Серия «Рассказы»

Сегодня вашему вниманию грязный почти реализм. Осторожно, немного мата.

Пена жизни

Он стоял на берегу и смотрел, как грязно-белая пена застревает у него меж пальцев ног. Волны накатывали и отходили назад, забирая с собой частички его печали. «Море, поедем на море», — говорила она. «А что в итоге это ваше море? Грязная солёная лужа с зелёными разводами водорослей…» Он поклялся сам себе больше не ездить в туристические места. Пиво плескалось на дне бутылки, невыразимо тянуло покурить, но на этом пляже это было запрещено.

«Трясти своими дряблыми телесами для них норма, а добавить дряхлости телу посредством курения — видите ли перебор, странное ханжество», — мысли путались в змеиный клубок, агрессивный и ядовитый. «Зачем меня вообще понесло на нудистский пляж? Что за двадцать лет „взрослой“ жизни не насмотрелся на голое тело…» Он сам не мог объяснить, что он тут делает, почему не пошёл на другой пляж, почему не поехал с женой на экскурсию. Просто уже с утра настрой был — то ли утонуть, то ли утопиться. А сейчас, сейчас хотелось грёбаного ничего.

Он ещё раз обвёл взглядом пляж, с отвращением поморщился, допил пиво, размазав остатки пены по губам. Горькая отрыжка пробилась сквозь неровное дыхание на пути к мусорке. Песок обжигал стопы, как будто это была дорога — то ли в ад, то ли из него, всё это — вопрос восприятия и момента. Сюда он шёл, выбираясь из липкой атмосферы удушья от собственных мыслей. Отсюда он уходил, возвращаясь в плен алкоголя и тягучего ожидания наступления ночи.

— Мороженое, друг?

— Не надо, ад не мерзнет от еды, — вымученно попытался пошутить он в ответ на предложение уличного торговца. В них его всегда возмущало это панибратство. «Ну какой я тебе друг? Мудак ты курортный… Дерут с три шкуры с приезжих и ещё недовольны, что к ним вообще кто-то ездит». В потоке подобных мыслей он добрался до остановки автобуса. День подходил к концу, время было уже около шести вечера, молодёжь только шла на пляж, а он уже не относил себя к молодым, несмотря на заверения ВОЗ, что теперь «молодость» до сорока пяти лет.

Он задумался: зачем он вообще здесь? Жена смотрит «достопримечательности» — пыльные камни, не менее пыльные улицы, чахлые пальмы. А он с утра выпивает бутылку пива, то же самое делает по дороге на пляж, мочит ноги и с презрением смотрит на других отдыхающих порядка полутора часов, потом идёт обратно в номер. Смысл было платить деньги за поездку, если проводить время так? Он встал со скамейки и широкими шагами направился в сторону ближайшего бара. «Не напьюсь, так хоть посмотрю на другое быдло, не то что на пляже, а то, что коротает дня за бутылкой в тени».

Дверь в бар была старинной, по крайней мере с виду. Из-за неё раздавались звуки весёлого кутежа, звон бокалов или кружек, громкие разговоры, отдельные выкрики. Пахло прокисшим пивом, дешёвыми закусками, потом и рыбой — рыбный запах преследовал его везде. Он скривился, но толкнул дверь от себя («а пожарную безопасность нарушают, и тут взяточники…»), зашёл внутрь, с омерзением, присущим ему в последние несколько месяцев, огляделся и выбрал свободный стул у бара.

— Какое тут пиво можно пить без отвращения? — спросил он у бармена, изображая улыбку.

— Любое, если ты уже выпил водки, — бармен попытался подстроиться под его настроение, но улыбка бармена была куда более натуральной.

— Хорошо, давай тёмного, а не этой мочи, — он кивнул на соседей по барной стойке, то ли желая начать конфликт, то ли просто показать своё мнимое превосходство над окружающими.

— Закусить?

— Судя по запаху из вашего заведения — я не стал бы рисковать, — всё та же кривая ухмылка.

— Риск — благородное дело. Креветочки вот, на загляденье, — бармен не оставлял надежду растормошить нового клиента.

— Они не кошерные.

— А-а-а, так вы из этих? — улыбка бармена слегка потухла. — Из кошерного у нас шашлык куриный, например.

— Нет, спасибо, хватит и орешков.

Ему доставляло непонятное удовольствие ставить в тупик или отказываться от предложений надуманными или нет ограничениями. Он не был ни иудеем, ни мусульманином, даже христианином назвать его было сложно. Как он сам говорил — религия не всегда выбор, чаще всего это норма, навязанная средой и окружением. Пофилософствовать он любил, особенно если это причиняло дискомфорт окружающим.

— А вы что-то имеете против кошерного? Я не заметил на двери надпись «иудеям вход воспрещён»…

— Да ну что вы! Мы одинаково рады всем, просто по кухне не всегда есть возможность угодить каждому клиенту.

— А-а-а, а то я уж подумал, что вы имеете что-то против моего народа, — он наклонился вперёд, дыша своим месячным перегаром прямо в лицо бармену, — терпеть не могу фашистов.

— Я тоже, я тоже, — бармен немного отстранился, его улыбка теперь выглядела виноватой, — у меня у самого дед всю войну прошёл.

— Ладно, забудем, — он уставился в свой бокал.

Пиво было на удивление неплохим, горечь во рту скорее была от старого перегара, а это освежало и не оставляло неприятного послевкусия. Он сделал один глоток, второй, практически без перерыва осушил полстакана и, удовлетворённый, откинулся назад, оглядываясь по сторонам в поисках возможного собеседника. Так необходимая ему жертва нашлась в дальнем углу: там в одиночестве сидел интеллигентного вида молодой человек в очках, футболке с принтом Beatles и с цветными браслетиками на запястье. «Сраный хиппи», — мелькнуло у него в голове, — «как раз то, что надо». Он встал, покачнулся и направился к столу своей жертвы, не забыв махнуть бармену:

— Ещё пару бокалов за тот стол. Мне тёмного, а моему новому приятелю — светлого!

Бармен кивнул с осторожной улыбкой и посмотрел в направлении движения нашего героя с некоторым опасением.

«Хиппи» поднял взгляд и встретил его с добродушной улыбкой:

— Не комфортно сидеть у бара? Кондей мешает? Знакомая ситуация. Присаживайтесь. Меня зовут Никита.

Он покачнулся, сфокусировал взгляд на Никите, отрыгнул и ответил:

— Ну да, поддувает. Сяду с тобой, Валера, — он сознательно проигнорировал протянутую руку и резко сел напротив «хиппи». — Неплохо ты тут устроился, в углу: темно, не дует и нет никого. Избегаешь людей?

— Нет, просто отсюда лучший вид на весь бар, — простодушно ответил Никита.

— На что тут смотреть? Одно быдло, ничего выдающегося, — первая попытка вовлечь собеседника в конфликт.

— О-о-о, тут я готов поспорить, — Никита оживился и придвинулся к Валерию. — За день проходит не один выдающийся персонаж.

— Я тоже персонаж? Ты из этих, извращенцев что ли, вуайеристов?

— Нет-нет, я просто живу свою лучшую жизнь, то тут, то там, где теплее там и я. А вы да, интересный персонаж, безусловно.

Валера напрягся, силясь понять: стоит уже сейчас переходить в конфликтную фазу или подождать какого-то более конкретного заявления.

— И чем же?

