчего меня снова затошнило. Нет ни трёхэтажки с советским лозунгом и гранатомётчиками, ни асфальтированной дороги сразу за мостом направо, нет вдалеке группы брошенных зданий с выбитыми окнами и следами пожара. А самое главное — мост позади меня не железобетонный, а деревянный. Переброшенный через насыпь. И старее поповой собаки. Ребят тоже не было.

— Что за фигня? — почесал в затылке под шлемом я, и в этот момент что-то привлекло моё внимание. Что-то вдалеке, именно там, где раньше были брошенные дома.

Присмотревшись, я даже дышать перестал. Недолго думая, тут же вскарабкался на ветхий мост и начал изучать окрестности уже через оптический прицел пулемёта. И вижу — нет, не показалось. По дороге в мою сторону двигалась колонна гражданских в каком-то тряпье. Человек двести. В основном женщины и дети. Было ещё с десяток стариков, совсем дряхлых, им помогали идти молодые. Так вот, колонну эту сопровождали нацики. Натуральные! В шлемах времён Второй мировой войны, в кителях цвета feldgrau, поголовно вооружённые винтовками «Маузер 98k» и пистолетами-пулемётами МР-40. Справедливости ради нужно сказать, что последних была немного. Позади колонны ехал кабриолет в сопровождении парочки мотоциклов с пулемётчиками, в котором сидел худой офицер в фуражке с лаковым козырьком с Железным крестом на груди. Сюр какой-то!

Я сначала подумал, местные нацики куражатся, форму напялили, каски, маскарад устроили, издеваются (в принципе, эти клоуны на всё способны), но откуда у них столько раритетного оружия? Потом подумал — кино снимают? Это всё от контузии. Стас, какое нахер кино? Вокруг фронт, «птички», снайперы, минные поля. Операторов что-то тоже видно не было. Зато люди выглядели измождёнными, бледными и еле-еле шевелили ногами.

Я себя ущипнул. Раз-другой, третий. Больно, но наваждение не прошло. Каракатица, Ёж, Слесарь не появились, доктор в палате и крики медсестры: «Мы его теряем», — тоже. Мои волосы под шлемом встали дыбом, дырочка ануса предательски сжалась. Тогда я без затей впился зубами в кулак. До крови. И снова ничего. Тут ещё правая нога моя намокла. Посмотрев на неё через плечо, я увидел, что повреждённым ботинком лежу в небольшой лужице, и понял — не сплю. Такой реалистичной иллюзии, сна, просто быть не может.

«Да не может быть такого! Неужели я как какой-нибудь попаданец из дешёвых романчиков попал в прошлое?» — думал я, продолжая наблюдать за людьми и немцами, проходящими мимо и не замечавшими меня.

Что тут в 1941-1942 году было? Пылал Донбасс. Единственное, что помню. Чиж, пару месяцев назад подорвавшийся на мине, был местным, что-то такое рассказывал. Но я слушал невнимательно. Болван! В школе историю учить надо было, а не записки Таньке Ефимовой на уроках писать.

Колонна с людьми и охраной направлялась прямо в поле. В степь. Я сначала думал, они повернут и пойдут по разбитой грузовиками дороге, но нет, они как лемминги шли прямо в поле. От любопытства я на карачках последовал за ними по насыпи. Вскоре пришлось с неё слезть и красться параллельно колонне по влажной земле. Прямо при мне мальчишка лет восьми потерял сандалик (земля просто засосала его), оставшись босой на одну ногу.

Минут через двадцать мы упёрлись в ров, который копали мужчины и подростки. Их десятка четыре было. Такие же измождённые и бледные, как люди из колонны.

Худой немец вылез из машины, надел на свою плешивую голову фуражку и что-то крикнул охранявшим мужчин часовым. Те быстро заставили работников прекратить работу и бросить лопаты.

