Nikolairu

Глава 10. Пояс Ипполита или тринадцатый километр по тирински

Утро началось с того, что Харитон положил на стол перед Герасимом тяжелый, ржавый болт размером с палец.

— Это что? — спросил Герасим, жуя бутерброд с повидлом, — сувенир на память от твоих скарабеев?

— Это символ твоего следующего подвига, — мрачно ответил Харитон. — Сегодня у нас Пояс Ипполита.

— Амазонки? — оживился Герасим. — Красивые женщины, луки, степи?

— Ипполита, Гера. Через «а». Ипполит Матвеевич. Владелец местной лесопилки. Десять лет назад, в приступе ревности, он заказал местному сварщику дяде Васе пояс верности. Из барабана советской стиральной машины «Вятка». И нацепил на свою жену, Екатерину Матвеевну.

Герасим поперхнулся повидлом:

— Десять лет?! Она так и ходит?

— Ходит. Говорит, зимой теплее, а летом помогает держать спину ровнее, — отмахнулся Харитон. — Но пять лет назад они развелись. И теперь Екатерина Матвеевна собралась замуж за Евгения, нашего учителя труда. Женя мужик хороший, руки золотые, но справиться с творением Василия не смог, а без возможности консумировать брак, он вступать в него не намерен. А Ипполит ключ не отдает. Носит его на шее, на суровой стальной цепочке, даже шея его тоненькая прогибается. Говорит: «Пока пояс на ней, она моя собственность, как зуб, пускай гнилой, но ещё в челюсти торчит».

— И что мне делать? Отпилить? Вместе с шеей худющей?

— Добыть ключ. Твоя задача — проникнуть к Ипполиту, снять ключ и принести сюда. Давай без членовредительства. Действуй тихо. Как ниндзя. Как тень.

Герасим решил действовать по науке. Он вспомнил все фильмы про шпионов, которые смотрел в девяностые. Для маскировки он натер лицо сажей из печи (хотя, чем мог помочь блэкфейс в такой операции не очень понятно), надел черную водолазку, предательски трещавшую под мышками, и в полночь отправился к дому Ипполита.

Дом лесопромышленника напоминал крепость. Забор из профлиста, колючая проволока, а во дворе — гусь Шерхан, который, по слухам, в прошлом служил в ОМОНе. Герасим перемахнул через забор, удачно приземлившись в кучу компоста. Шерхан спал. Герасим на цыпочках пробрался к окну, но зацепился штаниной за гвоздь. Раздался звук рвущейся ткани, похожий на выстрел из крупнокалиберного пулемета. Герасим замер. Гусь открыл один глаз, посмотрел на него, презрительно фыркнул и начал неумолимо двигаться в направлении Герасима. Деревенская версия Итана Ханта была к этому готова и протянула Шерхану морковку со снотворным. Гусь весело захрустел корнеплодом и практически сразу же свалился обездвиженный. «Доза то конская, куда уж тут гусю устоять», — довольно хмыкнул Герасим шепотом.

Затем Герасим просочился в приоткрытую форточку, но тут же зацепился за штору и вместе с карнизом на пол, прямо на резиновую игрушку-пищалку, вероятно принадлежавшую всё тому же гусю. ПИИИИК! — разнеслось по дому. Герасим вжался в пол. Из спальни донеслись звуки скрипа кровати, когда хозяин дома переворачивался с боку на бок.

— Опять эти еноты... — пробормотал сонный голос Ипполита. — Завтра ж капкан поставлю... И захрапел.

Герасим выдохнул и пополз дальше. В коридоре он наступил на хвост коту. Кот издал звук, похожий на сирену воздушной тревоги, и вцепился когтями в ногу Герасима. Герасим, пытаясь не закричать, закусил свою же руку, схватил стоящий на полу кактус и сунул его коту в морду. Кот испуганно отшатнулся и спешно ретировался. Герасим, шатаясь, вошел в спальню. На кровати храпел Ипполит. На его тощей груди поблескивал ключ. Герасим протянул руку. Пальцы уже коснулись холодного металла... И тут он наступил на шнур от настольной лампы. Лампа поехала, упала на пол, по пути подтолкнув графин с водой. Графин покатился, сбил банку с маринованными огурцами. Банка разбилась. Рассол хлынул на ковер. Герасим закрыл глаза, ожидая неминуемой смерти.

И тут в комнате вспыхнул свет. Герасим замер. Ипполит не спал. Теперь он сидел на кровати, а в ушах у него были огромные наушники. Он снял их, и из них тихо доносилось: You better lose yourself in the music The moment, you own it, you better never let it go (Go)

— Вор, — констатировал Ипполит, глядя на Герасима, покрытого сажей, кошачьей шерстью и рассолом, — ты пахнешь сажей и неудачей. Ты упустил свой шанс.

— Я не вор! — пискнул Герасим, — я... налоговый инспектор! Проверяю... эээ... соответствие условий проживания заявленным доходам!

— Инспектор с лицом в угольной пыли и ночью? — Ипполит почесал живот. Ключ звякнул, — знаешь, я бы мог тебя скормить Шерхану, это займет больше времени, нежели если бы он был свиньей, но тоже сойдет. Но я человек адекватный, хоть и не во всем. И интеллектуальный.

Ипполит встал, подошел к магнитофону и выключил его:

— Я давний поклонник Эминема. И фильма «8 миля». Я всегда хотел себя попробовать в этом жанре, но в Тирино не с кем. Раньше пили и частушки пели. Теперь не пьют и петь вообще перестали. Давай так. Завтра в ДК. Рэп-баттл.

— Что?! — Герасим подумал, что рассол попал ему в ухо и вызвал галлюцинации.

— Словесный баттл, — ухмыльнулся Ипполит, — если побьешь меня — забирай ключ. А если я тебя уничтожу — пойдешь ко мне на лесоповал на год, бесплатно. А Екатерину я сам заберу обратно. Не устоит она перед силой слова.

Деваться было некуда, перспектива быть кормом для гуся Герасима не прельщала и потому он после недолгого размышления согласился:

— Хорошо, победителя определит громкость аплодисментов (может Харитон подшаманит что хоть в этом направлении).

— Согласен, — Ипполит и Герасим ударили по рукам, и незадачливый вор отправился восвояси.

К утру Герасим был в панике. Он сидел на кухне у Харитона и хватался за голову.

— Я не умею читать рэп, Харитон! Я в последний раз рифмовал в пятом классе, и то «кровь-любовь»!

— Рэп, Гера, это просто агрессивная поэзия с битом, — философски заметил Харитон, заваривая чай, — Как Маяковский, только более современно. Главное — бить по больному. Вот, держи. Харитон протянул ему толстую тетрадь.

— Что это?

— Досье. Я за ночь собрал всю подноготную Ипполита. Его страхи, косяки, тайны. Учи. Импровизируй. И помни: хип-хоп — это крик угнетенного пролетариата, голос улиц, поэзия отбросов, ты вписываешься идеально. Тупак бы полюбил наш колхоз.

Местный ДК был забит битком. Пришла вся деревня. Даже баба Лера сидела в первом ряду, сжимая в руках вязание, как оружие. На сцене стоял микрофон. Вернее, его роль выполняла лейка от душа, примотанная синей изолентой к стойке, потому что настоящий микрофон еще в 2018 году унесли сборщики цветмета. Герасим стоял бледный, с подкашивающимися ногами протянул Харитону измятый листок с текстом и умоляюще протянул:

— Может хоть писярик для бодрости?

— Нет, вспомни через что ты прошел чтобы оказаться здесь, навоз, ночь с хряком, объятия медведь, соленая жопа, и ты так легко хочешь сдаться? А что касаемо текста, то неплохо, — Харитон отвел суровый взгляд от Герасима, переключился на листочек, перечеркнул несколько слов, дописал пару строчек и вернул назад, — теперь вообще прекрасно, ты его «ушатаешь».

Харитон ещё раз ободряюще улыбнулся Герасиму, похлопал его по плечу и прокричал на весь зал:

— Тирино!!! Вы готовы?!

Ответом ему были жиденькие хлопки откуда-то с задних рядов.

Первым вышел Ипполит. Он надел кепку козырьком назад и массивную железную цепь, неаккуратно покрашенную желтой краской, с медалью «лучший экскаваторщик 1991» поверх тельняшки. Местный физрук включил на бумбоксе какой-то примитивный бит. Ипполит взял лейку, тяжело вздохнул и начал. Без ритма. С сомнительной рифмой, заунывным голосом, очень напоминая своего тезку, когда тот просил денег на еду:

Екатерина. Вернись.

Ко мне поторопись

Я куплю новый диван

Он будет в пору нам

От Евгения уйди

Вам с ним не по пути

Мы заведем детей

Я хороший, а не злодей

Любить тебя буду крепко

Займемся с тобою лепкой

Зацени мой лютый бит

С любовью, твой Ипполит.

В зале повисла тишина. Кто-то вежливо кашлянул. Баба Лера одобрительно кивнула: «Хозяйственный мужик, диван купит».

Ипполит самодовольно ухмыльнулся и передал лейку Герасиму. Герасим вышел на центр сцены. Он был бледен, но в глазах горел огонь отчаяния и задор первоклассника на школьной линейке. Он кивнул физику. Бит сменился на жесткий, качающий олдскул. Герасим поднес лейку ко рту.

— Харитон! Поддай жару!

Ёу, ёу, все здесь! Харитон и Гера! Тирииино, вы здесь?! Вас не слышно! Гера, раскачай зал!

С вами Гера, в рифмах я мегера

Размажу всякого в грязь, на сцену со мной ты не залазь

Какого Ипполита потеряла Россия, у него уж пять лет как истерия

Екатерина ушла не просто так, у него на косяке косяк

Всем говорит, что у него бизнес, а у самого долгов на пять жизней!

Зал ахнул. Ипполит побледнел.

Предлагаешь ей от Жени уйти, но это тебе с ней не по пути

Он умный мужик и натурал, а тебя кто-то с гусем твоим видал

Ты лыс как коленка и болен подагрой, она красавица и с ней не нужна Виагра

Пояс на неё ты нацепил, потому что комплексы свои не победил

Беги домой пока я не добрался до секретов твоих по поводу братства

Отдай Кате ключ, не будь вонюч

Я тасую слова словно карты, а ты заложил последнее в ломбарде

— О-о-о! — взревел зал. Палыч уронил шапку.

Куда тебе до Эминема?

Ты в лучшем случае местная проблема

Твой потолок – АК 47

Ты, брат, не рэпер от слова совсем.