— Как чем? Да всем. Один, достаточно пьяный, чтобы пофилософствовать, но недостаточно пьяный, чтобы заснуть на остановке. Достаточно запущенный внешний вид для приличного человека, но недостаточно опустившийся для алкоголика. Везде практически золотая середина. Зубы в хорошем состоянии, но вот запах изо рта… Взгляд проницательный, но периодически отупевший. Просто образчик для псевдоинтеллектуального повествования.

— Вот ты вроде нахамил мне, а вроде и нет, Никита. Я уже минуты полторы размышляю: здесь тебе в рожу дать или на улицу сначала вывести…

— Не будем горячиться. Мы же можем помочь друг другу.

— Чем же это? Если что, я не из этих, — кулак Валеры инстинктивно сжался.

— О нет, вы меня неправильно поняли, — рассмеялся «хиппи». — Я не имею никакого отношения к таким сообществам. Мы можем помочь друг другу увидеть изнанку жизни. По вашему лицу я вижу, что вас терзает. Вам надо выговориться, выплеснуть накипь, желчь, пену, если угодно так выразиться. А мне пригодится такой типаж для новой книги, например, если надумаю писать.

— И ты предлагаешь мне поиграть в психотерапию с тобой? — Валерий до сих пор не мог определиться со своим отношением к Никите и периодически продолжал сжимать то один, то другой кулак.

— Не поиграть, не в психотерапию. Скорее в исповедь. Я не собираюсь пытаться вас излечить, куда мне, — он поднял руки вверх, как бы сдаваясь. — Я могу помочь вам переосмыслить некоторые моменты вашей жизни путём их проживания повторно в процессе рассказа. Это может показаться бредом, но это рабочая схема.

— И какой план? («Всё равно ничего не теряю, кроме времени, а его у меня предостаточно», — мысли Валеры, как и многих других живущих на этом свете, не учитывают, что время — вторая величайшая ценность в жизни.)

— Мы можем остаться здесь, можем пройтись по пляжу. Говорят, шум моря успокаивает. Погода испортилась, но нам это на руку — меньше людей попадётся по пути.

Валера с сомнением посмотрел на Никиту, на свой бокал, потом опять на Никиту. Бармен тем временем уже принёс два бокала пива и странно посмотрел на Валеру:

— Сразу заплатите?

— Ты сомневаешься в моей платёжеспособности? — в голосе Валеры вновь появилась агрессия.

— Нет, просто таковы правила заведения, — улыбка бармена снова стала виноватой.

— А зачем спрашиваешь тогда, раз правила такие? — Валера сварливо ответил и полез в карман. Никита сделал движение рукой в сторону своего кошелька, лежавшего на столе, но Валера лишь мотнул головой: — Угощаю.

— Приятного вечера, — бармен удалился за стойку, оставив наших героев наедине.

Вокруг продолжала шуметь вечерняя публика, но в этом углу зала звуки как будто затихали и глохли, ударяясь о невидимую преграду.

— Пей! — Валера кивнул на бокал светлого.

— Я думаю, не стоит, — Никита дружелюбно улыбался.

— А я говорю — пей! Иначе разговор не склеится у нас. Голодный трезвого… тьфу, трезвый пьяного не разумеет.

— Боюсь, мне вас не догнать.

— Опять хамишь?

— Даже не пытался. Констатирую факт, — улыбка Никиты стала ещё шире.

— Ну, как знаешь. А я сначала выпью. Не смогу я душу изливать почти трезвым…

Следующие десять минут прошли в обоюдном молчании, лишь изредка прерываемом звуками шумных глотков Валеры — так, как будто мудрец Агастья вновь решил опустошить океан и «обнажить» демонов.

— Ты вообще не пьёшь? — Валера подозрительно посмотрел на Никиту.

— Сто процентов людей, употреблявших алкоголь, умерли.

— Так и про воду можно сказать то же самое.

— Верно подмечено, но я предпочитаю не рисковать.

— Зря. Где истина, ты же помнишь?

— В правде?

— В вине.

— В чьей?

— Скорее в каком. Я предпочитаю белое полусухое, — Валера с громким стуком поставил пустой бокал на стол, шумно рыгнул и с довольным видом откинулся назад.

Первый раз за вечер выражение лица Никиты изменилось: вместо постоянной улыбки промелькнула брезгливость, но буквально на какие-то миллисекунды, тут же вновь появилась полуулыбка. Он аккуратным движением руки смахнул со стола невидимые крошки от несуществующей закуски и спросил:

— Идём?

— Теперь можно и идти.

Они синхронно встали: тяжело и слегка покачиваясь — Валера, и прыгуче, как кот, готовящийся к прыжку — Никита. Оба направились к двери. Их движение напоминало проход лёгкого катера вслед за ледоколом: Валера шёл шумно, отодвигая и предметы, и людей, оказывавшихся у него на пути; Никита легко скользил по залу за провожатым.

Выйдя на улицу, Валера поморщился:

— Солнце тело моё жгло, ветер волосы трепал, но я смысла жизни так и не узнал, — пропел он скрипучим неприятным голосом.

— Это можно считать началом рассказа о себе?

— Считай как хочешь, хоть что дважды два — это пять, — поморщился Валера и неопределённо кивнул в сторону пляжа. — Мы же туда идём?

— Верно, — Никита тоже слегка поморщился, но он сделал это скорее от пронизывающего ветра, — как раз праздная публика уже разошлась, никто нам не помешает.

Остаток пути до береговой линии они проделали в тишине, изредка прерываемой редкими каплями дождя.

— А когда проходит сильный дождь, душа очищается…

— Это что-то из христианских практик? — Валера усмехнулся. — Тогда это не про здесь и сейчас. Эти капли и душу котёнка не очистят от греха обоссанного тапка.

— Во время дождя не видно слёз.

— Мы же вроде говорили о том, что я буду изливать душу, а не ты сыпать цитатами из ванильных пабликов, не так ли?

— Да, да, я что-то отвлёкся. Душа поэта, знаете ли…

— Вот и помолчи ещё немного, а то я передумаю.

— Всё, молчу, молчу.

Когда они дошли до пляжа, там действительно было практически пусто: любителей искупаться в сумерках сегодня спугнула вероятность дождя и наличие северного ветра. Они пошли вдоль линии прибоя, распугивая редких чаек и наслаждаясь тишиной. Минут через пять Валера не выдержал:

— И что ты от меня ждёшь? Родился, вырос, учился, женился, умер, на похоронах сказали «какой был человек»?

— Я не жду ничего. Твой рассказ — это твой рассказ. Любое вмешательство с моей стороны исказит картину. Ты сам решаешь, что важно, а что нет. Может быть, смерть твоей собаки в шестилетнем возрасте для тебя более значимое событие, чем смерть двоюродного брата в твои двадцать. Откуда мне знать, что тебя привело таким, какой ты есть, в эту точку времени и пространства.

— Ну да, какая-то логика в твоих словах есть… Я не знаю, с чего начать…

— Я тем более.

— Дааа, помощник из тебя так себе.

— Задай себе вопрос — когда ты в первый раз почувствовал себя ненужным.

— А кто тебе сказал, что во мне было это чувство?

— Если бы его не было - ты бы не встретил меня.

— Бред, вероятность встречи с тобой 50/50, или встречу или нет.

— Думай как хочешь, давай вернемся к основной теме.

— Знаешь, меня в детстве преследовал странный сон, такой странный, что я до сих пор его помню, хотя может это был и не сон. Я лежу в кроватке, мне определенно всего несколько месяцев, я даже головку поднять не могу. Надо мною склоняются два человека, я интуитивно понимаю, что это мама и папа. Потом они ссорятся, и папа уходит. И вот во мне что-то обрывается каждый раз, когда я вижу этот сон. При том что в жизни то такой картины вероятно и не было, отец ни разу не приходил на меня посмотреть... Это как ощущение потери того, чего у тебя никогда и не было. Не знаю, как это объяснить.

