Серия «Избавь от Лукавого»

Если разумный человек замечает между гаражами существо, которого боится демон, живущий у него в голове, то закрывает окно, вызывает кого-нибудь более компетентного и остаток вечера проводит в таком месте, где есть крепкие стены, люди и желательно круглосуточная доставка еды.

Я побежал вниз. В своё оправдание могу сказать только одно: разумным человеком никогда себя особенно не считал, а более компетентных специалистов в городе всё равно не наблюдалось.

— Олег! — крикнула Верочка мне вслед.

— Я только посмотрю!

— Он сказал это, — мрачно заметил Лукавый. — Прямо вслух сказал. Всё, теперь можно считать, что нас похоронили.

— Ты же сам сказал, что он нас заманивает.

— И из этого ты сделал вывод, что надо немедленно попасться?

— Я ещё ничего не решил.

— Ты бежишь вниз по лестнице, перескакивая через две ступеньки.

Я едва не столкнулся с лейтенантом, который поднимался навстречу с кружкой чая. Он успел прижаться к стене, чай выплеснулся ему на рукав, а я, не останавливаясь, крикнул:

— Извините!

— Да ничего! — растерянно ответил он мне вслед.

Хороший человек. Вежливый. Другой на его месте хотя бы поинтересовался, почему из кабинета капитана полиции выбежал мужчина и понёсся в сторону гаражей, словно там бесплатно раздавали икру.

На первом этаже меня догнала Ирина Сергеевна. Она не кричала, не требовала остановиться и не спрашивала, куда я направляюсь, а просто схватила меня за рукав перед самой дверью и развернула к себе.

— Объясните.

— Там Змей.

— Это я уже поняла. Объясните, что вы собираетесь делать как найдешь?

Я открыл рот. Подходящего ответа не нашлось.

— Вот именно, - сказала она.

Верочка спустилась последней, но выглядела так, будто это мы опоздали, а она всё это время терпеливо ждала внизу.

Книгу она несла с собой.

— Олег, — сказала она, — ты туда не пойдёшь один.

— Я и не собирался.

— Врёшь, — одновременно произнесли она и Лукавый.

— С вами невозможно работать.

Ирина Сергеевна отпустила мой рукав, поправила китель и первой открыла дверь. На улице уже темнело, хотя до настоящей ночи было ещё далеко. Небо над домами оставалось светлым, но во дворе фонари успели загореться, и от этого всё вокруг казалось немного ненастоящим: дети ещё гоняли мяч, возле подъезда сидели женщины с пакетами семечек, кто-то ругался из-за неправильно припаркованной машины, а между двумя гаражами, где несколько минут назад мелькнуло золото, не было ничего. Я остановился у края двора.

— Где именно? — спросила Ирина.

Я показал.

— Там.

— Я вижу два гаража и мусорный бак.

— Бак новый, — заметил Лукавый. — Вероятно, Великий Змей пришёл оценить благоустройство.

Мы пошли через двор, и только теперь я заметил, что люди действительно обходят место между гаражами. Не специально. Женщина с коляской свернула к подъезду раньше, хотя дорога через гаражи была короче. Мужчина с пакетом дошёл почти до прохода, остановился, словно забыл что-то, и пошёл в обход. Даже дворовый пёс, бежавший за мальчишками, вдруг прижал уши и резко сменил направление.

— Чувствуешь? — тихо спросила Верочка.

— Пока только запах мусорного бака.

— Он тоже древний, — сказал Лукавый. — Возможно, они родственники.

Я хотел ответить, но Верочка подняла руку. Мы остановились. Между гаражами лежала узкая полоса тени. Обычной на первый взгляд, только солнце давно ушло с этой стороны, фонарь горел прямо над проходом, а тень всё равно оставалась густой и ровной, будто её не отбрасывали гаражи, а кто-то аккуратно разлил по асфальту.

Ирина подошла ближе.

— Это может быть из-за света.

— Может, — согласилась Верочка.

Она достала из кармана мел, присела и провела короткую черту поперёк прохода. Потом достала какую-то сухую траву, растёрла между пальцами и бросила на асфальт. Трава упала на границу тени и исчезла.

Верочка поднялась.

— Это вход.

— Куда? — спросила Ирина.

— Не знаю. Но могу соврать, если станет легче.

— Не станет.