Герасим сделал паузу, обвел взглядом замершую толпу, посмотрел прямо в расширенные от ужаса глаза Ипполита. Затем он разжал пальцы. Лейка от душа с гулким металлическим звоном упала на деревянные подмостки сцены. БДЫЩЬ.

— Раунд, — тихо сказал Герасим, кивнул, поклонился и спустился со сцены.

ДК взорвался. Люди кричали, свистели, топали ногами. Баба Лера восторженно аплодировала, забыв про вязание. Палыч пытался бросить на сцену свою кепку, но промахнулся и попал в физрука. Ипполит стоял на сцене, уничтоженный. Он медленно снял кепку, погладил свою лысину, а затем снял с шеи цепочку с ключом. Он спустился со сцены, подошел к Екатерине Матвеевне, сидевшей в первом ряду, и молча положил ключ ей на колени.

— Забирай, — хрипло сказал он. — Он прав, ты слишком хороша для меня.

Утром состоялось торжественное вручение ключа. Герасим вручил его Екатерине Матвеевне повторно. Та, недолго думая, открыла замок ржавого барабана «Вятки» прямо на крыльце. Раздался звон, похожий на падение рыцарских доспехов. Евгений, стоявший рядом, прослезился и тут же накинул на невесту пуховый платок.

Харитон, наблюдавший за этой сценой с крыльца, одобрительно кивнул.

— Видишь, Гера? Не всегда сила нужна чтоб замок открыть.

— А что же? — спросил Герасим, чувствуя, как с плеч падает невидимая тяжесть.

— Правда, сила в правде, брат, — философски заметил Харитон. — Это тебе не амазонки. Это суровая российская действительность. Иди мой руки. И рот сполосни, уж наговорил ты вчера всякого.

Герасим, как и всегда после трудов ратных, посмотрел на небо. Оно было серым, но каким-то удивительно свободным, как Екатерина Матвеевна после освобождения от пояса.

— Ладно, — сказал он. — Что там у нас дальше? Авдеевы конюшни мы уже чистили, быка спасали, яблок добыли, коней вернули...

— Дальше, — Харитон хитро прищурился, — у нас Ад.

— Что?!

— Ну, твой личный ад, или рай, тут уж как получится. Завтра твоё последнее дело, вот и увидим кем ты стал, героем или человеком, — Харитон загадочно улыбнулся.

Глава 11. Последнее испытание, или человек человеку Цербер.

Утро началось с тишины. Герасим и Харитон сидели за столом друг напротив друга. Тарелки с яичницей давно опустели, чай остыл, а Харитон всё молчал. Только поглядывал на Герасима испытующе, с прищуром, как опытный хирург на рентгеновский снимок со ложным переломом, который пытается понять: справится ли пациент сам или необходимо оперативное вмешательство.

Герасим ёрзал. Молчание давило сильнее, чем трёхлитровая банка отвара на мочевой пузырь.

— Ну? — не выдержал он наконец. — Что за задание? Говори уже, не томи. А то я от твоих взглядов и молчания с ума сойду скоро.

— Задание будет, — спокойно ответил Харитон, поднимаясь. — В полдень. Когда станет максимально жарко. Испытание будет и для тела, и для духа.

— Для духа? — Герасим сглотнул. — К каким «ведьмам пошлешь меня на этот раз? Или ещё один панк-коллектив нашел?

— Хуже. Собирайся. И воды возьми с собой чтоб этот самый дух раньше времени тебя не покинул.

Ровно в полдень, когда солнце стояло в зените и воздух дрожал над землёй, как над раскалённой сковородой, они вышли во двор. Харитон молча зашагал в сторону сарая. Герасим поплёлся следом, обливаясь потом.

Из-за двери сарая доносился жалобный скулёж. Тоненький, дрожащий, какой-то совсем не страшный.

— Что там? — спросил Герасим, хотя уже догадывался, что ничего хорошего.

Харитон отворил дверь. В углу, на старой мешковине, сидел маленький щенок. Он был странным: три головы, шесть глаз, и каждая смотрела на Герасима с одинаковым доверием и надеждой. Хвост вилял так, что мешковина съезжала по полу.

— Твоё последнее испытание, — сказал Харитон, — не такое уж и сложное, если подумать. Уродился у нашей собаки трёхголовый щенок. Никто не хочет грех на душу брать — думали, сам помрёт. А он живёт. И мучается, и подрастёт — вреда принесёт много. Всё-таки вылитый Цербер, адский пёс. Иди и утопи его в дальнем пруду. Идти туда часа полтора. В ближних не надо — вдруг дух его являться кому будет.

Герасим посмотрел на щенка. Тот склонил все три головы набок, словно спрашивая: «Ты мой новый друг?»

— Топить? — переспросил Герасим осипшим голосом. — Эту… милоту?

— Не нравится — не топи, — пожал плечами Харитон. — Хочешь — задуши, мне не принципиально как именно ты от него избавишься.

Герасим вздохнул, наклонился и протянул руку. Щенок радостно бросился к нему, лизнул ладонь сразу тремя языками и завилял хвостом с утроенной силой.

— Ладно, — сказал Герасим все тем же осипшим голосом. — Пойдём, чудо-юдо. Гулять хочешь?

Щенок взвизгнул от восторга.

Дорога к дальнему пруду оказалась поистине адской. Жара стояла такая, казалось всё живое спряталось и даже воздух не двигался.

— Прям беспокоится Аид за своего питомца, — пробормотал Герасим, вытирая пот со лба. — Поджаривает нас, чтобы вернее.

Щенок бежал рядом, спотыкаясь о корни, зарываясь мордами в траву и радостно чихая. Он явно никогда не был на улице: всё было в новинку — каждая веточка, каждый жучок, каждый солнечный зайчик. Герасим шёл, смотрел на него и думал.

О своих «подвигах». О пуме, которая лизнула его в лицо вместо того чтобы сожрать. Да, это было из-за трав Харитона, но все же. О хряке, с которым они спали в обнимку. Ох уж этот Борис, не считая запаха прекрасный сосед по спальному месту, теплый и мягкий. О козе, которая выбрала арбуз, но в итоге и штанами Герасима неплохо перекусила. О бабе Лере, её «пожеланиях» и само сбывающихся пророчествах; о невестах быка; об одиноких бабушках, которые хоть и живут втроем, а по обществу человеческому соскучились; о цыганах. Обо всех, кого он встречал на этом пути. Кого-то он жалел, кому-то завидовал.

Думал он и о себе. По сути он такой же щенок трехголовый, которого общество выкинуло на обочину жизни и почти утопило. Хотя топил он себя сам в выпивке, но никому такого не желал. Справедливость, а где она? Вот взять щеночка этого. Кому он что плохого сделал? Просто родился другим, и из-за суеверий должен умереть, где уж тут справедливость… Да и сам Герасим, что тут геройского ребенка по сути утопить? Как он потом будет людям в глаза смотреть, герой…

И накрыла его такая волна жалости, к себе, к щенку, к жителям деревни, которым он ещё не помог. Потом жалость перешла в сострадание. «Жалеют слабых, а я уже не так слаб, а уж деревенские и подавно».

— Знаешь, Керя, — сказал он вдруг вслух. Имя выскочило само собой. Цербер — слишком грозно, а он милаха вон какой, — я тут подумал. Никакой я не герой. Не гений, не филантроп, не плейбой. Я человек. И героями пусть будут другие.

Керя наклонил головы, внимательно слушая.

— И топить я тебя не буду, — добавил Герасим. — Хоть ты и трёхголовый, хоть мутант, хоть кто. Ты живой. Ты такой же, как и я, покалеченный не по своей воле. Возьму тебя к себе и будь что будет, хоть ещё тридцать три «подвига» за это.

Они дошли до пруда. Герасим присел на корточки, зачерпнул ладонями воды, напился сам. Потом повторно зачерпнул воды в ладони и протянул щенку.

— Надеюсь, не прихватит нас по пути, — сказал он, глядя на мутноватую жидкость, — с другой стороны, мы с тобой в лесу, можно и не париться.

Керя жадно лакал, расплескивая воду на все стороны.

Когда жажда была утолена, Герасим развернулся и зашагал обратно. Керя побежал следом, так же любопытно глядя во все стороны, как и по пути к пруду. Он даже не понимал, что избежал страшной участи и был просто рад долгожданной свободе от затхлого помещения и какому-то новому началу в своей ещё такой короткой жизни.

Харитон встретил их на крыльце. Посмотрел на Герасима, на щенка, на мокрые штаны и счастливую морду (морды) Кери.

— Не смог? — спросил он нейтральным тоном.

— Нет, — сказал Герасим. — Не смог. Не герой я. И не буду. Заберу его себе.

— А если в городе не примут?

— Вернусь к вам. Буду на отшибе с ним жить, чтобы никого не пугать. Но топить не буду. И другим обижать не дам.

Харитон помолчал. Потом улыбнулся — впервые за всё утро широко, открыто, без всякого прищура.

— Не смогла водка проклятая из тебя человека вытравить, Гера. Не герой ты, как ты сам сказал. Но человек. Достал ты из себя, из глубины своей трусливости, мелочности и многого другого наконец-то суть свою, человечность.

Он достал из кармана старенький кнопочный телефон.

— Ерофею позвоню, скажу, что исправился ты. А дальше сам решай — в город ехать или здесь остаться. Ты вроде и обжился почти. Да и мне помощник на постоянной основе не помешает. Всё-таки не молодею я.

Герасим посмотрел на небо. Оно было выцветшим от жары, но где-то на горизонте уже собирались облака и подул свежий ветер.

— Подумаю, — сказал он. — А Керю можно не в сарае? Давай будку ему сколочу?

— Можно, — кивнул Харитон. — Только смотри, чтобы он мне гусей не перепугал.

— Он не перепугает, гуси пусть Ипполита боятся — Герасим погладил щенка по всем трём головам сразу. — Он у нас воспитанный.

Керя радостно чихнул и облизал Герасиму щёку. Или щёки — разобрать было сложно.

Глава 8. Яблоки Гесперид, или Сидр как основа экономики

В это утро Герасим проснулся свежим и отдохнувшим. Вчерашняя ванна с мятно-лавандовым ароматом расслабила его перед сном и придала свежий вид на утро. Он даже специально не стал ополаскиваться, лишь вытерся насухо и ушел спать.

— Как в парфюмерный магазин зашел, — голос Харитона был под стать настроению Герасима. — Ты не перебарщивай в следующий раз, а то на аромат все две местные модницы пенсионного возраста слетятся, и Аврора Октябриновна, и Олимпиада Владимировна, не отобьешься.