— Никак, просто продолжай.

— Потом какие-то смутные обрывки, один щенок, второй, оба умерли ещё маленькими, хотя, может и не умерли, а мать их отдала, пожалев о своем решении завести собаку в нашей маленькой комнатушке, ведь мертвыми я их не видел. Знаешь, это странное чувство, когда с возрастом начинаешь воспринимать вещи иначе.

Никита понимающе кивнул, и Валера продолжил:

— В детстве я был абсолютно уверен, что они умерли от чумки, мне так сказали и у меня не было повода сомневаться. И это стало прекрасным аргументом для того, чтобы не заводить ещё собак. Чтобы не переживать эту горечь потери ещё раз и ещё. Я лет восемь после этого вообще не заикался даже о домашних животных. Те ситуации стали для меня хорошей прививкой от такого желания. Сейчас я думаю, что это был вполне себе план, взять щенка, отдать его через некоторое время кому-то другому, заявить мне что он умер от болезни и, тем самым отбить у меня желание заводить собаку. И я даже могу понять это решение матери, понять, но не принять.

Никита шел молча, только изредка кивая головой в знак согласия. Валера разгорячился:

— Оно ведь как, обмануть ребенка не сложно. Я верил всему что она мне говорила. А теперь приходят сомнения, нет, не сомнения. Уверенность что всё было не так. И это грызет меня изнутри. Я не понимаю кому мне теперь верить. Если нельзя верить самому близкому человеку, то кому...

Они остановились, ветер бил в лицо, сумерки сгущались, а вода стала заметно прохладнее. Море накатывало на их стопы, разбиваясь об них и возвращаясь назад, унося с собой песок и ощущение тяжести в ногах.

— В садике было по-разному, - внезапно сменил вектор повествования Валера, — меня не обижали, не было конфликтов каких-то, у меня даже была подружка, к которой мы с мамой ходили в гости, — Валера усмехнулся, — интересно было бы посмотреть на неё сейчас.

— Зачем? — Во взгляде Никиты было искреннее непонимание.

— А и правда… Но не об этом сейчас. До средней ступени школы я не осознавал, что чем-то отличаюсь от других детей, пока в школе не услышал первый раз это слово - безотцовщина. Оно было сказано мне с таким пренебрежением, я бы даже сказал презрением. Нет, меня этим фактом не долго тыкали лицом в грязь, были более доступные для травли персонажи. Но это тоже занозой засело во мне, как можно обвинять человека в том, на что он не в состоянии повлиять. Не просто обвинять, а практически презирать...

Никита брезгливо поморщился как будто увидел труп бомжа на теплотрассе.

— Это как глумиться над глухотой того, кто родился глухим. Не зря говорят, что дети злы. Нет, я не хочу сказать, что они все злы или особенно злы в этом возрасте. Просто мудаки малолетние, невоспитанные, родители на них хер забили, вот они и озлобились.

Никита приоткрыл рот, то ли от удивления, то ли собираясь что-то спросить, но Валеру уже было не остановить, плотину прорвало.

— Я ж не только этикетки на пивных бутылках читаю, одно время я увлекался психологией. Даже учился на психолога. Хотел быть хирургом, в мед не поступил, пошел на психолога, там и почерпнул по верхам всякого. Почему по верхам? Не всё было интересно, такой Шерлок на минималках, что интересно – читал с упоением, что неинтересно – проходил мимо. Но я резко ушел куда-то, вернемся немного назад, в школу. Начальная школа – вот где рай, мы не отличались друг от друга, никакой травли ни по социальным признакам, ни по каким-то ещё. Роль педагога тоже безусловно немаловажна в этом. Наша была молодец. А в воспиталку в саду я вообще влюблен был одно время, но, я думаю, я не один такой был, хороша была, ух. Сейчас то ей лет шестьдесят, уже вряд ли бы вызвала такой отклик, но я опять отвлекся.

Хуже всё стало именно в средней ступени, в нашей параллели оказались ещё разного рода дебилы, которые в четвертом классе учились, а потому на год старше нас были и физически покрепче, чего не скажешь об их интеллектуальных способностях. У нас в четвертый отправляли тех, кто не сильно успевал по программе. Тут и начались доёбы, издевательства… Я всегда был скорее умный, чем физически крепкий, так что мне доставалось тоже.

А отсутствие отца…— Валера икнул, — примера мужика то не было. Я был обречен на пиздюли, можно и так сказать. Что до остального, тут и расслоение по степени доходов родителей пошло в ход. Некоторые мои одноклассники не сказать, что были дюже умными, но на оригинальное обзывательство их фантазии хватило. Знаешь, что удумали, паршивцы мелкие?

Никита отрицательно помотал головой.

— СОМЖ, по аналогии с БОМЖ, только с определенным местом жительства, типа только это от БОМЖа меня и отличало. Угар. Сейчас, конечно, я им плюсую за фантазию, а тогда обидно было до слез. Это ж опять та ситуация, в которой от меня не зависело ничего и повлиять я на неё не мог никак, а это вдвойне обиднее. Самое время было увлечься чем-то запрещенным или просто бухлом и катиться под откос. Но я терпел, плакал после того как били, но уже в одиночестве, не столько от боли, сколько от обиды. Копил в себе ненависть и злобу и в тоже время бегал на трубы подкармливать щенков от бродячей собаки. Один раз мы даже их «изъяли» у мамашки, когда та, вероятно, на промысел по добыванию еды ушла, и пошли по району пристраивать, просто звонили во все квартиры подряд предлагали, на улице прохожим, пару вроде даже пристроили, ещё пару вернули назад, — Валера отрыгнул, остановился, продышался и продолжил, — это я к тому, что в маньяки я не собирался.

— Хооотя, траву поджигать мне нравилось, это ощущение власти нал стихией, подчинение огня, что-то первобытное, из глубин подсознания… — Валера задумчиво посмотрел на линию горизонта, практически невидимую уже в темноте.

Они вновь продолжили движение вдоль линии прибоя, Валера зашел в воду чуть глубже и шел медленнее, морщился от прохлады, а Никита казалось парил над песком, не оставляя за собой следов.

— Школа, школа, я не скучаю… Дальше было лучше, универ, я ж там по сути с чистого листа начал. Никакого шлейфа неудач и придирок. Хотя, кого я обманываю, неуверенность в себе осталась со мной надолго, из-за неё я раз за разом рушил свои отношения по принципу «не достоин я такой девушки», где-то даже не подходил, где-то обрывал связь, как только всё начинало казаться слишком серьезным. Ты-то как, хлюпик? Что у тебя с дамами? — Валера покосился на парящего Никиту. Тот как будто опустился на землю в раз и с уверенной улыбкой ответил:

— У меня всё хорошо, вторые отношения в жизни привели к браку.

— И это хорошо? Ты ж даже не нагулялся совсем… Никит, тебе башку лечить надо.

— Нет, просто у меня не было травмирующих эпизодов в детстве, и моя уверенность в себе никуда не исчезала с самого детского сада. Я не ищу сомнительных связей лишь бы доказать самому себе и нескольким собутыльникам что я «ого-го какой самец».

— Ты прям вот нарываешься на удар по морде, — кулаки снова сжались, Валера напрягся.

— Правда всегда болезненна, ты в глубине души понимал на что идешь, когда мы вышли из бара.

— И всё-таки я тебе всеку сегодня, — гнев отступил, оставив вместо себя раздражение и неприятный привкус во рту. Ветер всё так же бил по лицу, размазывая капли по небритым щекам.