Я смотрел на тень. Со стороны она была шириной не больше двух шагов. За ней виднелась бетонная стена второго гаража, старая покрышка и пластиковая бутылка, которую кто-то безуспешно пытался попасть в бак. Всё выглядело настолько обыкновенно, что становилось не по себе.

— Не входи, — сказал Лукавый.

Я даже удивился.

— А как же «он нас заманивает»?

— Именно поэтому.

— Женщина из больницы там?

Он замолчал.

— Лукавый.

— Возможно.

— Хюррем?

— Возможно.

— Ты сегодня удивительно полезен.

— Я никогда не утверждал, что намерен тебе помогать.

Это было уже больше похоже на него. Я посмотрел на Верочку.

— Если я войду, сможешь вернуть меня?

— Нет.

— Прекрасно.

— Но смогу пойти за тобой.

— Это ещё хуже.

Из тени послышался звук. Кто-то медленно провёл чем-то тяжёлым по бетону.

Один раз.

Потом второй. Пёс на другом конце двора заскулил и забился под лавку. Люди продолжали разговаривать, дети гоняли мяч, женщина у подъезда громко рассказывала соседке про цену огурцов, и никто, кроме нас, не повернул головы.

— Он там, — сказал Лукавый.

Я сделал шаг вперёд, Верочка схватила меня за локоть.

— Подожди.

— Женщина исчезла меньше часа назад.

— Именно поэтому подожди.

Из тени показалась рука, старая, тонкая, с больничным браслетом на запястье. Женщина из палаты выползла на свет, цепляясь пальцами за асфальт. Лицо её было белым, глаза широко раскрыты, а губы двигались, хотя сначала я не услышал ни слова.

Ирина бросилась к ней.

— Стойте! — крикнула Верочка.

Поздно.

Ирина пересекла границу тени, схватила женщину за плечи и дёрнула к себе. На мгновение их обеих словно размазало в воздухе, потом Ирина вместе с женщиной упала на асфальт уже с нашей стороны.

Тень дрогнула, став шире.

— Вот теперь уходим, — сказал Лукавый.

Из прохода донёсся низкий протяжный звук, от которого задрожала металлическая дверь ближайшего гаража, похожий на вздох очень большого существа, которому надоело ждать. Женщина схватила Ирину за воротник и прохрипела:

— Он знает его.

Потом посмотрела прямо на меня.

— Знает того, кто внутри.

Лукавый молчал. Я почувствовал, как он отступил куда-то глубоко, туда, куда обычно уходил только тогда, когда не хотел, чтобы я услышал его мысли.

— Ты это слышал? — спросил я.

Ответа не было.

Из тени снова показалось золото. На этот раз не отблеск, а край огромной чешуи, гладкой, тёмно-золотой, с тонкими линиями, похожими на трещины на старой иконе. Она появилась между гаражами и медленно скользнула назад.

Я рванулся вперёд. Верочка успела ухватить меня за куртку, но ткань выскользнула из её пальцев.

— Олег!

Я пересёк границу. На первом шаге ничего не произошло. На втором исчезли звуки двора. На третьем под ногами не стало асфальта.

Я провалился в тень, успев подумать только о том, что опять не допил кофе, а потом ударился плечом о землю и несколько секунд лежал, пытаясь понять, почему не чувствую запаха пыли, бензина и мусорного бака - их не было.

Я поднялся. Гаражи остались на месте. Те же бетонные коробки, те же ржавые двери, те же надписи краской, только дома за ними исчезли, фонари не горели, а небо стало низким, серым и неподвижным, словно здесь никогда не бывало ни солнца, ни ночи. Вместо двора тянулась широкая дорога, выложенная тёмным камнем. По обеим сторонам стояли гаражи. Сотни. Тысячи. Они уходили вдаль, куда в нашем городе давно должны были попасть дома, магазины и железная дорога.

— Что это? — спросил я.

Лукавый не ответил.

— Ты ещё здесь?

— К несчастью.

Голос был тихим, и где-то впереди раздался металлический скрежет.

Я обернулся. Тени за спиной не было, только закрытая ржавая дверь гаража с номером сорок семь.

— Очень смешно, — сказал я.

— Я не шутил.

— А я не тебе.

На двери висел старый замок. Изнутри постучали три раза. Я подошёл ближе.

— Хюррем?

Стук повторился.

— Женщина из больницы уже снаружи, — заметил Лукавый. — Не открывай.

— Ты десять минут назад не знал, что здесь вообще есть дверь.