Какое-то время женщины и дети из колонны смотрели на своих мужчин. То, что они были знакомы, у меня лично никаких сомнений не возникало. Кто-то заплакал, другие немедленно подхватили, закричали дети, мужики бросились навстречу любимым, родным, и вот уже многоголосый хор, казалось, заполнил степь.

Нацистский офицер поморщился и, достав из кобуры на боку «Люгер», сделал два выстрела в воздух. Все замолчали, и солдаты прикладами винтовок и пинками согнали людей ко рву.

И тут я понял, что эти немцы из прошлого сейчас их просто расстреляют и в этот самый ров без затей покидают. Ууу, СУКИ! Ничего за восемьдесят лет не изменилось.

В общем, я даже не особо помню, как вскочил с земли и бросился искать позицию для стрельбы. Так, как я бежал тогда, я раньше никогда ещё не бегал. Слава богу, на глаза мне попался небольшой, покрытый короткой травкой холмик, с которого я и начал строчить короткими и длинными очередями из своего «Печенега». Строчил и думал: «Вдруг кто-то из людей, приговорённых к смерти, в будущем изобретёт лекарство против рака. Вернусь домой, а бабушка Дуся живая-здоровая. Скажет: «Стас, чего ж ты разгильдяй, весь в грязи по уши? А ещё прапорщик!». Не иначе, и это всё контузия.

Дострелялся я до железки. Лента в 250 патронов, угу. В общем, пулемётчик я неплохой, даже местами хороший. Враг был уничтожен, а я бросился к присевшим на землю и закрывшим головы руками людям. Кто-то прижимал к себе детей, подруг, жён. Малыши хныкали.

— Чего вы замерли? — заорал я. — Уходите, пока никто не приехал!

Люди изумлённо разглядывали меня, даже не думая двигаться с места. «Да чего они тупят?» — с раздражением сначала подумал я, а потом сообразил. Выгляжу я для них словно космонавт. Или словно враг. Недолго думая, я сорвал с плеча шеврон с забавной надписью: «Если не мы, то не мы» и вытащил из нагрудного кармана куртки новенький, недавно заказанный — красный прямоугольник Знамени Победы с серпом и молотом. Порвав плёнку зубами, я припечатал шеврон к плечу и показал его людям.

— Я свой! Спецотряд НКВД! Ясно? Надо уходить!

Уж не знаю, был ли в реале такой отряд, я же на истории с Танькой Ефимовой переписывался, но какое-никакое понимание в глазах людей я заметил.

Люди смотрели на меня с опаской и удивлением одновременно. Они смотрели, а где-то вдалеке затарахтел немецкий мотоцикл.

— ЗА МНОЙ! — заорал я и подхватил на руки первую попавшуюся русоволосую, курносую девчонку лет шести.

Смешная такая, в красном платье с двумя косичками. В одну был заплетён синий бантик, а в другую бинт. В кулачке девчонка что-то держала. Вот только что — разглядывать мне было некогда.

«Печенег» шлёпал по спине и ягодицам, а я бежал к насыпи от рычания мотоцикла. Люди сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее пошли за мной.

— Дядя, а вы кто? — по щёчкам малышки были рассыпаны веснушки.

— Я Стас. Я солдат.

— Дядя Стас, а вы наш солдат?

Неожиданно я почувствовал, что девчонка напряглась, сжалась в моих, и понял, что ей страшно.

— Конечно, ваш, — постарался добродушно улыбнуться я, ругая себя за чёрствость и тупость последними словами.

— Дядя Стас, а вы советский солдат?

— Советский.

— А форма почему такая странная? Я советских солдат видела, но таких никогда.

— А я особенный, — вспомнив своего командира роты, я как можно ласковее добавил: — Я Благининский.

— А! — наморщила лобик девчонка, будто что-то реально поняла.

Почти сразу я почувствовал, что отношение малышки ко мне изменилось, она расслабилась и даже обняла меня горячей рукой за плечо.