А вообще, вставай, завтракай и снова за дело, — Харитон вновь стал серьезным.

Герасим потянулся, раскрыл глаза полностью, перестав быть похожим на представителя коренных народов Ямала — Что у нас на сегодня? Помнится, ты что-то говорил про яблоки, пояс и коней. Удавить коня поясом? Или где-то набрать золотых яблок для золотого шитья торжокского?  

— Почти угадал. Не так интересно, но ооочень вкусно. Сегодня у нас Яблоки Гесперид. Только наши зовутся «Кузнецова бабуля».

— Что? — Герасим моргнул. — Воровать у кузнеца придется? Обычно кузнецы ребята крупные, так ведь и шею могут намылить…

— Бить тебя никто не будет, — отрезал Харитон. — На отшибе, километрах в десяти от деревни по лесу, живут сёстры Гесперины. Бабки жутко вредные, но без них никак. У них то эти яблоки и растут. А яблоки — основа прекрасного сидра, который делает Апологет Винокурович. Этот сидр, Гера, один из столпов экономики Тирино. Это наш экспорт. Он настолько божественный, что у нас очередь на него. Люди за два-три года записываются, чтобы приобрести нектар богов. На деньги с продажи мы смогли установить памятник Егору Гайдару.

— А почему Гайдару? — удивился Герасим.

— Так мы хотели Аркадию, а привезли Егору. Не выбрасывать же. И потом, он своей головой подпирает крышу коровника. Пользы больше, чем при жизни. Ещё мы отремонтировали фельдшерский пункт и купили туда градусник. Термометр ректальный. Никто не понял, что это такое, но названием всем понравилось. Ровно до того момента, как не наступило время им воспользоваться. А ещё купили каждому тиринцу по телевизору. Теперь ты понимаешь, как важны эти яблоки для нашей деревни? Без сидра мы вернёмся в каменный век, или ещё хуже, к империализму проклятому.

— Так, а в чём загвоздка? Где подвох?

— Растут они только в саду у бабушек тех. Гесперины за так урожай не отдадут. Твоя задача — сходить к ним, узнать, что они в этот раз хотят, и решить вопрос мирным путём. Обижать бабушек нельзя, только они знают, как этот сорт вырастить. Прививки, подкормка, лунный календарь... Это не агротехника, это чёрная магия с элементами почвоведения.

Герасим вздохнул. В голове промелькнула мысль: «Геракл менял русла рек, голыми руками зверей убивал. А я… Я уговариваю бабушек поделиться яблоками, мельчают подвиги».

— Ладно. Пойду. Но если они попросят меня станцевать стриптиз — я сразу возвращаюсь.

— Не попросят, — усмехнулся Харитон, протягивая ему плетёную корзину. — Твой стриптиз будет нашим тайным оружием в каком-нибудь другом деле. Когда распугать демонстранток «Общества уничтожения мужчин» надо будет. А их просьбы… Сам узнаешь.

Лес встретил его привычной тишиной, но на этот раз без запаха смерти. Пахло прелой листвой, дымком и чем-то сладковатым, похожим на компот из бабушкиного погреба. Герасим шёл, стараясь не наступать на корни. Через пару часов деревья расступились, и он увидел сад.

Это был не просто сад. Это был оазис, запертый в ржавом заборе с колючей проволокой, которая на ветру издавала тихий, почти осуждающий свист. Вместо дракона Ладона у калитки спал пёс по кличке Ладончик. Кличку его узнать было совершенно не сложно, ибо табличка, прибитая над будкой, была размером с рекламный баннер среднего размера. Увидев Герасима, он лениво поднял голову, зевнул, показав клыки размером с фалангу пальца, и снова уснул. Охрана была на уровне.

В глубине сада, под яблонями, чьи плоды висели так плотно, что непонятно было как ветки вообще их выдерживают, стоял стол. За ним, в окружении самовара и чашек с отбитыми краями, сидели три старушки. Клавдия, Зоя и Нина. Они были похожи друг на друга, как три ступеньки одной матрешки, а на их лицах читались разные эмоции: усталость, любопытство и ностальгия.

— Ты от Харитона? — спросила Клавдия, не поднимая глаз от вязания. В руках она держала спицы, будто это были мечи.

— От него. За яблоками.

— Яблоки не дают. Яблоки зарабатывают, — отрезала Зоя, поправляя очки. — Чай будешь? Сахару два кусочка. Больше не положено, у меня давление.

Герасим сел на табурет. Чаек действительно был хорош. С мёдом, чабрецом и каким-то неуловимым привкусом советского детства.

— Ну, рассказывай, — кивнула Нина, разливая напиток по чашкам. — Харитон, наверное, сказал, что мы злые. А мы не злые. Мы справедливые. И хотим, чтобы у нас всё было, а нам за это ничего не было. И проблемы у каждой из нас специфические, поможешь с их решением — получишь яблочек..

Клавдия отложила вязание, посмотрела Герасиму прямо в глаза и начала:

— Я вот, например, всё помню. Хлеб ржаной — 14 копеек. Сахара килограмм — 78 копеек. Похороны Черненко — 13 марта в 13 часов. А вот куда мужик в песне там на неделю уезжал ... хоть убей не помню. Песня, ну та, на неделю, до второго… Помнишь?

Герасим замер. В голове пронеслась паника. «Геракл небо держал за атланта, что я, песню восьмидесятых не вспомню что ли?

— Комарово? — переспросил он осторожно.

— Она самая. Что там дальше то было?

Герасим закрыл глаза. Всплыли обрывки радио, пьяные застолья, голос Винокура, почему Винокура, ведь пел её Скляр. Он набрал в грудь воздуха и запел. Голос дрожал, фальшивил, но слова выходили чётко: «На недельку до второго я уеду в Комарово, Поглядеть отвыкшим глазом на балтийскую волну И на море буду разом кораблём и водолазом Сам себя найду в пучине, если часом затону ...»

— Вот жеж молодец! — всплеснула руками Клавдия. — Порадовал старушку! Давай дальше!

— «На недельку до второго я уеду в Комарово
Где качается на волнах горбачевский наш баркас
И у вас в апрельских лужах на общественных на стужах
Если только захотите, будет личный водолаз...» — попытался Герасим снова.

— Стой! — Зоя стукнула ложкой по чашке. — Ты несешь какую-то дичь. «Горбачевский, лужах, стужах…». Ты не пьяный случайно? Нам нужно точно. Чтобы как на кассете.

Герасим вздохнул. Вспомнил урок Бабы Леры. Не спорь с фактом. Переворачивай. Добавляй абсурда. — Бабушки, — сказал он твёрдо. — Он на горбачевском баркасе был. Предсказывал он так судьбинушку горькую Союза, мол дряхлое судно уже с Михаилом Сергеевичем. Лужи в апреле — это пленум ЦК КПСС с его планом по перестройке, ведь в лужу сели в итоге. А стужа — так в начале месяца до минус пяти было по ночам.

Клавдия помолчала, размешивая сахар в чашке, задумалась, и медленно кивнула. Морщины на лбу разгладились:

— Перестройка... Да, точно! И в лужу то сели знатную! И по ночам холодно было, чуть попу не отморозила разок, когда гуляла с …, впрочем, неважно, — она хлопнула в ладоши. — Молодец, парень. Память у тебя, как у слона. Только старого.

— Теперь моя очередь, — вмешалась Зоя. — Харитон должен прислать мне через тебя новый выпуск «Науки и жизни». С 2016 года не получаю уже. А так интересно, что ж там пишут. Опять про квантовые компьютеры? Или про то, как правильно сушить грибы в микроволновке?

Герасим поморщился. — Бабушка Зоя... Печатную версию, вероятно, и не найти уже. Тиражи упали, подписка закрыта. Но... я обещаю распечатать из интернета. Скачаю архивы, соберу всё в одну папку, распечатаю на лазерном принтере, на цветном. Будет как журнал, только без запаха типографской краски.

— Интернет? — Зоя прищурилась. — Это где все порно, котики и политика? Откуда ж там журнал такой возьмется? Ладно. Поверю на слово. Печатай. Но чтобы без рекламы. Средство от геморроя у меня и так есть, а покупать резиновые тапки за оверпрайс я не намерена.

— А теперь моё, — вздохнула Нина, вытирая глаза краем фартука. — Расскажи мне, чем закончился сериал «Папины дочки». Эти ретроградки телевизор сломали в 2010, когда Клавдия кинула в него утюг, когда по России-1 Соловьева увидела, за это я её не виню, конечно, но телевизор жалко. И с тех пор моё любимое шоу — «Свадьба малиновок».

— Может, «Свадьба в Малиновке»? — осторожно уточнил Герасим.

— Нет, именно малиновок. Главное — чем дочек-то закончили? Вышли замуж? Может в армию ушли на волне матриархата какого? В космос полетели?

Герасим закрыл лицо руками. «Я с медведем пережил нашествие механических жуков, а тут такое. Спокойно, эта боль лишь испытание. Это терапия и наказание за многолетний алкоголизм».

— Нина, я выпрошу у Харитона телевизор. Портативный. С плеером встроенным. А на флешку запишу все сезоны «Папиных дочек». И «Свадьбу в Малиновке» тоже. Чтобы вы могли пересмотреть. И узнать кто в космосе, а кто в жо… в смысле в замужестве.

— Флешка? — Нина нахмурилась. — Это та, что в зад пихают шпионы всякие чтоб незаметно данные провозить, как градусник ваш? — Нет, не всегда. Не все туда её пихают, это совершенно не обязательно.

— Ладно, — махнула рукой Нина. — Приноси. Только неиспользованную, а то дашь после шпиона какого, негигиенично как-то. А то я уже начала забывать, как Галина Сергеевна выглядит. Уж очень она на Зою в детстве похожа.

Герасим выдохнул. Обещания даны. Теперь оставалось самое сложное.

— А теперь... на бис? — попросила Клавдия, пододвигая к нему чашку с чаем.

Герасим встал. Поправил воображаемый пиджак. И запел. На этот раз увереннее. Без фальши. С душой. «На недельку до второго...» Старушки подпевали. Голоса у них были хрипловатые, но сильные. В саду повисла тишина, нарушаемая только звоном ложек и редкими вздохами ностальгии. Когда Герасим закончил, Клавдия вытерла слезу, Зоя поправила очки, а Нина просто кивнула.

— Яблоки, — сказала Клавдия, пододвигая к нему корзину. — Бери. Это аванс. Потому что мы бабы добрые, но не наивные. Принесёшь журналы, телек и флешку — дадим вторую корзину. Не принесёшь — придём к Харитону. Расскажем, как ты нас обманывал. И никогда больше яблок не дадим. У нас память хорошая. И пес тебя по запаху найдет...