— Я быстро учусь.

Я потянулся к замку, он упал сам и дверь медленно приоткрылась. Там стояла Хюррем, молодая, красивая, с прямой спиной и тем самым величественным взглядом. Только волосы у неё были совершенно седыми.

— Наконец-то, — сказала она.

— Вы меня ждали?

— Не я.

Она посмотрела мне за спину. Лукавый прошептал:

— Не оборачивайся.

Разумеется, я обернулся. В конце дороги между гаражами лежал Змей. Сначала мозг отказался понимать увиденное и принял его за стену, потом за цепь золотых вагонов, а уже после я различил изгибы тела, уходившего за постройки, чешую размером с оконное стекло и голову, покоящуюся на камне так спокойно, словно он ждал меня здесь несколько столетий и не особенно торопился. И открыл золотой глаз, без зрачка.

Дорога под ногами дрогнула.

— Маленький изгнанник, — произнёс Змей.

Голос прозвучал сразу внутри меня, и Лукавый закричал от ярости.

— Не смей меня так называть!

Змей поднял голову. Гаражи вокруг застонали, металл на дверях прогнулся, а я вдруг понял, что всё это место построено из него.

— Ты всё-таки привёл человека, — сказал Змей.

Лукавый рванулся внутри меня, и перед глазами потемнело.

— Я никого не приводил!

Я с трудом удержался на

—

Глаз Змея повернулся ко мне.

— Экзорцист.

— Допустим.

— Ты пришёл забрать женщин?

— Для начала, да.

— А потом?

— Посмотрим по обстановке.

На несколько секунд стало тихо. Потом Змей рассмеялся. Звук прокатился по дороге, и несколько гаражных дверей сорвало с петель.

— Он мне нравится, — сказал Змей.

— Мне тоже когда-то нравился, — прошипел Лукавый. — Потом начал разговаривать.

— Вы можете обсудить мои недостатки позже, — сказал я. — Где остальные?

Хюррем шагнула ко мне.

— Они здесь. Все, кто потерял имя.

— Сколько?

Она посмотрела на бесконечный ряд гаражей.

— Много.

— Зачем они ему?

Змей опустил голову ниже, и теперь его глаз оказался почти напротив меня. В нём отражался я старше. Намного старше.

— Они забыли меня, — сказал он. — Я позволил им забыть себя.

— Справедливость у вас какая-то мелочная.

— Олег, — предупреждающе произнёс Лукавый.

— Что? Уже нельзя критиковать древних существ? Тогда зачем вообще свобода слова?

Змей снова рассмеялся, но на этот раз тень вокруг его головы шевельнулась, и из неё появились десятки человеческих фигур.

Старые. Молодые. Мужчины. Женщины. Все стояли неподвижно, глядя в нашу сторону.

— Забери их, — сказал Змей.

Я не сразу понял.

— Что?

— Ты пришёл за ними. Забери.

Лукавый замер.

— Не соглашайся.

— Почему?

— Потому что он никогда ничего не отдаёт бесплатно.

— Я слышу тебя, маленький изгнанник, — напомнил Змей.

— Да подавись ты этим именем!

— Это и есть твоё имя.

Мир вокруг дрогнул. Лукавый закричал снова, и на этот раз боль ударила уже по мне. Я упал на колено, прижал ладонь к виску и почувствовал, как что-то внутри пытается разорвать меня надвое. Змей приблизился.

— Забери людей, экзорцист. Но оставь мне его.

Я поднял голову.

— Кого?

Хотя уже знал ответ.

Золотой глаз смотрел прямо сквозь меня.

— Того, кто прячется в твоём имени.

Я несколько секунд смотрел в золотой глаз, пытаясь понять, что именно он сказал, хотя слова были простыми и даже слишком понятными.

— Он ни в чём не прячется, — ответил я. — Я его прекрасно слышу. Особенно по утрам.

— Олег, иногда лучше молчать.— тихо произнёс Лукавый.

— Надо же. А мне ты этого ни разу не предлагал.

Змей чуть поднял голову, и золотая чешуя медленно прошла вдоль дороги, исчезая за гаражами. Движение было спокойным, почти ленивым, но камни под ногами дрогнули, а одна из металлических дверей сложилась внутрь, словно её сделали из бумаги. Я невольно посмотрел на неё.

— Ремонт, надеюсь, не за мой счёт.

— Ты всё ещё шутишь, — сказал Змей.

— Пока получается.