— Сегодня уже не успеешь, — Никита вновь улыбнулся и показал на часы, — без минуты двенадцать.

— И улыбка меня твоя бесит.

— Вероятно потому что ты отвык искренне улыбаться…

— Я искренне улыбался первые пару месяцев отношений с женой, с первой женой.

— А потом?

— А потом я лажал, испугался, ведь «брак — это навсегда», я с ней расстался, ушел в загул.

— И она тебя приняла назад?

— Ну как приняла, мы просто сошлись, я вытащил её из травмирующих отношений и затащил в почти такие же, — горькая усмешка исказила его черты.

— И?

— И ни хера, естественно всё закончилось хреново, а ты как думал, розовые пони, внуки, старость на лавочке вместе? Ты невнимательно слушаешь, друг. Я же сказал — «с первой женой». И да, никогда не играй в Бэтмена, «спасешь» её от одного, потом другой «спасет» от тебя.

— Развелись?

— Гений, мля… Конечно, потом я ещё некоторое время приходил в себя и самоутверждался с помощью одноразового секса.

— Помогало?

— Ага, прям как водка при депрессии. Но иллюзию создает. Успешно.

— А пойдем на тот причал? — Никита вдруг перевел тему и показал на видневшийся поблизости выдающийся в море метров на тридцать деревянный причал.

— На кой ляд? Там же дует ещё сильнее.

— У нас такая прогулка, что кто-то один из нас должен сделать решительный шаг.

— Смутно понимаю, к чему ты ведешь, сомнительно, но кто я такой чтобы спорить с первым встречным, — Валера как-то безнадежно махнул рукой.

Валера вышел на песок и побрел чуть быстрее, Никита же наоборот зашел по щиколотку в воду и «поплыл» вдоль берега, бесшумно и плавно.

— Я сдувал пену с пива, сливки с девок и дым с глаз, — Валера вернулся к монологу, — дул, дул, и по ходу продул, — опять невеселый смешок.

— Но ты же женат, денег приехать на море хватило…

— Да что ты как эти ванильные принцессы, «море, море», на кой хер оно мне сдалось, ваше море? Соленая лужа грязная, — Валера со злостью принялся пинать воду.

— Вот на хера ты меня заставляешь Ксеркса косплеить?!

— Так не косплей.

Злоба вновь куда-то ушла, как отхлынувшая волна, забирая с собой вспененные эмоции. Песок неприятно холодил ноги.

— А денег на отпуск не надо так уж много, если ты в меру жадный, то есть экономный, — в этот раз усмешка была какой-то саркастичной.

— И всё же, ты не похож на совсем уж несчастного человека.

— А тебе не кажется, что несчастные люди не производят вид таких уж несчастных ровно до того момента, как не самоубьются или умрут от инфаркта?

— Может и так.

— Не может, а так и есть.

— Давай залезай, — Никита руки не подал, а сам уже каким-то образом уже очутился на причале.

— Вот ты, уф, думаешь Честер Беннингтон, например, выглядел сильно несчастным за день до? — Валера выдохнул, смахнул с лица пот и остатки капель дождя.

— Возможно.

В полнейшей тишине они прошли до самого конца и остановились.

— Шагнешь? — Никита посторонился, пропуская Валеру вперед.

— Да что-то как-то не хочется.

— Ты ж всю дорогу ныл, разве нет?

— Я не ныл, я делился, ты сам сказал – «интересный типаж, тюда-сюда».

— Так поделился, всё не так, всё не то, страдалец.

— Пошел на хер, кто ты вообще такой чтобы учить меня жизни?!

— А ты ещё не понял?

— Мудак ты какой-то, непьющий, счастливо женат, живешь «свою лучшую жизнь», хер с горы счастливой жизни, срущий радугой!

— Не совсем верно, но общий посыл мне нравится, особенно про радугу, — Никита улыбался во весь рот, — и так, один из нас шагнет с причала, может всё-таки ты?

— Я не помню, чтобы подписывался на такую херню, выходя с тобой из бара.

— Так убеди меня, что шагнуть надо мне.

— Легче легко, ты ж, мля, не существуешь, ты — это я без детских и подростковых травм, тебе не на что свалить свои неудачи, ты просто существуешь в вакууме, как тот сферический конь. А раз тебя нет – ты и не умрешь, сигай в воду, я посмотрю на пузырьки!

— Ну хоть что-то ты понял… Да, я — это ты без травм, пишу, не пью и счастлив. У тебя были оправдания, а вот уверенности в себе не хватало, — Никита с легкостью запрыгнул на перила, — здесь и пены нет… Шагни и всё.

— Ну уж нет…

Никита посмотрел на Валеру с легкой грустью:

— Там лучше, тихо и спокойно, никакой жены, ни бывшей, ни нынешней.

— Я останусь, жить то хочется ещё, а вот ты бы валил, достаточно мне и такого просвещения.

В этот момент Никита сделал шаг вперед и исчез в сумерках, или упал в воду. Исчез.

— Блять, даже альтер-эго ушло от моего нытья… Может антидепрессанты – не такая уж плохая идея…

Сегодня вашему вниманию маленький комедийный хоррор. Мне всегда казались эти слова удивительно схожими и рассказ родился сам собой. Традиционно иллюстрация qwen, текст мой.

Чупакабра Козодоевна

В сельском поселении Козожопинск, официально имевшем статус территории опережающего отрицательного роста населения, и фактически державшемся на трех китах — самогоне, русском разговорном диалекте (аж с фил фака областного центра приезжали записывать) и бесконечных проверках из района (на этом теплилась жизнь единственной гостиницы на ближайшие сто пятьдесят километров), жизнь текла размеренно. Особенно когда те самые козы не жопу показывали, а рекордные надои. Пока на выселках, в избе, выменянной на снегоход, не поселился Ярополк.

Нельзя казать что Ярополк был плохим человеком. В миру — бывший сисадмин из ближнего замкадья, переживший экзистенциальный кризис, выгорание и активное участие в трех эзотерических Telegram-каналах. В Козожопинск он прибыл в тактическом плаще-макинтоше (купленном в армейском магазине со скидкой 40%), с саквояжем, полным странных склянок, и с твердым намерением сделать какое-либо открытие и вписать себя в историю этого края. Местные сразу невзлюбили его за то, что он не пил с ними самогон, каждый раз здоровался при встрече и покупал у местных исключительно молочные продукты.

«Кто не курит и не пьет, тот наверняка какой-нибудь урод», — шептались местные между собой.

А тут ещё как назло, начала пропадать скотина домашняя и в местных новостях появился репортаж на животрепещущую тему: «КРС или МРС – кто-то в поле, кто-то в лес?».

Сперва пропадать стали козы. Надо признать, что эти то пропадали не от мистики какой, а от банальной оптимизации: председатель колхоза еще весной продал сетку-рабицу от загона на металлолом, чтобы закрыть квартальный отчет по переработке вторичных материалов. Но признать эту схему прилюдно было никак нельзя, поэтому народу, обладающему богатым мифологическим мышлением, быстро подкинута идея козла отпущения была. Точнее, козодоя. А председатель с радостью её подхватил.

— Это приезжий! — заявила баба Зина, глава местного комитета по сплетням и нравственности. — Я видела, как он на Люську смотрел! Глаз у него дурной, а плащ — это чтобы незаметно их проносить мимо нас! Мало ему уже молока стало! Он их высасывает досуха!