— И чтоб сидр получше был — пусть винные дрожжи возьмет, — добавила Зоя.

— И «Папины дочки» чтоб без рекламы, — напомнила Нина.

Герасим взял корзину. Яблоки были тяжёлые, тёплые, пахли летом и обещанием светлого будущего.

— Принесу, — сказал он. — Слово завязавшего алкоголика — крепче стали. Ну, или хотя бы алюминия.

Обратная дорога была короче. Корзина оттягивала руки, но в голове была странная ясность. Победы можно достичь разными путями, иногда победа — это просто внимание, проявленное к нуждам другого, а не эффектный результат на потеху публики.

У дома Харитон уже ждал. В руках он держал газетный кулек и сплевывал в него семечки.

— Ну что, — спросил он, не поднимая глаз. — Яблоки целы? Бабки сыты, то есть довольны?

— Сыты. Довольны. Но у меня теперь три обязательства. Журналы, телевизор, флешка с сериалами.

— Мудро, — кивнул Харитон, наливая чай. — Видишь, Гера? Иногда яблоки надо не срывать самому и тайком, а выменивать на внимание. А бабушки... бабушки всегда падки на внимание, особенно если своих внуков у них нет. Главное — не мешать им вспоминать хорошие годы, и не напоминать о плохих.

Герасим сел на лавку. Ноги гудели. В голове крутились мысли о «Комарово», «Науке и жизни» и портативных плеерах.

— Сегодня я многое понял...

— Тааак, опять плагиатить собрался, — усмехнулся Харитон. — Строй фразы по-другому давай.

— Ладно, ни черта я не понял, но жизнь на свежем воздухе — хороша, яблоки бывают ценным ресурсом, а я, я помню песни 1985 года, хоть и не точно

— Иногда признать, что ты ничего не понял — истинная мудрость.

Герасим закрыл глаза. В груди теплилось странное чувство. Что, возможно, Тирино держится не на сидре и не на грантах. А на том, что есть ещё люди, которые помнят, как было раньше, и хотят, чтобы и после них осталось что-то хорошее.

Но где-то в глубине сознания шептал другой голос: «А если кони тоже захотят „Папиных дочек“?..»

Герасим резко открыл глаза.

— Так, стоп, — сказал он вслух. — Просто отнести яблоки и поспать, хватит мыслей на сегодня.

Он встал, подхватил корзину с яблоками и направился к дому Апологета Винокуровича. Завтра будет новый день, и новый подвиг, а на сегодня он сделал своё доброе дело — поговорил со старой женщиной, даже с тремя.

Глава 9. Кони Диомеда, или Пиррова победа при таборе.

Пару дней у Герасима была передышка. Он снова наведался к бабушкам Геспериным, отнес обещанное, получил должное и обеспечил Тирино безбедным существованием на ближайшее время. На третий день он проснулся всё ещё ощущая привкус и запах золотых яблок, наполнявших комнату благоуханием.

— Подъём, Гера, — голос Харитона сегодня был резок как взмах ножом. — Сегодня возвращаемся к пропущенному. Кони Диомеда. Для сарая Авдея

Герасим сел, протирая глаза.

— Какие ещё пони? У вас же были кони, и тех цыгане увели.

— Кооони, Гера, кони, прочисти уши. Именно, всё по канону, цыгане увели коней. Они разбили табор в лесу, километрах в восьми отсюда. От полиции, небось, прячутся. Я не разжигаю, а просто домыслы такие. Ненавижу, бл*, цыган.

— Но, но, но… — Герасим инстинктивно вскинул руку.

— Что «но, но»? — Харитон прищурился. — Я не разжигаю, просто кино вспомнил. «Белое солнце пустыни». Или другое, ладно, не суть. Коней надо вернуть. Конюшни у деда Авдея теперь вычищены, пол вылизан, мухи релоцировались к другим источникам зловония. Самое время заселять. Мы решим этот вопрос зеркально: они украли у нас — мы выкрадем обратно. Парадокс справедливости, Гера. Симметричный ответ, без всяких красных линий и вот это вот всё.

— И как я их выкраду? У меня даже лассо нет. Только верёвка от козы, и та воняет арбузом. Да и опыта обращения с лошадьми ноль.

— Не понадобится. Вот тебе яблоки. — Харитон протянул плетёную корзинку, где лежали четыре крупных плода, отливавших желтым. Из сада Гесперин. Волшебные. Лошади их запах чуют за километр. Как только почуют — сами за тобой пойдут. Как псы за колбасой. Только без визга и не помахивая хвостиком.

— В прошлый раз твой шикарный план закончился тем, что я с медведем берлогу делил, — буркнул Герасим, но корзину взял. Яблоки были тяжёлые, тёплые, пахли летом и обещанием, что всё будет легко. Он уже знал, что это ложь.

— Иди на закате. Когда табор уляжется спать. Не шуми. Помойся обязательно. Наши лошадки брезгливые, будешь пахнуть как обычно — они с тобой не пойдут. На сегодня тебе выдам новый наряд, камуфляжный, хватит уже притягивать пчёл своим внешним видом, они из-за тебя другие растения не опыляют. И помни: если цыгане тебя схватят — подвиг считается проваленным. Я скажу, что это была твоя инициатива, и я не в курсе происходящего.

Герасим вздохнул. В голове промелькнула мысль: «Геракл кормил коней человеческим мясом. Я кормлю их яблоками из бабкиного сада. Местные кони меня пугают меньше, а вот цыгане…».

Лес ночью был Герасиму уже знаком. Днём — просто деревья и тропы. Ночью — лабиринт из теней, шорохов и собственных страхов. Герасим шёл тихо, стараясь не наступать на сухие ветки. Корзина оттягивала руку, яблоки пахли так сладко, что у него самого потекли слюнки.

Табор цыган открылся внезапно. Три повозки, растянутый тент, костёр, давно превратившийся в тлеющие угли. Рядом, привязанные к колышкам, стояли пять лошадей. Как на подбор красавцы, три кобылки и два мерина. Вороной масти, с взъерошенными гривами и глазами, полными тоски по дому.

Герасим замер. «Пять. А Харитон про количество ничего не говорил. Ладно, возьму всех. Авдей разберётся».

Он пополз вперёд, прижимаясь к земле. За пару метров до повозки он перестал быть спец-агентом в режиме стелс: сухая ветка хрустнула так громко, будто кто-то выстрелил из двустволки. Герасим замер. Из-под тента донёсся всхрап. Потом чей-то голос: «Кто там? Ветер, что ли?» — и снова храп.

Он выдохнул. Подполз к ближайшей лошади. Достал яблоко. Поднёс к носу.

Лошадь понюхала. Фыркнула. Повернулась задом и легла.

— Ты что, плотоядная, что ли? — прошептал Герасим. — Это же «Кузнецова Бабуля»! Элитка! Лакшери, мерседес в мире яблок!

Он перешёл к следующей. Эта оказалась сговорчивее. Нюхнула, сделала шаг, встала на дыбы от восторга, потом резко дернулась вперед и чуть не придавила ему ногу. Герасим отпрыгнул, уронив корзину. Одно яблоко покатилось в траву. Вторая лошадь тут же сорвалась с привязи и понеслась за ним.

— Стой! — зашипел Герасим, бросаясь вдогонку. — Тихо! Тихо, полуфабрикат для суджука!

Лошадь не слушала. Она радостно хрумкала яблоко, ржала на всю округу и виляла хвостом, как щенок. «А Харитон обещал, что хвостом виляния не будет, обманул, гад!», — Герасим схватил её за повод и дернул на себя, лошадь недоуменно покосилась на него и легонько ударила копытом прямо в пах. Незадачливого героя перегнуло пополам, он с трудом сдерживал крик боли чтобы не выдать своего присутствия. Головная боль в рамках прошлых похмелий показалась ему легким зудом от комариного укуса по сравнению с нынешней. Пока Герасим прыгал на пятках, пытаясь по старинной методике снять боль в причинном месте, к нему потянулись и другие представители семейства лошадиных.

Потом он возился с узлом одного из меринов пять минут. Пальцы скользили, пот заливал глаза, а лошадь тем временем решила, что его куртка — это сено. Жевала рукав, поглядывая на него с немым вопросом: «Ты что, не ешь? Вполне себе ничего, хоть и не яблоко».

Наконец, узел поддался. Герасим выпустил повод, тут же сунул второе яблоко в зубы второй лошади. Та подхватила его, третья, учуяв запах, подтянулась сама. Четвёртая спала. Пятая жевала колышек.

— Ладно, трое хватит, заберу кобылок и будет, — прошептал Герасим, собирая оставшиеся яблоки. — Хооотя, а как плодиться будут... Мерина тоже надо брать.

Ухватился за упряжь одного мерина, в этот момент другой взглянул на него недовольно и явно собирался заржать.

— Тихо, не пали контору, ладно, и тебя возьму!

Казалось, конь вполне удовлетворился словами Герасима и опустил голову, покорно ожидая пока тот освободит его от пут.

Он было повёл коней уже прочь. Но шли те неохотно. Одна останавливалась пожевать траву. Вторая пыталась взобраться на пень. Третья вдруг решила, что Герасим — это её личный грум, и начала тереться о его плечо, оставляя на куртке слой пыли, пота и конских слюней. Мерины затеяли игру, кусая друг друга за шеи.

— Я не герой, я, мать его, ипполог, — бормотал Герасим, спотыкаясь о корни. — Я решаю вопросы с конями. И яблоками. Хорошо хоть не с конскими яблоками.

Внезапно из тента выскочила собака. Не злая, просто любопытная. Увидела коней, увидела Герасима, гавкнула один раз, потом зевнула и ушла спать. Герасим выдохнул.

Но выдох оказался преждевременным. Теперь из-за повозки вышел цыган. В тельняшке, с фонарём. Увидел пустые колышки. Увидел коней. Увидел Герасима в мокрой от пота куртке, с яблоком в руках.

— Эй! — крикнул цыган. — Ты куда наших лошадей повел?!

— Это не ваши! — ответил Герасим, пятясь назад. — Это наши! Вы у нас увели, мы у вас выкрали! Зеркальная справедливость!

— Какая ещё справедливость?! Мы их честно украли! Теперь они наши, а ты по беспределу тут творишь что-то!

— Беспредел — это детей в школу не пускать! А это, это реконкиста! — Герасим попятился, наступил на ведро, споткнулся, упал на колени, тут же вскочил и рванул вперёд. — За мной, красавицы! За мной!