— Потому он и выбрал тебя.

Лукавый замер. Я почувствовал это сразу. Обычно он присутствовал где-то на краю сознания, комментировал, ворчал, язвил или просто слушал, а теперь будто сжался в одну тёмную точку, очень маленькую и очень злую.

— Что значит «выбрал»? — спросил я.

Змей медленно закрыл глаз, словно вопрос оказался скучным.

— Он не вселился в тебя ради защиты. Не ради силы. И даже не ради спасения от меня, хотя именно это рассказывает.

— Я ничего ему не рассказывал, — процедил Лукавый.

— Не вслух.

Глаз снова открылся.

— Он пришёл к тебе как искушение.

Я усмехнулся, хотя внутри стало совсем не смешно.

— В этом месте можно подробнее? Я люблю понимать, из-за чего именно у меня испорчена жизнь.

— Ты видел зло, — продолжил Змей, не обращая внимания на мой тон. — Настоящее. Не то, которым люди пугают детей, и не то, которое прячется за словами о необходимости. Ты видел его и не отвернулся. Тогда он решил остаться рядом.

— Очень трогательно, — сказал я. — Почти дружба.

Голос Змея стал ниже, и где-то вдали одна за другой задрожали гаражные двери.

— Он хотел узнать, сколько раз можно предложить человеку лёгкий путь, прежде чем тот согласится. Сколько раз можно прошептать правильное слово в неправильный момент. Сколько чужих жизней нужно положить к его ногам, чтобы он однажды решил, что имеет право выбирать за других.

Лукавый молчал, и это было хуже любых оправданий. Я посмотрел на Хюррем. Она стояла рядом, всё ещё молодая с лица и седая волосами, и старалась не смотреть на Змея. Чуть дальше, в тени гаражей, неподвижно ждали остальные люди. Среди них я увидел женщину из больницы. Теперь она снова выглядела на свои пятьдесят восемь, только глаза оставались старше.

— Значит, ты всё это время меня испытывал? — спросил я.

— Не тебя, — ответил Лукавый.

Голос прозвучал глухо.

— Тогда кого?

Он не ответил.

Змей ответил за него:

— Себя.

Я медленно выдохнул.

— Прекрасно. Значит, моя жизнь оказалась чьим-то затянувшимся спором с самим собой.

— Если тебя утешит, — сказал Лукавый, — ты справляешься хуже, чем я рассчитывал.

— Спасибо.

— Но лучше, чем надеялся.

Я хотел что-нибудь ответить, но не нашёлся. Видимо, даже у Лукавого иногда получалось испортить человеку настроение добрым словом.

Змей придвинулся ближе.

— Отдай его.

— Нет.

Ответил я сразу, не подумав секунду. Лукавый тоже, кажется, не ожидал.

— Олег…

— Помолчи.

— Ты не понимаешь, о чём речь.

— Зато понимаю, с кем разговариваю.

Я поднял голову и посмотрел на Змея.

— Он может быть лжецом, манипулятором, самовлюблённой древней заразой и причиной половины моих проблем.

— Только половины? — возмутился Лукавый.

— Не перебивай. Но отдавать его я не собираюсь.

Тень вокруг головы Змея дрогнула.

— Даже после того, что узнал?

— Особенно после этого.

— Почему?

— Потому что если он действительно поселился во мне ради искушения, то пока проигрывает.

Лукавый тихо рассмеялся.

— Какая самоуверенность.

— Учусь у лучших.

Змей смотрел на меня настолько долго, что я успел пожалеть о собственных словах, потом пожалеть, что не пожалел раньше, а после решить, что поздно уже менять выражение лица.

— Уходи, — сказал он наконец. — И забирай его с собой.

Я посмотрел на людей.

— Не один.

Змей закрыл глаз.

— Ты начинаешь утомлять.

— Мне часто говорят.

— Олег, — вмешался Лукавый. — Не дави.

— Почему?

— Потому что у него терпение измеряется тысячелетиями, но это не значит, что оно бесконечное.

Я шагнул к Хюррем, она сразу отступила.

— Я без них не уйду.

Змей снова открыл глаз.

— Они пришли сами.

— Хюррем исчезла между камерами. Вторую женщину вытащили из больницы. Я бы не назвал это самостоятельным путешествием.

— Они перешли границу.

— Потому что ты её поставил.