Все вместе мы добрались до насыпи и, найдя более-менее удобное место, начали подниматься по ней. Оставив девочку наверху, я спустился вниз и начал помогать женщинам и старикам. Задолбался, руки загудели, и начал командовать. Выстроил в линию сверху вниз мужчин и подростков, и тогда дело пошло. Девчонка с косичками во все глаза смотрела на меня и покрикивала на замешкавшихся, торопя их.

Мотоцикл с парочкой немцев, прыгая по ухабам, выкатился к насыпи как раз в тот момент, когда вверх поднимались последние люди.

— ЛОЖИСЬ! — заорал гражданским я, и, опустив руку в брезентовую сумку на правом боку, подцепил за самодельный крючок из проволоки ленту на 250 патронов. Затем привычно повернул рукоятку пулемёта влево, раскрыл крышку ствольной коробки, положил ленту на основание приёмника так, чтобы первый патрон закраиной дна гильзы зашёл за зацепы извлекателя, а лента не имела перекоса, закрыл крышку ствольной коробки, потянул за рукоятку перезаряжания затворную раму назад до отказа, поставив её на боевой взвод, с лязгом двинул рукоятку перезаряжания вперёд до отказа и, плюхнувшись на задницу, открыл огонь.

Немецкий пулемётчик в люльке из своего MG-34 успел сделать только один выстрел, прежде чем я засадил короткую очередь ему в грудь и шею. Водитель мотоцикла испуганно втянул голову в плечи и, убираясь восвояси, дал газу, продрифтовав по степи и нарисовав колёсами ровный полукруг.

Люди, распластавшиеся на земле, и те, что выглядывали из-за насыпи, облегчённо вздохнули, но я только нахмурился.

— Они вернутся, и не одни.

И снова, схватив девчонку в красном платьице и с косичками на руки, я бежал вперёд, задавая темп остальным. Куда — не знаю. Подальше от немцев. Я вдруг понял, что перестал удивляться своему положению. Великая Отечественная война, сорок первый год, прошлое? Ну и что? Бывает. Мне было некогда удивляться, охать, ахать, почему-то важно было спасти этих людей.

Вот только как бежать, если все устали, а старики вообще готовы были просто сесть на землю и умереть.

Машенька, так звали девочку, лопая «Сникерс» с миндалём, рассказала мне, что все бредущие за нами люди, и она в том числе, почти неделю сидели взаперти в бывших железнодорожных мастерских. Узловую станцию разбомбили, а мастерские остались. Именно там немцы устроили тюрьму для местных. Приехавший накануне важный офицер долго ругался на своих подчинённых, а утром все заключённые своим ходом отправились под конвоем в степь. Так же я узнал, что мама Машеньки погибла во время бомбёжки, а дедушка её живёт далеко… в Киеве. «Удивительно мужественный ребёнок», — думал я, и в глазу у меня что-то защипало. Тёплая щёчка девочки прильнула к моей небритой щеке, и, наверное, её даже кололо, но малышка ничего не говорила и прижималась ещё крепче.

Нагнали нас прямо во время переправы через новую насыпь. Только эта была старая и заросшая травой. Проводив взглядом уходящих людей, я лёг на землю и упёр приклад пулемёта в плечо. К нам по степи летело два мотоцикла, и, о радость… заполненный немцами до отказа грузовик.

Позади кашлянули, и я увидел Машеньку, теребившую край своего красного платьица.

— Немедленно уходи отсюда! — рыкнул я на девчонку. — Я их задержу!

— Я никуда не пойду, дядя Стас!

— В смысле не пойдёшь? — возмутился я.

— Я не хочу больше никого терять.

— Погибнешь!

— Мне всё равно.

— Ну нет! — поднявшись на ноги, я схватил в охапку девчонку и начал спускать её с другой стороны насыпи. — ТЫ не погибнешь! Война скоро закончится, и жить будете. Хорошо жить будете. Вы, главное, Сталина берегите, Хрущёва не слушайте и Горбачёва не выбирайте! Запомнила?