Лошади, увидев Герасима с ведром на ноге и подпрыгивающего как кузнечик, решили, что это игра. Рванули следом. А Герасим бежал, спотыкаясь, размахивая яблоком, как факелоносец на Олимпиаде, гремя ведром, как крестоносцы доспехами, когда тонули в Чудском озере. За спиной слышались крики: «Лови его!», «Он уводит Белянку!», «Стреляй!»

Раздался выстрел. Герасим на всякий случай упал. Ощупал себя с головы до ног, крови вроде не было, и тут острая боль пониже спины пронзила всю его сущность. Вероятно, паре лошадей тоже досталась часть порции соли, предназначавшейся Герасиму, или они испугались громкого звука, но рванули они на всей скорости, хорошо хоть по направлению к Тирино.

Он встал и побежал, не оглядываясь. Бежал, дышал ртом, в голове крутилась одна мысль: «Если я выживу, я напишу книгу. «Как я перестал бояться и соль употреблять».

Постепенно голоса цыган стихли вдали, были ещё две попытки придать ему ускорение выстрелами в спину, но, к счастью, успеха они не имели.

Через час, когда небо начало светлеть, а ноги превратились в желе, он вышел на опушку. У дороги стоял Харитон. В руках — термос и свёрток с бутербродами. А рядом весь табун.

— Ну что, — спросил он, не поднимая глаз. — Кони живы. Сам в порядке? Цыгане не убили?

— Почти, — прохрипел Герасим, падая на траву. — Кони меня пожевали, цыгане подстрелили, и, кажется, я больше не буду досаливать борщ.

Харитон кивнул. Подошёл к лошадям, погладил одну по шее, потом другую. Те фыркнули, но не отпрянули.

— Красавцы и красавицы наши. Авдей будет рад. И ты молодец, отомстил и почти не пострадал. Они у нас увели — мы у них увели. Справедливость восстановлена.

Герасим устало присел на пень и тут же вскочил от боли. В груди не было гордости. Не было облегчения. Было странное чувство незавершенности.

— Я думал, наказать за проступок — это отдать в руки правосудия, ну, или, на худой конец, суд Линча. А можно и вот так, скучно и обыденно, выкрасть украденное назад. Ну и да, ещё одна такая «победа» — и мой зад можно будет использовать как дуршлаг.

— Правильно думал, — усмехнулся Харитон, открывая термос. — Наказывать преступников надо, но иногда рука правосудия далеко, а алкоголик на пути исправления тут как тут. Так что восстанавливаем справедливость как можем.

Герасим посмотрел на небо. Оно было облачным, день обещал быть дождливым.

— Ладно, — сказал он. — Теперь пояс. Надеюсь хоть Ипполита красивая.

Харитон усмехнулся, но промолчал. Герасим переступил с ноги на ногу, отряхнулся и пошёл за Харитоном. Подвиг номер десять был завершён и близилось время обсудить возвращение к нормальной жизни.

Харитон взглянул на него испытующе:

— Кажется у тебя появилась мысль что ты закончил здесь, не так ли?

— Ну вроде как десять дел то сделано…

— А помнишь, как у твоего прототипа было? Пару раз накосячил, потому и накинули ещё пару подвигов. Вот и ты за пьянство в истории с хряком получаешь ещё пару заданий сверху…

Герасим сначала возмущенно взмахнул руками, хотел уже было поспорить, но наткнулся на строгий взгляд Харитона.

— Твое перевоспитание на моей совести, как отпущу, так и уедешь, а пока ты ещё нужен здесь.

Герасим поник головой и продолжил свой путь вслед за Харитоном. В голове опять звучал назойливый голосок: «Ипполита страшнее атомной войны, а ты сорвешься, сорвешься, стопочка тут, стопочка там, и мы опять на дне, парам-парам-пам».

— Нет. — сказал он вслух. — Хватит! Я спать!

Он шагнул в сторону дома. Завтра будет новый день. И новый подвиг. А сегодня он сделал своё дело. Вернул коней. И снова остался трезвым.

И, возможно, этого было достаточно, по крайней мере на сегодняшний день.

НАСТОЯЩАЯ ЛЮБОВЬ

Два взгляда на похожие дни, или рутина не в силах задушить любовь

Часть первая. Версия для мужчин

Проснувшись с утра и даже не открывая глаз, я уже почувствовал на себе тяжелый взгляд жены. «Так, утро перестает быть томным, что же на этот раз я успел сделать, ещё не встав с кровати?» — подумалось мне, и я решил все же открыть глаза.

Теперь тот самый ожидаемый тяжелый взгляд сверлил меня в упор.

— Доброе утро, солнышко! — попытался я сгладить ситуацию. — Не выспалась?

— Где уж тут выспишься, когда кто-то храпит как конь, да ещё и пердел с пяти утра...

Я благоразумно решил промолчать, что и она тоже храпит, да и шептунов пускает периодически, только тихонько, но от вони даже кошка и собаки сбегают из комнаты, хотя они те ещё любители понюхать жопу. Потянулся я было чмокнуть свою принцессу, но не тут-то было.

— Фууу, иди зубы сначала почисти! — заявила мне вершина эволюции, благоухающая вчерашним пивом.

Спорить я не стал, отправился в ванну, попутно споткнувшись о кошку, наступив в утренний сюрприз от собак и полностью проснувшись. Закончив с утренним туалетом, я бодро прошествовал на кухню, где обнаружил свою суженную всё ещё в отвратном настроении.

— Я ночью пнул тебя случайно, что ли?

— Нет, это я тебе коленом под зад периодически давала, чтобы ты перестал храпеть, и у меня теперь синяк на колене.

— Прости, дорогая.

— Простить что?

— Я не буду делать свой зад таким крепким и сексуальным, чтобы у тебя не появлялись синяки после его пинания...

— Клоун... — так попрощалось со мной моё солнце, моя луна и свет очей моих и отправилась на работу.

В течение рабочего дня я ещё пару раз в чём-то провинился по мелочи, но это не так важно — там были совершенные глупости. Типа забыл выкинуть втулки от туалетной бумаги из туалета, которые она там оставляет — это она вспомнила в обед. Потом я забыл, что сегодня один из её профессиональных праздников, коих в году порядка пяти штук, и так же чуть сильнее накосячил, забыв, что на счету её телефона закончились деньги. В общем, день прошёл спокойно и почти ничего не отвлекало меня от работы.

— Что мы будем сегодня ужинать? — этот вопрос застал меня врасплох ещё в четыре часа дня посредством смс.

— Так же, как и всегда, Пинки, попробуем завоевать… Тьфу, как всегда, что хочешь, дорогая.

— Ты никогда не хочешь ничего решать, — я уже живо представил себе обиженное лицо своей супруги.

— Давай капусточки может...

— Мы что, козы какие?

— Хорошо, давай бефстроганов.

— Сам и будешь его готовить!

— Хорошо.

— Неет, я не хочу бефстроганов, давай лучше овощи тушёные.

— Нооо, мы же не коз...

— Не начинай, ты постоянно меня пилишь, что мы не едим овощи. Будут тебе овощи. Видишь, как я тебя люблю?

— Да, дорогая, конечно.

Я сидел и смотрел в телефон, представляя, как овощи тихо плачут от радости в холодильнике, понимая, что их час настал. «Ну хоть не капуста», — подумал я и написал: «Жду тебя, моя королева растительной пищи».

Ответ не заставил себя ждать: «Ты опять издеваешься? Я серьёзно, между прочим. Не забудь взять свинину для овощного рагу».

Смайлик я ставить не стал — себе дороже.

Часам к шести я пришёл домой, нарезал кабачки, перец, лук, помидоры и всё, что не проявляло признаки зарождающейся жизни. Запах стоял вполне себе приличный, даже кошка пришла выпрашивать, хотя она обычно ест только корм и мои нервы.

Звякнул замок. Вошла она — с пакетом, полным каких-то мелких обид, невысказанных претензий и, кажется, новой причёской, которую я обязан был заметить мгновенно.

— О, ты пришла! Ужин почти готов.

— А почему ты не спросил, как у меня дела? — спросила она, скидывая туфли так, что одна улетела под диван.

— Как у тебя дела? — послушно повторил я, помешивая овощи.

— Нормально, — ответила она тоном, который означает «катастрофа, и ты в её эпицентре», а взгляд уже был устремлён в смартфон.

Оказалось, что я забыл поздравить её с днём бухгалтера (хотя она не бухгалтер, но бухгалтеры сидят с ней в одном кабинете, и всех поздравляли, а её нет), а ещё — не выключил свет в коридоре, когда уходил утром, и вообще «ты меня не слышишь в последнее время».

— А ты меня слышишь? — решил я пошутить.

— О, началось! — она оторвалась от игры и выдохнула так, будто разгружала вагоны. — Тебе лишь бы обесценить всё. Я тебе душу, а ты меня душишь.

Я промолчал. Потому что за шесть лет брака понял: в этот момент любое слово — это топливо для костра. Даже «я тебя люблю» может быть воспринято как сарказм.

— Мы ужинать сегодня будем, в конце концов? Овощи твои любимые?

Мы сели ужинать. Овощи были горячими, она — холодной. Минут через десять она неожиданно сказала:

— Вкусно.

— Правда? — я чуть не подавился от неожиданности.

— Не наглей.

Я наглеть не стал. Просто доел и пошёл мыть посуду. Потом нашёл туфельку под диваном. Потом покормил кошку, которая смотрела на меня как на врага народа, потому что у бедной кисы в миске видно дно.

Лёг спать я первым. Она пришла через час, долго ворочалась, вздыхала, посмотрела ещё пару серий какого-то очередного сериала, а потом вдруг обняла меня со спины и прошептала:

— Ты всё-таки козёл.

— Я знаю, — ответил я, закрывая глаза.

— Но ты мой любимый козёл, — сказала она напоследок и сладко захрапела.

Вечер удался. Я был любим и почти счастлив. Всё-таки брак — это не про любовь, а про способность ужиться с недостатками партнёра. А сегодня у нас и была настоящая любовь. Такая — с синяками на её коленях и моём заду, вечным компромиссом на ужин и сладкими объятиями перед сном.

Часть вторая. Версия для женщин

Утро начинается не с кофе, а с храпа благоверного. Я повернула голову, увидела его довольное лицо, и мне стало неприятно. Лежит, такой довольный, улыбается, сопит во всю, а я уже не сплю. Решила воспользоваться своим талантом — телепатическим тяжёлым взглядом. Не прошло и тридцати секунд, как он зашевелился:

— Доброе утро, дорогая, я уже успел тебя чем-то обидеть? — И лицо такое невинное, аж бесит.