По дороге прошла тяжёлая волна. Камни под ногами поднялись и снова легли, а вдали один за другим погасли невидимые огни, которых я до этого даже не замечал.

— Не спорь с ним, — сказал Лукавый.

— Поздно.

— Я заметил.

— Ты хочешь их вернуть? — спросил Змей.

— Да.

— Молодыми?

Я посмотрел на Хюррем. Она стояла, опустив руки, и только теперь я понял, что её лицо снова начало меняться. Возле глаз появились морщины, кожа на щеках стала тоньше, седые волосы словно потеряли последний блеск. То же происходило с женщиной из больницы.

— Да, обеих— сказал я.

— Тогда дай слово.

Мне это сразу не понравилось.

— Какое?

— Когда я попрошу, ты исполнишь одно моё желание.

Я молчал. Лукавый выругался долго, обстоятельно и на языке, который я не знал, но смысл понял даже без перевода.

— Нет, — сказал он потом уже мне. — Даже не думай.

— У меня две женщины на глазах превращаются в старух.

— Это Великий Змей. Его желание может оказаться чем угодно.

— Например?

— Например, открыть ему дорогу в наш мир. Отдать имя. Убить человека. Освободить то, что должно оставаться связанным.

— Очень обширный список.

— Я стараюсь донести мысль.

Змей ждал. Хюррем пошатнулась и опёрлась рукой о стену гаража. Женщина из больницы опустилась на колени, а потом посмотрела на меня так, будто уже знала, что сейчас произойдёт, и не хотела просить. Это было хуже всего.

— Желание будет одно? — спросил я.

— Одно.

— Ты не потребуешь отдать Лукавого?

Золотой глаз чуть сузился.

— Нет.

— Не заставишь причинить вред этим женщинам?

— Нет.

— Олег, — сказал Лукавый. — Не соглашайся.

Я чувствовал, как он пытается удержать меня, словно мог физически схватить изнутри, но сил у него здесь почти не осталось. Да и у меня, если честно, тоже. Я посмотрел на Змея, на дорогу, уходящую между бесконечными гаражами, на женщин, у которых отнимали годы прямо у меня на глазах, и понял, что выбора у меня нет.

Вернее, выбор был. Просто один из вариантов потом не позволил бы мне нормально смотреть на себя в зеркало.

— Хорошо, — сказал я. — Даю слово.

Мир остановился, всё вдруг замерло: воздух, тени, седые волосы Хюррем, пыль над дорогой. Змей приблизил голову настолько, что золотой глаз занял почти всё передо мной.

— Слово принято.

Что-то холодное прошло сквозь грудь, ощущение, будто внутри завязали узел.

— Олег… — прошептал Лукавый.

— Потом поругаешь.

— Я не собирался ругать.

— А что?

— Я собирался сказать, что теперь ты связан с ним обещанием.

— Звучит неприятно.

— Потому что так и есть.

Змей отстранился. Чешуя на его теле вспыхнула мягким золотым светом, и этот свет прошёл по дороге, коснулся Хюррем, женщины из больницы и остальных людей, стоявших в тени. Хюррем вскрикнула, прижала руки к лицу, а когда убрала их, морщины исчезли. Седина быстро ушла от корней, возвращая волосам прежний цвет. Плечи распрямились, взгляд снова стал ясным.

Женщина из больницы поднялась с колен, она вновь снова выглядела на свои годы.

Остальные люди зашевелились, словно просыпались после долгого сна.

— Их имена возвращены, — сказал Змей.

— А память?

— Настолько, насколько они способны её вынести.

Змей посмотрел на меня в последний раз.

— Мы ещё встретимся, экзорцист.

— Я почему-то не сомневался.

— Когда придёт время, ты исполнишь моё желание.

— А если откажусь?

Золотой глаз стал почти человеческим на одно мгновение.

— Ты не откажешься.

Тень поднялась с дороги, накрыла нас, и последнее, что я услышал перед тем, как мир исчез, был голос Лукавого:

— Вот теперь, Олег, у нас действительно проблемы.

Есть вещи, к которым человек так и не привыкает. Например, к растворимому кофе. Нет, пить его, конечно, можно, и я уже много лет именно этим и занимался. Но каждое утро, открывая банку, всё равно надеялся, что за ночь производитель одумается и насыплет туда что-нибудь получше. Не насыпал. Упрямые люди.

— Ты сейчас опять будешь нюхать его с обиженным видом? — лениво спросил Лукавый.

— Угу.