Машенька, удивлённо выпучив глаза, уставилась на меня и закивала. По щекам девчонки текли крупные слёзы.

— Дядя Стас, а когда закончится война?

— Девятого мая 1945 года, — сказал я, погладив её по голове. — Тьфу! Восьмого мая! Девятого праздник будете праздновать!

— А откуда вы это знаете? — еле-еле слышно, прикусив губу, спросила она.

— Потому что я из будущего, — присел на корточки перед Машей я. — Из 2025 года! Веришь?

В ответ она только кивнула острым подбородком. Обняв девчонку, я подтолкнул её к группе удаляющихся людей.

— Иди!

Машенька кивнула, вытерла кулачком слёзы, а когда разжала пальчики, я увидел в ладони деревянную матрёшку. Раскрыв её, она вытащила изнутри матрёшку поменьше, а ту, что больше, положила в мою руку.

— Дядя Стас, обещайте, что отдадите её мне… когда-нибудь потом.

— Обещаю! — соврал я, хватаясь за пучки травы на склоне насыпи и карабкаясь наверх.

Простая деревянная матрёшка заняла место в одном из нагрудных карманов моего разгрузочного жилета.

Что было дальше? — спросите вы. А дальше я стрелял. Стрелял как никогда, потому что никто из этих гадов не должен был последовать за спасёнными мною людьми и Машенькой. Да и про вакцину от рака я не забывал…

* * *

— ВОТ ЭТО НОМЕР! — открыв глаза, хрипло произнёс я, разглядывая белый потолок над головой и белую простынь на мне. Из левой руки моей торчала иголка с трубкой, тянущейся к капельнице.

Во рту было сухо, но в целом мертвецом я себя совсем не ощущал. За окном мимо промчался бронеавтомобиль «Тигр» со знаком «V» на двери. Это что же, значит, я не умер, да ещё и к себе вернулся?

— Вот это номер! — откашлявшись, зачем-то повторил я.

— Ты чуть не помер! — зарифмовав стишком, произнесли слева, и я увидел высокую симпатичную девушку с серыми глазами в белом медицинском халате, наброшенном на флисовый мультик. Между прочим, у неё были рыжие волосы и короткие аккуратные ноготки на пальчиках.

— Ты кто? — промямлил я. — То есть, кхм, простите… вы кто? — тут же исправился я.

— Стас, я Настя.

Вот и познакомились. Её имя мне ничего не говорило, зато я ясно вспомнил, как отстрелял из «Печенега» сначала 250 патронов, красиво положив немцев из грузовика, а затем короткую ленту в 100 штук. Пару раз в меня попало, но не смертельно: в левую ногу и в правое плечо. Когда БК закончился, врагов осталось максимум двое. Вот они, твари, меня гранатами-то и закидали. Я и сейчас чувствовал ту жгучую боль и слабость, стремительно потянувшую меня на дно тёмного, душного колодца беспамятства.

— Вы та девушка, что меня спасла? Огромное вам спасибо. А вы не видели матрёшку? — неожиданно сменил тему я, только сейчас сообразив, что лежу под простыней совсем голым. — Она была у меня в нагрудном кармане разгрузочного жилета…

Девушка, странно улыбнувшись, присела ко мне на кровать (тут я покраснел как помидор) и поставила на прикроватную тумбочку, рядом с гранёным стаканом дымящегося чая, мою матрёшку.

Прямо груз с плеч свалился. Фух! Слава богу, не потерял, не сломал.

И тут на тумбочку у кровати встала точно такая же матрёшка, но не моя, другая, поменьше.

Взяв обе игрушки, я раскрыл свою и вставил внутрь маленькую. Подходила идеально.

— Н-не понял, — поднял глаза на девушку я.

Та снова улыбнувшись положила горячую руку мне на плечо.