— Да, мог бы и храпеть поменьше, и переставай уже на ночь салат свой с фасолью есть — не продохнуть потом. Иди кошку покорми, она уже бедная исстрадалась вся.

Благоверный мой ушлепал на кухню, радостно насвистывая, потом матерясь, потом затих.

«Ага, в собачью лужу наступил, хоть карма его настигла!» — настроение у меня немного улучшилось. Пока он приводил себя в порядок, я успела выпить кофе и почувствовать себя человеком. Но тут меня снова накрыла волна недовольства, потому что любимый мой вышел из ванны как Аполлон, почти прекрасен в свои 30+, встряхнул головой — и причёска уложилась сама собой. Вот ведь гад! Я на то, чтобы привести себя в порядок, трачу минимум сорок минут, а этот умылся — и уже красивый.

— Хорошего дня, солнышко!

— Угу, тебе тоже...

Чмокнул меня на прощание и умчался, а мне ещё ехать на машине через пробки, чтоб он спрел в своём автобусе...

День только начался, а я уже устала. Причём от чего? От того, что он ушёл такой довольный, а я осталась с кошкой, которой и на работу-то не надо — выспится сейчас, а ночью опять будет по мне прыгать, а к мужу подлизываться. Жопа мохнатая. Покормила, чмокнула в нос эту засранку. Теперь она сытая и добрая, лежит на его подушке. Пусть лежит. Хоть кто-то сегодня выспится.

На работе — отдельная песня. Прямо с утра коллега Ленка принесла тортик по случаю «просто пятницы», и все его жрали, а я на диете. Сказала вслух «я пас», а внутри выла. Потом в обед пришла смс от благоверного:

«Ты втулку от туалетной бумаги вчера опять забыла выкинуть. Я убрал. Ты меня любишь?»

Я посмотрела на телефон, потом на потолок, потом снова на телефон. Какой же он... заботливый. Нет, слово не то. Какой же он... внимательный. Тьфу.

«Люблю, зая. Не забудь закинуть мне денег на счёт, а то я останусь без связи», — отправила и выключила звук.

Через пять минут включила. Вдруг что-то важное. Ничего важного не было. Было: «А что на ужин?» и следом: «Не слушай Ленку, ты самая стройная в своём отделе, да и вообще».

Я улыбнулась и невольно покраснела.

Ленка, кстати, не всегда говорит чушь. Когда она не приносит торт, а хрустит в обед вместе со мной невкусным, но ооочень полезным салатом, я её почти люблю. В прошлую пятницу она сказала: «Любовь — это когда ты готова убить человека, но бульончик всё равно ему варишь, когда у него тридцать семь». Я тогда задумалась. Я варю. Регулярно. Иногда даже с улыбкой.

К вечеру я подъехала к дому уставшая, злая и почему-то голодная — хотя «почему-то» понятно: в обед-то я ничего не ела. Захожу — а он сидит на кухне, нарезает овощи. Мои любимые. И даже свинину не забыл купить.

— Ты чего? — спрашиваю подозрительно.

— Люблю тебя, — говорит, не оборачиваясь.

— За что конкретно?

— Не начинай, солнышко. В этой игре нет правильных ответов. За всё.

Я села на табуретку и засмеялась. Потому что он точно знал, что нужно ответить, чтобы разрядить обстановку. Хоть и клоун, но любимый.

Ужин мы ели молча. Не потому что ссорились, а потому что сил не было разговаривать. Он помыл посуду. Я покормила кошку второй раз, потому что она опять сделала вид, что её тут никогда не кормили, хотя любимый и сказал: «Не верь ей, она уже три раза миску опустошила».

Легли спать. Он обнял меня, и я подумала: «Какой же ты иногда невыносимый. И какой же ты мой».

Потом он засопел. Потом начал храпеть. Я тихонько пнула его коленом.

— Ай...

— Ты храпишь.

— А ты пукнула.

— Неправда.

— Правда. Тихонько. Но я услышал.

Я отвернулась к стене, пряча улыбку. Потом через минуту он обнял меня снова — уже храпящий, тёплый и бессовестный.

И я ничего не сказала. Потому что это и есть настоящая любовь. Когда ты могла бы спать одна, в тишине, на всей кровати, но выбираешь этого. С его фасолью, храпом и заботой этой бесячей.

Эпилог

Утром история повторится. Он снова наступит в лужу. Она снова не выспится. Кошка снова сделает вид, что её никто никогда не кормил.

И они снова будут любить друг друга.

С синяками, компромиссами и втулками от туалетной бумаги.

Потому что настоящая любовь — это не когда идеально.

А когда ты всё равно остаёшься.

Глава 7. Гериевские тёлочки и Кирюха-Бык, или любовь зла, а перевоспитать можно и (козла) быка.

Герасим проснулся с ощущением, что в ушах всё ещё играет ритм-гитарист «Обоссанных опоссумов». Он потрогал мочки — на месте. Оконное стекло немного задрожало и издало звенящий звук по воле проезжающего мимо трактора. Слух сохранился. Выдохнул. Вчерашний акустический подвиг оставил после себя не столько радость победы, сколько стойкое желание тишины, особенно в голове.

— Подъём, Гера, — голос Харитона прозвучал из коридора, ровный, как сугроб в военной части. — Отдых закончился. У нас снова беда.

Герасим сел, потирая виски.

— Опять жуки? Или медведь решил подать на меня в суд за домогательства?

— Хуже. Гораздо хуже. Сегодня у нас Критский бык и коровы Гериона, сразу, вместе. И в одном селе. Зато сразу два дела закроешь разом.

— Что? — Герасим моргнул. — Мы в Греции? Я проспал сдвиг тектонических плит? Хоооотя, учитывая вчерашнее, я мог и не услышать.

— В Гериево. Соседнее село, километров десять по просёлку. Там живёт один выдающийся мужчина, Кириллом его кличут. А местные зовут его просто — Бык. И не потому что у него рога (он не женат пока), а потому что в одну харю и бочку выпить может, и поле вспахать, и столбы для забора трёхметрового голыми руками забить. Уникальный ресурс, Гера. Он же быком зовется не просто так, куда мы без такого работника... А сейчас этот ресурс в заложниках. Или в плену, не знаю, как лучше даже выразиться, наверно всё же в плену собственной похоти и глупости.

Герасим нахмурился.

— В заложниках? У кого? В ваших глухих лесах урки водятся? Или это бандеровцы недобитые в третьем поколении?

— В плену у тёлочек, — отрезал Харитон, входя в комнату. — Гериевских. Так он их называет, приличный мужчина так женщин не назовет. Их там четыре штуки, тьфу, человека. Зина, Люда, Тамара и Галина. Женщины средних лет, приятной наружности, с характером и без комплексов. Кирилл, видимо, решил оптимизировать досуг. Составил график: понедельник — к Зине, вторник — к Люде, среда — к Тамаре, четверг — к Галине. Пятницу и выходные оставлял под «техническое обслуживание» и восстановление сил. Думал, никто не заметит.

— А заметили?

— Женщины, Гера, замечают всё. Особенно когда в один и тот же свитер пахнет четырьмя разными духами и борщом по другому рецепту. Они сговорились. Поймали его вчера вечером, когда он шёл по расписанию к Тамаре, и увели в подвал к Зине. Сейчас там готовят обряд.

— Какой ещё обряд? — Герасим почувствовал лёгкий холодок. — Жертвоприношения?

— Хуже. Обряд очищения и забвения. Судя по слухам после обряда память у Кирилла отшибет наглухо, вот к кому из женщин первым подойдет — с той и останется.

— А им самим не обидно такое устраивать?

— Какие обиды? Это практический подход. Мужиков здесь мало, тем более таких полезных в хозяйстве, он ещё и пить перестанет. Он же по возрасту годам к двенадцати откатится. Вот «победительница» и воспитает его под себя. С этих точки зрения, это прямо победа и успех, а что гулял раньше, так то ж они уже порешали и вином обмыли старые обиды.

— А нам то что до этого?

— Ты вот как не понимаешь, его сейчас здесь держит и любовь к четырем женщинам сразу, и воспоминания о молодости бурной. А если этого ничего не будет — он в город рванет курьером работать, или, того хуже, риелтором каким.

Герасим закрыл лицо руками.

— То есть мне нужно спасти алкоголика-трудягу от четырёх трезвых женщин, которые хотят сделать его эмоционально зрелым, но без памяти, и с интеллектом двенадцатилетнего?

— Именно. И да, по пути постарайся не потеряйся и не напейся. В Гериево бабы не злые, но пьющих недолюбливают.

Дорога до Гериево была недолгой, но поучительной. Герасим шёл, размышляя о природе мифов.

«В легендах Геракл ловил быка силой, да ещё и через море на нем плыл потом. А тут… тут быка поймали на глупости и нестиранной одежде. Иронично, однако. А мне так вообще не ловить, а освобождать надо теперь…».

Село встретило его подозрительным спокойствием. Куры не кудахтали, собаки не лаяли. Только за занавесками мелькали силуэты, а у калитки дома с резным наличником стояла скамейка, на которой сидела одна из тех дам, видимо. Она была как говорится женщина в самом соку, высокий лоб венчала уложенная коса цвета вороного крыла, глаза колдовского зеленого цвета смотрели с прищуром, но не зло. В руках она держала вязание и спицы и смотрела на Герасима с холодным интересом.

— Ты от Харитона? — спросила она, не поднимая глаз от вязания.

— От него. Ищу Кирилла.

— Нету его тут. Ушёл куда-то. По делам.

— Дела подвальные у него?

Тамара усмехнулась.

— Смекалистый. Ну, раз сплетню от правды отличить в состоянии, заходи. Только обувь вытри. А то мы тут чистоту наводим. Духовную и физическую.

Герасим вошёл в дом. Запах стоял странный: не водка, не табак, а мята, чага и что-то вроде лавандового мыла. Из-за двери в глубине дома доносился глухой стон.

— Он там?

— Там. Проходит клизмирование предварительное, наказать за блуд же тоже надо.

Герасим открыл дверь. Три женщины, один мужчина, подвал, клизма и аромат мяты. Это не деревенская драма. Это сценарий для артхауса, который никто не будет смотреть, но все будут обсуждать у колодца, пока не закончатся семечки. В полутёмной комнате, привязанный к стулу с дыркой посередине седалища широкой вышитой лентой, сидел Кирилл. Мужчина действительно был внушительным: плечи как у штангиста, лицо широкое, доброе, но сейчас искажённое страданием. Рядом на табурете стояла пятилитровая банка с прозрачной жидкостью, под стулом покоилось ведро. Зина, Люда и Галина стояли вокруг него, как жрицы у алтаря. В руках у одной была клизма, у другой — гибкая трубка, у третьей — книга неясного содержания.