— Тогда нюхай быстрее. Воняет уже на всю кухню.

— Это не кофе воняет.

— Конечно. Это благоухает твоя надежда на светлое будущее.

Я поставил чайник и выглянул в окно. Во дворе дворник в оранжевой жилетке гонял метлой прошлогодние листья. Откуда они брались в июле, я не понимал. Подозревал, что ночью работает тайное общество, которое специально собирается их возле моего дома. Дворник тоже, кажется, ничего не понимал, и просто честно гонял их с одного конца двора на другой.

Вообще утро было на удивление мирным настолько, что вчерашняя история с Хюррем начинала казаться плохим сном. Почти. Стоило закрыть глаза, и передо мной снова возникал экран монитора. Женщина идёт по вокзалу, чуть улыбаясь, словно рядом кто-то рассказывает ей что-то смешное. Люди, сами того не замечая, расступаются. Потом она исчезает.

Сорок семь минут. И появляется уже совсем другой.

Не люблю дела, которые начинаются с вопросов без единой зацепки. Они обычно заканчиваются тем, что вопросов становится ещё больше.

— Ошибаешься, Они редко заканчиваются — вдруг сказал Лукавый.

Я хмыкнул.

— Спасибо. Подбодрил.

— Обращайся.

Чайник наконец закипел. Я насыпал кофе, залил его водой и сделал первый глоток. Ну да, чуда не произошло. Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда я размышлял, стоит ли считать этот напиток кофе или честнее будет назвать его коричневой горячей жидкостью.

На экране высветилось: Ирина Сергеевна.

— Доброе утро.

— Для кого как, — ответила она.

Я невольно улыбнулся.

— Судя по голосу, у вас уже что-то случилось.

— Пока не знаю.

— Это начинает входить у вас в привычку.

Кажется, она тоже улыбнулась.

— Вы сейчас свободны?

— Если не считать моего героического сражения с кофе - абсолютно.

— Тогда приезжайте.

— Хюррем?

— Да.

Она помолчала.

— И, кажется, не только она.

Связь оборвалась. Я ещё несколько секунд смотрел на телефон.

— Ну? Ты же сейчас скажешь свою любимую фразу.— спросил Лукавый.

— Какую?

— “Чувствую, день будет длинный”.

— Не скажу. В прошлый раз, когда я это сказал, меня три часа пыталась укусить старушка весом сорок пять килограммов.

— Справедливости ради, она была одержима.

— Зубы у неё были самые обычные, так что не надо!

Лукавый неожиданно рассмеялся.

Я запер дверь, спустился во двор и только тут понял, что машинально ищу глазами людей. Интересно, а если Великий Змей сейчас пройдёт по этой улице, я вообще пойму, что он здесь был? Или просто, как все остальные, сделаю шаг в сторону, даже не заметив этого?

До отдела можно было дойти пешком минут за двадцать, но если подъезжал автобус, грех было не воспользоваться. Не потому, что я ленился. Просто за последние годы убедился: если судьба решила устроить тебе неприятности, то лучше встретить их сидя, чем запыхавшись после быстрой ходьбы.

Автобус подошёл сразу, я даже удивился.

— Не радуйся, такие совпадения обычно чем-нибудь оплачиваются.— буркнул Лукавый.

— Ты невозможен.

— Я древний. Это разные вещи.

В салоне оказалось неожиданно просторно. Только у окна дремал пожилой мужчина с авоськой, какая-то студентка читала конспект, шевеля губами, а впереди молодая мама безуспешно пыталась объяснить сыну лет пяти, что нажимать кнопку открытия дверей каждые десять секунд не нужно. Мальчик её не слушал, с интересом исследователя проверял, вдруг именно одиннадцатый раз окажется счастливым.

Я сел ближе к середине и поймал себя на мысли, что просто хочу смотреть в окно, ни о чём особенно не думая. Наверное, именно поэтому сразу заметил странность: на следующей остановке вошла пожилая женщина с двумя тяжёлыми сумками. Обычно в таких случаях обязательно находится человек, который уступит место. Или хотя бы сделает вид, что крепко спит. А тут… Никто даже головы не поднял, будто её не заметили. Женщина постояла несколько секунд, потом сама поставила сумки на пол и тяжело опустилась рядом со мной.

— Молодёжь нынче слепая, — тихо сказала она скорее себе, чем мне.

Я уже хотел было подняться, но автобус тронулся, и она махнула рукой.