— Точно, точно! Нормальные мужики в плащах не ходют! Тут одно из двух – али гомосек какой, прости господи, али кровосос! — Председатель Василий Петрович поддержал Зинаиду, не смотря на идеологические разногласия по другим вопросам, например, стоит ли пить по пятницам или начинать уже в четверг.

Толпа, вооруженная активной гражданской позицией и всякой утварью, вышибла дверь в хату Ярополка. Тот сидел в позе лотоса, чистил катану (наверняка поддельную, ибо купленную у бурята на рынке) и слушал подкаст про рептилоидов.

— Вяжи кровопийцу! — скомандовал Сенька-тракторист, и Ярополка, не успевшего применить прием «Палец смерти», скрутили и, под довольное улюлюканье толпы и звуки открываемых бутылок, доставили к участковому Сёменычу.

Сёменыч, человек, чья форма держалась исключительно на силе внушения и внушительной харизме (так он ласково именовал своё пузцо), тяжело вздохнул. Арестовывать ему не хотелось никого, тем более что единственная камера для задержанных была уже занята стратегическим запасом тушенки, но и из рай центра нет-нет, а требовали повысить показатели раскрываемости резонансных преступлений в аграрном секторе.

— Статья: «Незаконное уничтожение МРС в особо крупных размерах», — пробубнил Сёменыч, закрывая Ярополка в кутузке, которая пахла тушенкой и потом. — Сиди. Не вздумай ничего жрать, это на новый год! Завтра приедут из рай центра, им тебя сдам. В туалет не ходить, спать стоя, чихать не сметь!

Но ночью беда вновь пришла в многострадальное село. На этот раз пропал племенной бык Иннокентий — гордость района и обладатель грамоты «За выдающиеся успехи в увеличении и преумножении».

На утро у отделения организовался стихийный митинг.

— Сёменыч! Выпускай кровососа! — кричала баба Зина. — Пока он у тебя в камере храпел, Кешу увели! Это не он, это черти евоные, пущай теперь он их и ловит!

Сёменыч, осознав, что премия ускользает сквозь пальцы, как та стопка, которую он уронил от криков перед участком, решил возглавить поиски нечистой силы. Он освободил Ярополка и вместе с народным ополчением пошел проводить оперативно-следственные мероприятия, а именно поиск предметов ритуального назначения в избе единственного подозреваемого.

В сундуке под кроватью обнаружился настоящий арсенал охотника на демонов:

1. Осиновые колья. (Как выяснилось, это были просто ножки от табуретов, которые Ярополк «позаимствовал» из местного ДК, пока там меняли мебель).

2. Пистолет с серебряными пулями. (Пули были отлиты из бабушкиного набора ложек, единственного, что досталось Ярику по завещанию).

3. Пузатый флакон с прозрачной жидкостью и этикеткой «Святая вода. Иордан. Освящено батюшкой по лицензии выданной священным синодом города Петра в 1654 году».

— Тьфу ты, Винчестер недоделанный! — Скривился председатель, потянувшись к флакону.

— Не трожь, нечестивец! — драматично вскричал Ярополк, вырывая склянку. — Это артефакт! Я — независимый крипто-экзорцист и охотник на нечисть! Третий месяц веду стрим, выслеживая Козожопиского Зверя! Вы, невежды, своими вилами мне настройки тонкого прибора сбили! — Он в отчаянии заламывал руки, показывая на какой-то странный гибрид компаса с пылесосом.

— Это что такое? — Баба Фёкла едва успела поймать вставную челюсть, уже направившуюся прямиком на пол.

— Как так третий месяц? — Подозрительно нахмурился Василий Петрович, — наши то козы — вот только на днях стали пропадать…

— Ваши да, а у соседей в Козодоево — как раз три месяца назад.

Народ замер, с открытыми ртами они переводили взгляды с Ярополка на председателя и обратно. Слово «стрим» звучало магически, а «экзорцист» вызывало уважение, сродни званию «заслуженный агроном».

— Так ты, значит, по нашу душу приехал? Помогать то бишь? — Уточнил председатель колхоза, поправляя фуражку.

— И я помогу! — пафосно заявил Ярополк. — Сегодня ночью идем в Темный Лог. Я выманю тварь на приманку!

Вечером вооруженная до зубов, а кто-то и зубами (Матвевна купила себе новый протез, металокерамика, «блестит что твое золото и кости перекусывать можно») толпа двинулась в лес. Шествие напоминало крестный ход, только объединенный с маршем алкоголиков и охотников. Ярополк шел впереди, держа наготове обрез двустволки, заряженный крупной каменной солью (серебряные пули он решил беречь для финального босса). Позади него шли Матвевна и Зинаида с крестами, а уже их прикрывали Василий Петрович и Семёныч с охотничьими ружьями.

В кустах справа раздался жуткий треск, сопение и нечеловеческий стон.

— Берегись! Свет истинной веры развеет тьму! — заорал Ярополк, вскинул ружье и выстрелил в темноту.

Раздался вопль, от которого с елей посыпались шишки:

— Мать твою! За что!? Уж и в кусты отойти нельзя!

Из темноты, придерживая камуфляжные штаны чуть выше колен, вывалился Сенька-тракторист.

— Ты чего стреляешь, псих?! У меня теперь не задница, а готовый к маринованию филей!

— Ну так то соль и есть! — возмутился Ярополк, перезаряжая ствол. — Не будешь честных людей пугать звуками такими! Солька как раз хорошо помогает от лешего, от порчи и от идиотов, которые продукты сочетать не умеют! А будешь шуметь — ещё и перцем шмальну!

Поход продолжился после непродолжительной экзекуции над трактористом-засранцем. Сенька шел, тихо ругаясь и периодически прикладывая прохладное топорище к пятой точке. Вскоре над головой раздалось хлопанье, и в лунном свете мелькнула гигантская тень.

— Птеродактиль! Или дрон какой! — заверещала баба Зина.

Ярополк среагировал как настоящий профессионал. Он выхватил флакон со святой иорданской водой и с криком «Экспеллиармус!» швырнул его прямо в «летучую мышь».

Раздался хруст веток, глухой удар, шипение и отборный, многоярусный мат.

Священная влага окатила с ног до головы председателя колхоза, который, оказывается, к тому моменту шел позади всех и тихо пил из фляжки «Хеннесси» (на самом деле — тройной перегон самогона, настоянный на скорлупе грецкого ореха для цвета).

— Ярополк, ты охренел?! — взвыл председатель, отплевываясь и вытирая лицо рукавом, потирая ушибленную голову. — Ты мне элитный алкоголь разбавил освященной жидкостью?! Я теперь что, и в церковь ходить должен?! Может мне ещё и пить бросить?!

— Извините, — невозмутимо ответил охотник, поднимая и пряча пустой флакон. — Рефлекс. Зато теперь вы чисты перед господом нашим, ну может и перед налоговой заодно.

Наконец, они вышли к заброшенному зернохранилищу. Оттуда несло сыростью, запахом протухшего мяса и ещё звериным. Из темноты доносилось страшное, леденящее душу чавканье.

Ярополк молча зарядил двустволку теми самыми серебряными ложками. Мужики подняли вилы, Баба Зина начала читать «Отче наш» вперемешку с латынью из какого-то сериала про Папу Римского.

— Выходи, демон! — крикнул Ярополк, включая на телефоне фонарик, — пришел час расплаты!

Из темноты, тяжело переваливаясь, вышло ОНО.

Толпа ахнула. Это была медведица. Но выглядела она так, будто прошла через все круги ада и очередь в отделение по миграции. Шерсть местами вылезла клоками от жесточайшей чесотки, на шее болтался сломанный GPS-ошейник от какого-то гранта, а сама она была худющая, что ребра торчали. В зубах она держала кусок забора от коровника, которым, видимо, собиралась обороняться.