— Товарищи женщины, — начал Герасим, стараясь звучать максимально дипломатично. — Я понимаю ваше негодование. Но давайте посмотрим на ситуацию с точки зрения экономики села. Кирилл — это не просто похотливая скотина. Это и конь, и бык, и вообще полезный мужик.

— Полезный, говоришь? — фыркнула Галина, поправляя ленту на стуле. — Полезное должно быть надёжным. А этот — ветреный. Ходит туда-сюда, определиться не может, а потому и качество работы страдает пока он в сомненьях выбирает. Сегодня у меня борщ ест, завтра у Люды пирожки. Мы ему задачу упростим и вопрос решен.

— Мы же плохого ничего ему не сделаем, — вмешалась Люда, голос спокойный, как у учительницы начальных классов. — Мы просто повернем для него время вспять. Вернем его туда, точнее тогда, когда он ещё не был испорченным. В любви, в гармонии с собой будет жить.

Кирилл поднял на Герасима умоляющий взгляд.

— Гера… брат… скажи им. Я исправлюсь. Только не так. Пить брошу, к ним вообще ходить не буду.

Герасим вздохнул. Логика — это не то, на что клюнут эти дамы. Он вспомнил урок с бабой Лерой. Софистика. Переворот. Абсурд. И эмоциональную подоплеку добавить.

— Девушки, — сказал он твёрдо. — Вы правы. Инструмент должен быть надежным. Но представьте: если вы его сломаете, в смысле откатите, он же в поисках новых ощущений и опыта вообще из деревни уедет… В закладчики подастся, он же глупый совсем будет, необстрелянный. С его то внешностью может и веб моделью станет, непотребства всякие в интернете показывать женщинам другим. А кто будет чинить крышу у клуба, где вы на танцах затмеваете друг друга по очереди так, что Шакира бы позавидовала? Кто вспашет поле под картошку общее, чтобы вы могли этой картошечкой да под селедочку, эээх….? Кто будет возить дрова бабе Шуре, когда у неё радикулит и подавать пример подрастающим балбесам как надо ухаживать за пожилой женщиной? Вы же не хотите, чтобы село погрузилось в хаос и мизогинию из-за его невоздержанности? И опять же, а вдруг он не кого-то из вас выберет, а мужика, прости господи, осуждаю и все такое, но кто знает.

Женщины переглянулись.

— А что предлагаешь? — спросила Зина, опуская клизму.

— Систему. Прозрачную. Всем понятную и никому не обидную. Кирилл не ваш личный бык. Он — общественный ресурс. Выделяете ему часы по взаимному согласию. Договоритесь между собой, вы же подруги, а что может быть более дружеским чем не подставить плечо, а поделиться чл, человеком любимым, в смысле? Он пашет, возит, чинит и удовольствие вам по графику причиняет. А вы… для вас по сути ничего не изменится, но будет всё официально, теперь он не по задворкам пробираться будет, а спокойно в парадную дверь входить. Воскресенья поделите между собой, с него дополнительная нагрузка общественная, по воскресеньям будет вас водить гулять, ухаживать как за невестой. И не устраиваете ритуалы принудительного просветления. Оставьте мятный настой с лавандой для здоровья, пускай он лучше в нём ванну примет для расслабления после стресса такого. Любовь по расписанию и ради женской дружбы — это не грех. Это логистика для заблудшего и большого бычьего сердца. Сердце ведь оно такое, ему не прикажешь, но верный путь и график подсказать можно.

В комнате повисла тишина. Кирилл замер. Тамара из прихожей кивнула, будто одобряя.

— Логистика… — задумчиво повторила Галина. — Звучит солидно. А если он дни путать начнет или у кого-то из нас халтурить?

— Тогда вы не наказываете его. Вы выставляете счёт. За простой. За моральный ущерб. В натуральной форме: мешок картошки, два ящика яблок. Он заплатит. Он же Бык. Он ценит труд. И трудом искупит ваши страдания. Ну или полчаса обнимашек и постоянного повтора «ты права, дорогая, я так тебя понимаю»

Кирилл активно закивал, звеня цепочкой.

— Да! Я всё пойму! И возмещу! Только отвяжите! И дайте хоть глоток чего-нибудь крепкого… Ну, хоть настойки на перце…

Женщины переглянулись. Потом, словно по негласному сигналу, Зина развязала ленту.

— Ладно. Логистика так логистика. Но график теперь вешаем на холодильник. И без согласования — ни шагу.

— И питание всё равно измени, — добавила Люда. — Для здоровья, чтоб на всех сил хватало.

— И стихи… — начала Тамара.

— Нет, — отрезал Герасим. — Стихи писать он не сможет. Негоже лилиям прясть. ("Где я ж это вычитал", — промелькнула мысль у него.)

Деревенские дамы уставились на него с непониманием.

— У нас только гиацинты да тюльпаны…

— В смысле, каждый должен заниматься своим делом, за плотскими радостями можно и к быку, а вот за усладой для души — добро пожаловать к поэту.

Кирилл вывалился из стула, обнял Герасима, потом женщин, потом снова Герасима.

— Спасибо, брат. Я думал, мне конец. А ты… ты дипломат. Прямо как в телевизоре.

Когда Герасим на пару с Кириллом уже вышли из дома, из окна выглянула Людмила:

— Возьми, чего добру пропадать, — она протягивала баночку, отчетливо пахнущую смесью лаванды и мяты.

Кирилл отшатнулся как от источника холеры, а Герасим с благодарностью принял презент:

— И верно, не он во внутрь, а я снаружи приму очищение, — с улыбкой он поклонился Люде в прощальном жесте.

Обратная дорога была короче. Кирилл шёл рядом, пошатываясь, но с видом человека, получившего второй шанс. Он бормотал что-то про «логистику», «график» и «стихи — это не так уж и страшно».

Харитон уже поджидал героев на крыльце. В руках он держал чайник и два стакана.

— Ну что, — спросил он, не поднимая глаз. — Бык цел? И женщины довольны?

— Цел. Спокойны. Перешли на контрактную основу.

— Мудро, — кивнул Харитон, наливая чай. — Видишь, Гера? Иногда быка надо не силой сломать пытаться, а направить в нужное русло. А женщины, тут на эмоции давить надо, а не разумными доводами брать.

Герасим сел на лавку. Ноги гудели. В голове крутились мысли о расписаниях, ленточках, настое мяты и том, как странно устроен мир.

— Я думал, подвиги — это про битвы. Про кровь, пот, железо. А они… про терпение. Про слова. Про то, чтобы не сломать то, что и так работает. Про то, что эмоции перебивают логику…

— Правильно думал, — усмехнулся Харитон. — Силы кончаются. Логика иногда бессильна. А эмоции — нет, они просто меняют вектор. Иди мой руки. От мятного настоя, хоть и в чужом чреве, запах остаётся. Завтра новый подвиг. И поверь, там не будет ни баб, ни быков. Там будут яблоки. Золотые. А может антоновка. И дракон, который их охраняет. Или просто сторож с ружьём. Посмотрим, кто из вас окажется победителем.

Герасим посмотрел на небо. Оно было чистым, безоблачным. Тихим. Без жужжания жуков и криков опоссумов.

— Ладно, — сказал он. — Пусть будут яблоки. Главное — без клизмы.

Он закрыл глаза. В груди теплилось странное чувство. Не гордость. Не облегчение. А понимание. Что, возможно, исправление — это не когда ты перестаёшь пить. А когда ты перестаёшь думать о выпивке.

Но где-то в глубине сознания шептал другой голос: «А если яблоки забродят?..»

Герасим резко открыл глаза.

— Нет. — сказал он вслух. — И опоссумов слушать тоже не буду.

Он встал, стряхнул пыль с штанов и пошёл в дом. Подвиг номер семь был завершен. Где-то в дымке будущего виднелись кони, яблоки и вышитые пояса. Но это уже совсем другая история.

Глава 6. Стимпанковские жуки, или панк против металла

Лес встретил Герасима не пением птиц, а тишиной. Мертвой, звенящей тишиной, в которой каждый хруст ветки под ногой звучал как выстрел. Солнце уже село, и сумерки сгущались так быстро, будто кто-то активно доливал кофе в молоко отнюдь не тонкой струйкой.

Герасим шел, стараясь не дышать. В носу стоял странный запах — смесь озона, машинного масла и… чего-то сладковато-приторного. Запах смерти.

Он наткнулся на первую поляну через полчаса. И ему стало плохо.

На земле лежали зайцы. Точнее то, что от них осталось. Они были аккуратно, хирургически точно разобраны на части. Шкуры сняты, кости очищены от мяса. А рядом, на небольших холмиках из свежей земли, лежали идеальные, гладкие шары. Серые, плотные, размером с мячики для хоккея с мячом.

Герасим подошел ближе, преодолевая тошноту, и понял: это не навоз. Это спрессованная плоть. Жуки-самцы катали шары из останков лесных жителей.

— Боже мой, — прошептал Герасим, отступая назад. — Они перестали генерировать удобрение из навоза, теперь они создают его из живой плоти. Смерть с небес...

В этот момент кусты справа зашевелились. Из тени вышли две самки. Их металлические челюсти щелкали, оттачивая лезвия. Увидев Герасима, они издали звук, похожий на скрежет ножниц по металлу, и бросились вперед.

Герасим рванул влево, но путь преградили четыре самца. Они выстроились в боевой клин, их красные глаза горели агрессивным огнем.

— Прочь! — крикнул внутренний голос Герасима, тот самый, который обычно советовал выпить.

И он побежал. За спиной слышалось жужжание, становящееся всё громче, всё злее. Жуки летели низко, срезая ветки, целясь ему в голову. Они ловко маневрировали среди деревьев и кустов, напоминая эскадру истребителей на боевых учениях. Тут Герасим увидел перед собой темное отверстие пещеры — узкую расщелину в холме, заросшую мхом. Он нырнул туда, скользнув по мокрой земле, и тут же услышал удар металлических лап о камень у входа.

Они были снаружи. Царапали камень, пытались протиснуться в узкий проход.

Герасим, задыхаясь, начал лихорадочно искать камни, чтобы завалить вход. Его руки дрожали, пальцы срывались.

— Давай, давай, — шептал он, судорожно заталкивая булыжник в щель.