— Сиди уж. Доеду.

Через пару минут женщина достала из кармана платок и вдруг внимательно посмотрела на меня так внимательно, что я невольно отвёл взгляд.

— Мы с вами раньше не встречались? — спросила она.

— Не думаю.

Она ещё немного всматривалась в моё лицо, потом покачала головой.

— Показалось.

И отвернулась к окну.

Автобус подъехал к отделу. Я вышел, пропустил спешащего курьера с огромным термосумкой за плечами и поднялся по знакомым ступенькам. Дежурный за стеклом поднял голову.

— А, Олег… Доброе утро. Капитан уже ждёт. С самого утра архив вверх дном переворачивает.

— Что-то нашли?

— Не знаю. Но, если честно, давно её такой не видел, даже завтракать не стала.

Если Ирина Сергеевна забывала про чай, значит, в голове у неё уже сложилась какая-то картина. Пока ещё неполная, но достаточно серьёзная, чтобы не обращать внимания на такие вещи. Я поднялся на второй этаж и сразу услышал её голос.

— Нет, меня не интересует, что написано в отчёте. Меня интересует, почему этого нет в приложениях… Да… Именно поэтому и звоню…

Дверь в кабинет была открыта. На столе лежали папки, распечатки, фотографии, несколько старых газет и ноутбук, а между всем этим, словно случайно заблудившись, стояла кружка со вчерашним чаем.

Верочка сидела на подоконнике, держа в руках тонкую пожелтевшую книгу без обложки. Она закрыла книгу, но не положила её на стол, а продолжала держать на коленях, словно боялась потерять страницу.

Я кивнул на неё.

— Нашла что-нибудь?

Верочка не ответила, вместо этого она провела пальцем по краю пожелтевшего листа и тихо сказала:

— Пока не знаю.

Потом подняла на меня глаза.

— Но знаешь, что меня пугает? Эта книга никогда не должна была попасть в городской архив.

И впервые за всё утро Лукавый не съязвил, лишь очень тихо произнёс всего два слова:

— Покажи мне.

Я подошёл к Верочке и осторожно взял книгу. Точнее, попытался взять - она не отпустила.

— Осторожнее, — сказала она.

— Боишься, что рассыплется?

Я усмехнулся, и она наконец разжала пальцы. Книга оказалась неожиданно тяжёлой. Старый кожаный переплёт давно потерял цвет, уголки были стёрты почти до картона, а листы приобрели тот особенный оттенок, который бывает только у очень старой бумаги. Не жёлтый, не серый, словно время понемногу стирало её, но так и не смогло закончить работу. На обложке не было ни названия, ни имени автора.

— Откуда она? — спросил я.

Верочка кивнула в сторону Ирины, та как раз закончила разговор и положила трубку.

— Вот это, — сказала она вместо приветствия, — я и пытаюсь выяснить уже второй час.

Она подошла к столу, перелистнула несколько листов в папке и протянула мне ксерокопию.

— Смотрите последнюю строку.

Я пробежал глазами документ.

“…книга передана в архив городского отдела внутренних дел…”

Ниже стояла дата.

1958 год.

И подпись без должности.

— И всё?

— Всё.

— А почему её передали полиции и кто?

— Не знаю.

Я посмотрел на Ирину.

— Вы меня сейчас специально расстраиваете?

Она впервые за утро улыбнулась.

— Немного.

Потом сразу стала серьёзной.

— Архивариус сказал, что этой книги вообще не должно было быть в фондах. Он никогда её раньше не видел. Нашли случайно, когда подняли материалы по похожим случаям потери памяти.

— То есть семьдесят лет она просто лежала на полке?

— Получается, так.

Я раскрыл книгу, первые страницы были исписаны от руки аккуратным, почти каллиграфическим почерком.

Только слова были странные.

“Всё, что написано далее, не предназначалось для хранения. Если ты читаешь эти записи, значит, произошло то, чего мы опасались.”

Я перевернул страницу.

Дальше шёл перечень дат.

Фамилии.

Города.

Короткие заметки на полях.

“Вернулся через три часа.”

“Не узнаёт собственного имени.”

“Родных помнит.”

“Утверждает, что видел дорогу из золота.”

Я медленно поднял голову.

— Ирина Сергеевна… Это не про Хюррем.

— Конечно, не про неё. Самая ранняя запись датирована тысяча восемьсот девяносто четвёртым годом.