Медведица попыталась грозно рявкнуть, но получилось жалобно, с хрипотцой. Она чихнула, пошатнулась и тяжело села на задницу. Из-за ее спины тут же выкатились три маленьких, пушистых медвежонка, которые начали тыкаться мордами ей в живот и пищать на ультразвуковых частотах.

— Ироды... — прошептала баба Зина, роняя вилы. — Мать-одиночка! Многодетная! Да еще и с инвалидностью! Явно ж больная! Как она сейчас прокормит деток-то, если ей даже в люди то не выйти в таком виде?!

— Она из-за чесотки и стресса охотиться не может, вот и пошла к людям, — авторитетно заявил Ярополк, пряча ружье. — Классическое поведение. Медведикус-помойникус. Я на рутубе видел про них видео.

— И кровь не пила?! — спросил Сенька, всё ещё держась за пострадавшую филейную часть.

— Конечно не пила, это тебе лишь бы выпить чего, дурень! — рявкнул председатель, оценивая масштаб бедствия. — А козы, значит, сами разбежались, когда она на них чихала там у забора...

В итоге охота закончилась грандиозным собранием прямо у бывшего зернохранилища. Деревня Козожопинск, обладающая уникальной способностью любую проблему превращать в схему заработка, решила медведицу не убивать. Убивать медведя — это экологи, прокуратура, штрафы. А вот «трудоустроить» — это инновация.

Ее вылечили от чесотки ветеринары (в обмен на фотки с «Чупакаброй»), шерсть отросла, медведица располнела и подобрела. Чтобы официально выдавать ей пайки мяса и просроченной тушенки со склада (списывая это как «расходы на безопасность»), Сёменыч торжественно внес ее в штатное расписание сельского поселения.

Поскольку она жрала коз (как мифическая чупакабра), а местная алкашня уже порешила что и сосала их всячески, председатель с бабой Зиной решили не мелочиться и дать ей имя, достойное ее статуса.

С тех пор в официальных документах Козожопинска, а также на табличке у просторного вольера за правлением, числилась:

«Чупакабра Козодоевна, ведущий специалист первой категории по утилизации биологических отходов и отражению мифологических угроз.» И Козодоевна не в честь птицы какой непонятной, а в честь соседней деревни, где и были замечены первый раз «деяния страшного зверя».

А медвежата, как от мамкиной сиськи отучились, уже нарасхват были. Ведь каждому селу хотелось по своей чупакабре, делов то, обрить слегка местами да прилепить перьев каких.

Ярополк остался в деревне. Его назначили «заместителем Чупакабры по цифровым коммуникациям» (он вел паблик деревни в ВК и продавал туристам «сертифицированную шерсть чупакабры» по три тысячи за пучок). И, надо сказать, это был единственный случай, когда в Козожопинске проблема стала приносить прибыль, а не отрицательный рост или какой другой хлопок.

Сегодня вашему вниманию рассказ по мотивам этой веселой песенки. Текст мой, иллюстрация qwen 3.0

Дорога к Остраве вела через болота, извилистой лентой проходя через туманы и дымку. Старая «Шкода 100» натужно пыхтела, прорезая фарами рваные клочья молочного цвета. За рулем этого раритета сидел Иржи — пражский клерк, который решил, что поездка к родственникам на дедушкином авто — это отличный способ наконец-то избавиться от развалюхи и проникнуться духом времен социализма.

Дух если и был, то жуткий и болотный. Дорога была пустой, а по обе стороны от нее шумел темный, зловещий лес, переходящий в непроглядные топи, пахло сыростью, а кваканье лягушек не добавляло Иржи оптимизма.

На одной из безлюдных развязок дорог, которые казалось ведут в никуда, Иржи подобрал попутчика. Местный парень по имени Томаш, в заляпанной грязью куртке, молча сел на пассажирское сиденье, пожал протянутую ему руку и угрюмо уставился в окно. Между колен он крепко сжимал трехлитровую банку с маринованными огурцами — видимо то ли от кого-то, то ли кому-то гостинец.

Разговор не клеился, до тех пор, пока машина не миновала очередной указатель с надписью: «Осторожно, БОЛОТА!». Томаш начал напевать песенку себе под нос. Иржи с трудом разбирал слова, но по мотиву догадался, что это хит 1978 года «Йожин з бажин».

Иржи расхохотался так, что «Шкода» чуть не свернула на обочину.

— Слушай, Томаш, ну ты и песенку выбрал! Вы, местные, действительно верите в этого Йожина? Это же сказки для туристов, чтобы сувениры лучше продавались! Песня вообще изначально про эксбициониста должна была быть!

Томаш посмотрел на Иржи недоуменно, от неожиданности вздрогнул и выронил банку. Она скользнула вниз и покатилась под педали.

Иржи, продолжая смеяться, инстинктивно выжал сцепление. Нога попала не на педаль, а на гладкую, мокрую от конденсата банку. Нога скользнула дальше, «Шкода» дернулась, мотор захлебнулся и с предсмертным стоном заглох. Тишина, повисшая в салоне, была нарушена лишь бульканьем далекого болота и тихим стуком банки, откатившейся в сторону.

Смех заглох и Иржи в ярости ударил по рулю.

— Да чтоб тебя! Вот корыто ржавое, и зачем у деда взял её?! — Прошипел он, поворачивая ключ зажигания. Стартер ответил жалким щелчком.

Томаш невозмутимо достал банку из-под педалей, поставил на место и открыл дверцу:

— Я выйду, покурю. Йожина посмотрю, — он усмехнулся и облокотился на капот машины.

Иржи посмотрел на смартфон, сети не было, оставаться в машине желания тоже. Ему внезапно и очень срочно захотелось справить малую нужду. Он выбрался из автомобиля, направился к густым, шуршащим кустам, росшим у самой кромки леса, и расстегнул ширинку.

— Ну и местечко, — пробормотал Иржи, с облегчением закрывая глаза, а со стороны Томаша опять послышался напев.

В этот момент он между слов той самой песни он различил странные звуки, очень похожие на тяжелое и влажное дыхание прямо за своей спиной. Запах тухлятины, стоячей воды и тины обволок Иржи со всех сторон. Он обернулся.

Из тумана на Иржи смотрело нечто огромное, покрытое зеленой тиной и болотной грязью. Огромная пасть, с одной стороны как лягушки, но с другой — вся усеянная острыми зубами оскалилась в жуткой ухмылке, а длинные когтистые лапы уже тянулись к нему.

Иржи не успел даже закричать. Монстр схватил его, легко, как тряпичную куклу, волоком утащил в гущу колючих кустов. Раздался треск ломающихся веток, глухой стук, а затем... из темноты донеслось влажное, мерзкое чавканье.

Чавк. Чавк. Хрусть.

Томаш, который стоял у машины и спокойно докуривал свою сигарету, продолжая напевать, услышал эти звуки. Он стряхнул пепел, выкинул окурок и неспешно направился к обочине.

— Иржи? Ты там как? — Позвал он с видом полного безразличия.

Кусты зашевелились. Из них, пригибая голову, вылез Йожин. Его огромная морда была цвета переспелой вишни, а из пасти свисал рукав куртки. Но вместо того, чтобы броситься на нового человека, монстр вдруг радостно вильнул хвостом, так что затрещали кусты, и ткнулся своей холодной, слизистой мордой Томашу в грудь. Он жалобно заскулил и начал ластиться, словно большая отвратительная собака.