И вдруг из темноты пещеры, откуда-то из глубины, донеслось низкое, утробное рычание.

Герасим замер. Холодок пробежал по спине, а вся жизнь перед глазами. Он медленно обернулся.

В двух метрах от него, в полумраке, сидел медведь. Огромный, бурый, с клочьями шерсти на боку. Медведь смотрел на него маленькими, умными глазами. В его взгляде не было агрессии. Было недоумение. И легкая тревога.

— Эээ… добрый вечер? — проблеял Герасим.

Медведь фыркнул, и начал продвигаться к Герасиму, принюхиваясь, смешно поводя носом. И в этот момент вход в пещеру затрясся. Жуки, поняв, что не могут проникнуть внутрь, начали пытаться разобрать завал. Камни посыпались вниз. Один из жуков просунул голову в щель, его челюсти клацнули в сантиметре от носа Герасима, а фасеточные искусственные глаза вращались в поисках цели.

Медведь взревел. Не от злости, а от испуга. Он вскочил на задние лапы, и буквально вынес Герасима из пещеры впереди себя мощным толчком.

Они вывалились, прямо перед атакующим роем.

Жуки, увидев новую, более крупную цель, мгновенно переключились. Клин рассыпался, превратившись в смертоносное облако, пикирующее на медведя.

— Назад! — заорал Герасим, хотя не знал, поймет ли и послушает его медведь в принципе.

Но медведь, к счастью, был определенно не глупее нашего героя. Он развернулся и нырнул обратно в пещеру, затаскивая мощной лапой и нашего недотёпу с собой.

В тесноте, в темноте, плечом к плечу, человек и зверь принялись лихорадочно закрывать вход огромным валуном, который так кстати валялся рядом (ох уж эти рояли в кустах, не правда ли?). Жуки бились о камень снаружи, их жужжание сливалось в единый, сводящий с ума гул.

Когда наконец-то удалось поставить валун так, что он закрывал весь проход, наступила относительная тишина. Только тяжелое дыхание двух существ нарушало покой.

Герасим сполз по стене, садясь на землю. Медведь сделал то же самое, прислонившись спиной к стенке пещеры, но с другой стороны. Они сидели напротив друг друга, упираясь ногами и лапами в валун, в темноте, и слушали, как снаружи царапает металл по камню.

Герасим посмотрел на медведя. Медведь посмотрел на Герасима.

В этом взгляде было всё: взаимное уважение к силе друг друга, общее понимание абсурдности ситуации и немая просьба (по крайней мере, со стороны Герасима): «Только не ешь меня, я и так в дерьме».

— Ты тоже их боишься, да? — тихо спросил Герасим, — я вот схуднул на пару килограмм точно…

Медведь хмыкнул (или это был просто выдох) и закрыл глаза.

Так они просидели минут двадцать. Жуки, поняв тщетность усилий, постепенно стихли. Жужжание отдалилось, переместившись выше, к верхушкам деревьев. Они улетели искать другую добычу, попроще.

Когда тишина стала абсолютной, Герасим кивнул медведю на камень и, тогда они на пару откатили его от выхода. Свет луны залил пещеру.

Медведь вышел первым. Он огляделся, потянулся, стряхнул с шерсти пыль и камни. Затем он повернулся к Герасиму, кивнул (Герасиму показалось, что именно кивнул) и неспешно побрел в лес, растворившись в тенях.

Герасим остался один. Он чувствовал себя странно опустошенным. Он только что делил убежище с хищником, и это было самым безопасным моментом за всю неделю.

— Ну что, жив? — раздался голос Харитона у самого уха одинокого героя.

Инженер-любитель стоял непосредственно за его спиной, держа в руках какой-то странный прибор, похожий то, что мог породить только сумрачный гений советской оборонной промышленности. Это как если бы колонка С-90 родила сама себя и утроилась в размерах.

— Жив, — ответил Герасим, вздрогнув от неожиданности. — Сердечный приступ у меня вероятно всё же был, я похудел, обмочился и мне кажется, я немного повредился в уме. Я дружу с медведями.

— Это нормально. Мы здесь все немного повреждены, — Харитон подошел ближе. — Жуки ушли на ту опушку, где ты уже был, судя по следам. Там они обустроили гнездо. Я видел, как они тащили туда косулю. Не целиком, конечно. Частями.

Герасима передернуло.

— И что делать? Напугать до смерти твоей чудовищной установкой?

— Нет. Страха они не испытывают. Нам нужно их выманить. И обезвредить. В мифе Геракл использовал медные тимпаны, чтобы напугать стимфалийских птиц шумом. Птицы боялись резких звуков.

— А жуки?

— Жуки — это машины. Надеяться на физическое уничтожение не стоит, тут нужно децибел 160 как минимум, тогда у тебя перепонки лопнут и контузит тебя. Ты и так не слишком умный, а будешь вообще дебил, нас такой вариант не устроит. Попробуем в резонанс, авось сработает.

Харитон показал Герасиму на своё устройство. Кроме вышеописанного, там ещё присутствовала синяя изолента и одна большая кнопка «PLAY».

— Вот твое оружие.

Герасим попробовал поднять колонку. Она была тяжелой.

— И что, включить классическую музыку? Моцарта?

— Ха! Нет. Моцарт их только успокоит. Нам нужно что-то, что распугивает всё живое в радиусе трех километров, так и зверушек спасем, тех, кто не успел сбежать. Теперь то они точно эмигрируют в соседний лес. Я записал для тебя специальный трек.

— Какой трек?

— Группа «Обоссанные опоссумы». Трек называется «Вонь и Ужас».

— Что?!

— Понимал бы что в современной музыке, ребята играют жесткий панк. В деревне от этой песни поседело три человека, курица снесла гусиные яйца, а коза Палыча опоросилась, не спрашивай как. Это не музыка, Гера. Это акустическое оружие массового поражения.

Герасим посмотрел на колонку с ужасом.

— И я должен это слушать?

— Ты должен подползти к опушке, поставить колонку на максимальную громкость и включить. Как только они слетятся на звук — будем ждать воздействия на них и молиться об успехе. Но тебе нужно держать кнопку, пока я не дам сигнал. И главное — не выключай. Даже если уши начнут кровоточить.

— А ты?

— А я буду поблизости. Подключусь в нужный момент.

Герасим хотел возразить, но взгляд Харитона был тверд.

— Иди. И помни: если выживешь после этой песни, ты выживешь после всего.

Ползти по лесу было тошно. Корни цеплялись за одежду, ветки хлестали по лицу. Герасим добрался до знакомой опушки, где теперь было ещё живо, а хотя больше смертописнее, в кронах старых сосен висело странное, пульсирующее гнездо из веток, проволоки и… костей.

Жуки сидели на ветках, неподвижные, как статуи. Их красные глаза светились в темноте.

— Вот же черт старый, как так напутал, вместо земляных нор они теперь гнезда делают, наседки, блин, — выругался про себя Герасим.

Он установил колонку на пень. Руки тряслись. Он посмотрел на гнездо. Жуки заметили его. Один за другим они начали спускаться вниз, выстраиваясь в круг. Они не атаковали. Они наблюдали. Ждали.

Герасим глубоко вздохнул, зажмурился и нажал кнопку.

Мир взорвался.

Это был не звук. Это была физическая боль.

Гитарный рифф, похожий на скрежет тормозов грузовика, столкнувшегося с оркестром бензопил, ударил по ушам. Барабаны били в ритме спид-металла, где-то на заднем фоне выла циркулярка. А вокал… Вокал напоминал вой раненого осла, которого одновременно давят прессом и поливают соляной кислотой.

«ОПУССУМ! ОБССАНЫЙ! ОПСССУМ!» — ревело из динамиков, искажаясь до неузнаваемости.

Жуки замерли. Затем, синхронно, они начали дергаться. Их металлические лапки выстукивали чечетку по воздуху. Они выстроились в идеальное кольцо и начали медленно, гипнотически кружиться, постепенно приближаясь к источнику звука. К Герасиму.

Герасим вжался в землю. Он хотел заткнуть уши, но руки держали колонку. Он хотел убежать, но ноги стали ватными. Музыка проникала внутрь, вытесняя мысли, заменяя их одним желанием: чтобы это прекратилось.

«ЛЕЕЕЖАААТЬ!!! ВОНЯЯЯЯТЬ!!!» — орал вокалист.

Кольцо сомкнулось над ним. Жужжание смешалось с ревом «Опоссума». Жуки висели прямо над головой, их челюсти клацали в такт басам. Герасим закрыл глаза, ожидая удара. Он мысленно прощался с жизнью, с Тирино, Харитоном и всем, что успел увидеть в последнее время.

И тут сверху упала тень.

Тяжелая, металлическая сеть накрыла рой. Раздался треск электрических разрядов, запах паленого пластика и… тишина.

Музыка выключилась.

Герасим лежал, тяжело дыша. Его уши звенели так, что он слышал собственный кровоток.

— Ну что, — голос Харитона прозвучал спокойно, почти буднично. — Понравился концерт, а то у меня есть пара билетов на следующий?

Герасим попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Он орал благим матом, но звука не было — только вибрация связок.

— Мне нужно было время, чтобы доделать сеть, — продолжил Харитон, подходя ближе и пинком переворачивая одного из обесточенных жуков. — И потом… не мне же одному страдать. Ты ведь заслужил наказание за свой сон на задании. Теперь ты знаешь, каково это — слушать «Обоссанных опоссумов». Уши на месте, барабанные перепонки судя по всему не лопнули, раз меня слышишь, так что, легко отделался.

Герасим посмотрел на небо. Оно было прекрасным в своей темноте и пустоте. И тишина, она давила, но как-то приятно что ли.

— Я… я больше никогда не буду спать на работе, — прошептал он, наконец обретя дар речи.

— Вот и правильно, — улыбнулся Харитон. — А теперь помоги мне собрать этот металлолом. Завтра у нас новый подвиг. И поверь, там музыки не будет. Там будут коровы, а может кони, хрен его знает, как карта ляжет. Но это уже совсем другая история.

Герасим закрыл глаза. В голове пульсировала одна мысль: «Никогда больше не пить. Никогда. И никогда, совсем никогда не включать эту группу».

Но где-то в глубине сознания шептал другой голос: «А может, еще один трек? Ну так, для общего развития…»

Герасим резко сел.

— Нет! — сказал он вслух. — Хватит.

Он выбрался из ямы, стряхнул с себя хвою и пошел за Харитоном. Подвиг номер шесть был завершен. Но осадочек остался. И этот осадочек пах обоссанными штанами, такими же опоссумами и  первобытным страхом.