— Девочка, которую ты спас, Стас, была моей бабушкой.

— КЕМ? — я даже на кровати сел, сморщившись от боли.

— Осторожно! — вернула меня на место Настя. — Меньщиков Владимир Анатольевич тебя четыре часа собирал! Я сейчас тебе всё расскажу, мой путешественник во времени. Я ждала тебя больше двадцати лет.

От «мой путешественник во времени» мне стало на душе светло и хорошо. Хотя какой я нафиг путешественник? Путешественник знает куда идёт, а я обыкновенный потеряшка-заблудяшка. В руках оказался сладкий чай, и я с облегчением сделал пару обжигающих глотков. Вкусный, ммм! Повернув голову к тумбочке я увидел жёлтую коробочку с мужиком в чалме сидевшем на слоне. В чае я знаток. Хороший обожаю. Не такая упаковка как на Озоне. Никогда такую раньше не видел.

— Моя бабушка Мария Ивановна Подгорбунских — военный хирург, умерла в 2023 году. Все наши знакомые её считали странной, даже моя мама, её дочь. А всё из-за того, что бабушка всем рассказывала, что в детстве, в шесть лет, её спас солдат из будущего.

— Офигеть! — выдохнул я, снова прикладываясь к вкусному чаю. — А сколько ей было лет, когда она умерла?

— Почти восемьдесят девять.

Я ясно вспомнил курносую девчонку с косичками в красном платье. На моей щеке до сих пор осталось тепло её щёчки.

Настя же тем временем продолжила:

— Впрочем, смеялись над бабушкой недолго. Она первая предсказала день победы над немцами, сказала, что Горбачёв развалит СССР, а потом предсказала войну здесь. Мне было десять. Как-то мы с бабушкой смотрели телевизор, и там показывали выставку вооружения: наши солдаты, бронежилеты, шлемы. Бабуля что-то увидела там и так возбудилась. Мы с мамой её успокоить не могли. А на следующий день она рассказала мне про тебя, Стас. Рассказала, где я смогу тебя найти в 2025 году, велела мне идти учиться на врача и как только здесь начнётся война, начать тебя искать. Странно, но я ей сразу поверила.

— Но как ты меня нашла? — удивился я. — Здесь же уйма народу?

— Ты что, забыл? — звонко рассмеялась Настя, отчего у неё на щеках появились милые ямочки. — Ты же сказал моей бабушке, что не простой солдат, а…

— …а Благининский! — произнёс вместе с Настей вслух я.

— Мне надо было просто проверить всех командиров здесь в 2025 году. Это оказалось не так сложно, как ты думаешь. А потом — дело техники. Взяла лекарства на все случаи жизни, инструменты, приготовила волокуши, даже с местным бойцом договорилась, чтобы он провёл меня туда, где ты должен погибнуть. За эти три года на этой старой насыпи я побывала четыре раза. Один раз с нашими разведчиками, когда территория была ещё под контролем нацистов. Стас, бабушка велела передать, что благодарна тебе за спасение. И все выжившие тебе тоже благодарны. Слышишь?

От Настиных слов в глазах снова предательски защипало. Стыдясь этого, я снова открыл матрёшку и заглянул внутрь, будто опасаясь, что маленькая деревянная игрушка внутри исчезла, но нет, всё было на месте. «Отдал», — мысленно произнёс я, вспоминая шестилетку, прощавшуюся со мной у насыпи, сжал матрёшку в кулаке и поцеловал горячую руку моей спасительницы. Они были такие же горячие, как у Машеньки.

— Насть?

— Что? — молодая женщина придвинулась ко мне ещё ближе. От неё вкусно пахло духами, лимоном и какими-то лекарствами.

— Слушай… скажи, а лекарство от рака изобрели?

Появился канал в телеграме там выкладывать рассказы буду рандомно всех приглашаю.

Страничка ВК здесь

Ссылка на литрес здесь

Канал на дзене здесь