Томаш улыбнулся, протянул руку и погладил монстра по мокрой, покрытой чешуей голове. Йожин довольно зажмурился и снова издал влажное чавканье.

— Ну-ну, хороший мальчик, — ласково сказал Томаш, вытирая руку о штаны. Он посмотрел на дымящуюся «Шкоду 100», потом на банку с огурцами в салоне, и покачал головой.

— Никак эти пражаки не могут запомнить, что здесь глохнуть опасно, — рассмеялся Томаш, хлопая Йожина по массивному плечу. — Иди, доедай, но не всё, оставь на потом, на этой неделе больше не будет, а мне ещё машину в болото сталкивать.

Решил поучаствовать в одном конкурсе. Там рассказ про маму небольшой надо написать. Вот такое у меня родилось, слегка щемящее. Как всегда жду от вас комментов (не дождусь😂) или хоть каких-то реакций.

Кровиночка.

Холодный ровный свет и треск люминесцентных ламп. Больше ничего. Она видела спокойное и умиротворенное лицо своего сына через прозрачную переборку в отделении анестезиологии, реанимации и интенсивной терапии. Сквозь ровный гул в голове с какой-то тягучестью и неотвратимостью прорывались слова врача:

— Сильное повреждение, микронекрозы, фракция выброса менее 30%.

— Доктор, он будет жить?

В это утро они поссорились. В принципе, как и во многие другие дни последнее время. Алексей всеми силами старался сепарироваться от матери, а она всеми силами старалась его удержать, не в силах до конца осознать, что «мальчик» уже вырос.

Ольга набрала номер сына на автомате и дождалась ответа:

— Даа, мам? — Голос как всегда был с оттенком раздражения и усталости.

— Сынок, ты не занят?

— Что-то срочное?

— Нет, я просто хотела уточнить ждать ли тебя завтра в гости.

— Мам, ну я же ещё во вторник сказал, что заеду, ничего не изменилось, не надо названивать, я же работаю!

— Хорошо, хорошо. А к бабушке ты заходил?

— Чтобы что?! — Алексей срывался на истерику, — она в реанимации лежит, туда всё равно не пускают!

— И как она там?

— Ты сама прекрасно можешь позвонить в больницу и узнать, достала, блин! — он сбросил вызов и беззвучно выругался. Она в растерянности посмотрела на погасший экран смартфона и слеза рассекла щеку пополам.

Через пол часа Ольга услышала рингтон и обрадовано потянулась за смартфоном: «Остыл, сейчас помиримся!»

— Ольга Васильевна Кузнецова?

— Дда… А что вы хотели?

— Алексей Иванович Кузнецов кем вам приходится? Сын, верно?

— Да, сын, а в чем, собственно, дело?! Вы ещё скажите, что он в аварию попал и нужны деньги чтобы дело замять! — Опыт общения с мошенниками у Ольги уже был.

— В аварию он попал, — голос звонящего смягчился с канцелярно-холодного до сочувствующего, — сейчас он в реанимации в седьмой больнице, состояние тяжелое, выезжайте как можно быстрее.

Послышались гудки, и Ольга бессильно опустилась на диван, мысли отчаянным хороводом летели куда-то вдаль: «Авария, реанимация, он же на работе, может ошибка, седьмая больница, ехать, попал в аварию, да не он это, поеду, одеться, реанимация…»

— Шансы не велики, нужна пересадка сердца, а доноров подходящих нет, — Ольга поймала на себе странный взгляд врача.

— А если я подойду? — Фраза вырвалась из нее ещё до попыток мыслительного процесса, сама собой, как будто это вполне естественно.

— Ольга Васильевна, вы же понимаете, что это означает? — Голос реаниматолога был очень мягким, как те самые твидовые костюмы на психотерапевтах из американских фильмов, — если оно подойдет, и мы проведем операцию, то вы умрете.

— Да, да, давайте проверим, — Ольга зачастила как будто торопясь и боясь, что может передумать, — проверяйте быстрее, там мой мальчик, он умирает, ведь так?

— По сути да, пойдемте подписать необходимые формуляры, без этого никак.

Экспресс-анализы показали полную совместимость и Ольгу уже готовили к операции. Она вспоминала всё, что связано с Алёшенькой, первый зубик, первую улыбку, первый шажочек, первое «Я лублу тебя, мама», картинки сменяли друг друга калейдоскопом радостных событий. Выпускной из школы, первая девушка, которую сын привел домой, а последним, последним вспомнилась колыбельная. Уже в тот момент, когда анестезиолог попросил её считать от десяти до одного. И вместо счёта она запела: «Ты мой сынок, моя кровиночка, прольется с небес моя слезиночка, тебя омоет и защитит, от всех невзгод и от обид». Сознание бесшумно покидало её и последней мыслью стала строчка «И дождик теплый смоет все грехи, а ты люби, а ты живи»…

Сердце Алексея забилось вновь через три с половиной часа и ритм его казалось говорил «жи-ви, жи-ви» а в голове зазвучала знакомая мелодия той самой колыбельной, даже сквозь наркоз и забытьё.

Сегодня вашему вниманию рассказ, на который меня вдохновила моя кошка и роман "Девушка, золотые часы и всё остальное". Немного мистики, 16+, читайте, делитесь мнением. Остальные рассказы бесплатно мои можно почитать на АТ https://author.today/u/rubezhov1/works/edit

Вечер

Андрей со скучающим взглядом смотрел на экран смартфона, бездумно пролистывая очередной рассказ на Автор.Тудей. Его идея поучаствовать в конкурсе, где каждый автор и сам становился членом жюри, уже перестала казаться ему такой уж хорошей. Десятое произведение за день, глаза слезились от опечаток и логических неточностей. Нельзя сказать что он сам был таким уж хорошим писателем, признание публики никак не приходило и всё чаще его посещали мысли бросить это неблагодарное дело. Лишь редкие положительные отклики придавали сил писать дальше. В мыслях он уже перенесся на несколько лет вперёд, где, выходя на сцену, получал награду лучшему писателю года. Этим мечтам не мешал даже назойливый бубнёж телевизора, где очередной не в меру ретивый и саркастичный полицейский вершил правосудие на берегах Невы.

— Оль, как ты можешь это смотреть? — В очередной раз он попытался подколоть жену.

— Ничем не хуже, чем твои ужастики убогие, — она с возмущением вздернула бровь вверх и даже не повернулась к нему.

Раздался глухой стук и уже они оба повернули головы чуть влево, где на трюмо возлежала их кошка, крупная статная с окрасом мраморный табби, молодая самочка породы мейн-кун.

— Рыся, ты опять?

Её миндалевидные глаза янтарно-золотистого оттенка не выражали никакого чувства вины или сожаления.

— Что она там уронила? — Ольга поморщилась.

— Да метеостанцию твою, которая всё равно показывает скорее температуру кошки, а не воздуха в комнате.

— Понятно.

— Ты замечала, кстати, что часы-то на метеостанции врут?

— Хм, ну да, шесть минут отставания, — Ольга посмотрела на наручные часы.

— Кто понял жизнь — тот не спешит, — Андрей ухмыльнулся и встал поправить беспорядок, наведенный кошкой, та лишь лениво наблюдала за его манипуляциями.

— Ага, она то точно, спешит только на кухню за вкусняшками, — на этот раз смех был обоюдным.

Часы Андрей так и не поправил.

Первый раз

Утром Андрей проспал. Такое случалось с ним крайне редко, обычно он вставал вместе с женой, толкался в узком коридоре, ведущем на кухню, нетерпеливо стоял под дверью туалета, в общем – всячески «помогал» ей вовремя выйти на работу. А тут он решил дать ей собраться спокойно и встать чуть позже и провалился обратно в царство сна. «Чуть позже» превратилось в час, и, теперь, он в панике натягивал брюки, пытался повязать галстук и про себя тихонько матерился, спотыкаясь об кошку, которая как всегда требовала внимания и еды.

«Неужели Оля не могла насыпать ей корм сама?», — с раздражением подумал Андрей, но взглянув на кошку, тотчас же забыл о об этом и рука сама потянулась к пакету с подушечками.

— Рысенька, иди, девочка, покушай.

Он погладил ластящуюся кошку и вылетел из дома, забыв завязать шнурки.

Как назло, именно сегодня опаздывать не стоило — предстояло подписание важного контракта, после которого его могли наконец-то повысить. Встреча была назначена на начало рабочего дня, вот именно на девять часов, тому времени, к которому Андрею было уже не успеть. До офиса оставалось каких-то пять минут пешком, он взглянул на часы и чертыхнулся:

— Ааа, сейчас бы эти долбаные шесть минут как раз, на которые часы отстают на метеостанции. Вот бы Рыська была волшебницей и могла помочь…

В этот момент, как по щелчку пальцев, время замерло. И нет, оно не остановилось вообще, а как будто замедлилось во много-много раз. Шум улицы, гомон мимо проходящих людей, гудки автомобилей — всё исчезло. Единственным звуком было биение его сердца, отдававшее ударами колокола в уши и ещё какой-то странный гул на одной частоте, инфразвук или что-то подобное, Андрей не мог подобрать определение этому звучанию.

Воздух уплотнился в разы и любое движение стало требовать колоссальной нагрузки, как будто приходилось пробиваться сквозь толщу воды на большой глубине. Даже дыхание требовало сверх усилий.

А остальной мир — он просто замер. Андрей видел собаку, которая пыталась отряхнуться, и капли воды, едва оторвавшиеся от кончиков её шерсти, зависли в воздухе. Видел девушку, открывшую рот, чтобы лизнуть мороженое и кусочек вафельного рожка, оторвавшийся и теперь висевший на пол пути к земле. Пылинки, застывшие в танце в лучах света. Прохожего в нелепой позе с задранной ногой и с омерзением на лице пытавшегося перепрыгнуть лужу.

«Стоп-кадр», — Андрей встряхнул головой, выводя себя из задумчивого состояния, — «и мой шанс успеть». Он устремился вперёд, разрезая плотный воздух как желе, стараясь не задеть никого и не внести лишней сумятицы в застывший мир.

Самым сложным оказалось подниматься по лестнице. По понятным причинам лифт тоже «замер» и вариантов у Андрея не было. Преодолевать вязкую субстанцию, в которую превратился воздух, параллельно борясь с силой тяготения оказалось непростым занятием. На «своём», третьем этаже Андрей почувствовал, как воздух начал «разуплотняться», гул в ушах становился тише и мир понемногу оживал. Но он всё же успел достигнуть дверей кабинета как раз вовремя, не успел он притормозить, как мир вокруг окончательно ожил, и Андрей с силой впечатался в стену. Войдя в кабинет, глядя на часы (девять ноль одна), он поймал на себе удивленные взгляды собравшихся:

— Вы посмотрите, какой энтузиазм! — Начальник Андрея, Григорий Петрович, одобрительно похлопал того по плечу, — чуть стенку не проломил, судя по звуку, не желая опаздывать.

Партнеры засмеялись, Андрей тоже улыбнулся и с облегчением выдохнул. Успел! Остальное не так важно, ведь все необходимые материалы были готовы заранее и единственным, что могло помешать ему закрыть эту сделку, могло быть только опоздание. Он поднял взгляд вверх: «Рыся, тебя ждёт кусочек печенки отборного качества».

Встреча прошла отлично. Контракт был подписан. А Андрей по дороге домой не забыл своё обещание и купил кусок говяжьей печени. Уже дома он взглянул на метеостанцию — время было правильным. Он ничуть не удивился и пошел на кухню:

— Рысюша, иди за наградой!

Кошка благосклонно позволила себя погладить, в её глазах казалось блеснул хитрый огонёк и тут же потух. Уши с выраженными темными кисточками и светлой опушкой слегка подрагивали, пока она расправлялась с лакомством.

— А какой сегодня праздник? Международный день кота? — Ольга смотрела на мужа с удивлением.

— Нет, просто удачный был день, подписали крупный контракт, вот я и решил угостить всех, для тебя тоже найдётся угощение, — Андрей привлек её к себе, обнял и поцеловал. Семейную идиллию прервал звонок в домофон:

— А вот и твои вкусняхи приехали! Вечер суши! — Андрей пошел открывать дверь, а Ольга с довольной улыбкой пошла на кухню расчищать стол.

Второй раз (и последующие).

Через несколько дней кошка вновь уронила метеостанцию и вновь отставание часов составило ровно шесть минут. Андрей уже не удивился и акцентировать внимание Ольги на этом не стал. Просто подумал про себя: «Отлично, ещё один запас по времени».

Использовать его пришлось уже очень скоро, не прошло и двух недель. Андрей обещал жене проводить её на поезд, но, забегавшись на работе, вспомнил об этом в последний момент. Дорога до вокзала в час пик представляла собой сплошную пробку, и он побежал. Снова небольшое возможное опоздание, снова мысленная просьба, обращенная к кошке, и мир застыл. Он выскочил на перрон, увидел Ольгу, недовольно смотрящую на экран смартфона и «вынырнул» в нормальное время. Успел и обнять на прощание, переброситься парой фраз. А вечером вновь поблагодарил кошку, на этот раз кусочком красной рыбы (сырым, не соленым, он читал про вред соли для кисы) и начал чувствовать некое превосходство над окружающими.

Так продолжалось довольно долго. Падение метеостанции — отставание часов — дефицит времени — просьба — «замирание» — благодарность. У Андрея уже вошло в привычку полагаться на этот запас в шесть минут. И кошку он «благодарил» больше на автомате, уже и не печенка и рыба красная, а так, хрустяшки какие-нибудь, а то и просто погладить.

Последний раз

В то утро метеостанция вновь упала. Андрей поднял её, поставил на место и небрежно пихнул кошку:

— Рысь, ну сколько можно? Может уже без роняния обойдешься?

В глазах кошки мелькнул странный отблеск, а пушистый, в темных кольцах хвост недовольно дернулся. Часы на метеостанции на этот раз не отстали.

Андрей выбежал из дома, завел автомобиль и сорвался с места. Он вновь опаздывал по уже новой, приобретенной привычке и сильно торопился. На одном из светофоров он решил проскочить на мигающий зелёный и выскочил на перекресток не снижая скорости. Краем глаза он успел заметить силуэт грузовика слева от себя и в мозгу успела мелькнуть мысль: «Киса, помоги». Но на этот раз не произошло ровным счётом ничего. Дальше был удар, звук деформирующегося корпуса автомобиля, хруст ломающихся костей и последняя вспышка сознания — холодный взгляд янтарных глаз и мысль: «Прости, Рыся…».

Вечером, Ольга, придя домой, обратила внимание на набросок последнего рассказа Андрея. Там герой погибал под колесами автомобиля, не успев вовремя проскочить перекресток.

— Жуть, может попросить его переписать финал…

В этот момент её смартфон зазвонил.

А метеостанция в квартире Андрея стояла ровно, и часы на ней показывали «ровное» время. Они больше не спешили и не опаздывали. А Рыся… Она свернулась клубочком, тяжело вздохнула, и принялась нализывать пучки шерсти между пальцев.