В кабинете стало удивительно тихо, даже старый системный блок под столом перестал гудеть, словно тоже решил послушать.

Я снова посмотрел в книгу, на полях возле одной из записей кто-то много лет назад торопливо приписал простым карандашом всего одну фразу.

“Не произносить имя вслух.”

Я почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось из-за того, что в следующее мгновение Лукавый не рассмеялся, не съязвил и даже не выругался. Он очень медленно произнёс:

— Переверни страницу…

И впервые за всё время, что я его знал, в его голосе прозвучала не тревога, а надежда, что на следующем листе не окажется того, что он ожидал увидеть.

Я осторожно перевернул страницу. Посередине листа чернилами была выведена всего одна фраза.

“Не ищите его. Он не прячется.”

И ниже, совсем другим почерком, гораздо более торопливым:

“Мы искали не там.”

Я перелистнул ещё страницу - пусто.

— Это что, всё? — спросил я.

— Нет, — тихо ответила Верочка.

— Тогда почему…

— Смотри внимательнее.

Я наклонился почти к самому листу. Сначала мне показалось, что бумага просто пожелтела от времени. Потом я заметил тонкие неровные линии. Не текст. Скорее отпечатки. Будто когда-то на этих страницах что-то было написано, а потом чернила тщательно смыли.

— Здесь что-то стёрли.

— Именно. Эксперты сказали то же самое. Несколько десятков страниц были исписаны, а потом кто-то очень старательно удалил записи. Причём давно. Не год назад и не десять лет назад.

— Можно восстановить?

Она покачала головой.

— Пока нет.

Я машинально провёл пальцем по краю страницы.

— Не трогай.

Голос Лукавого прозвучал так резко, что я одёрнул руку.

Верочка подняла голову.

— Что?

— Ничего.

Она внимательно посмотрела на меня. Она явно хотела спросить, но в дверь коротко постучали. На пороге появился молодой лейтенант, которого я уже видел вчера.

— Ирина Сергеевна…

Он заметил нас и немного смутился.

— Говорите.

— Произошел ещё один случай, сегодня утром.

Он положил на стол тонкую папку.

— Женщина. Пятьдесят восемь лет. Нашли на автобусной остановке. Документов при ней не было.

— Родные установили личность?

— Да.

Лейтенант сглотнул.

— Она утверждает, что её зовут не так.

Мы с Ириной переглянулись.

— Возраст? — спросил я.

— По паспорту — пятьдесят восемь.

— Выглядит?

— Лет на восемьдесят.

У меня неприятно кольнуло где-то под ложечкой.

— Где она сейчас?

— В городской больнице.

Ирина уже потянулась за кителем, потом словно что-то вспомнила и посмотрела на меня.

— Поедете?

— Даже не спрашивайте.

Она кивнула.

— Тогда пять минут.

Лейтенант вышел. Я закрыл книгу и только сейчас понял, что всё это время Лукавый молчал.

Совсем.

— Что теперь? — мысленно спросил я.

Ответа не было.

— Эй.

Тишина. Я уже начал думать, что он снова решил исчезнуть на полдня, когда наконец услышал его голос.

— Олег… Помнишь, я вчера сказал, что мы случайно наступили ему на хвост?

— Помню.

— Забудь. Кажется… это он наступил на наш.

И почему-то именно после этих слов мне впервые по-настоящему захотелось отказаться от этого расследования. Жаль, что было уже поздно.

Мы добрались до больницы за двадцать минут. Ирина Сергеевна всю дорогу молчала, а Верочка сидела сзади и листала фотографии из папки.

— Ты что-нибудь нашла? — спросил я.

— Нет.

— Тогда зачем смотришь?

— Иногда полезно ещё раз посмотреть на то, где ничего нет.

Я посмотрел на неё в зеркало.

— Это ведьмам на курсах объясняют?

— Нет. Это объясняют людям, которые слишком много работают с тайнами.

— То есть мне?

Лукавый тихо хмыкнул.

— Наконец-то хоть кто-то сказал это вслух.

— Вас двоих надо иногда оставлять вдвоём, — сказал я.

В больнице нас встретил врач. Уставший мужчина лет пятидесяти, с лицом человека, который успел пожалеть о выбранной профессии.

— Она в палате. Состояние стабильное.

— Что с ней?

Он посмотрел на Ирину.

— Физически? Почти ничего. Давление немного повышенное, обезвоживание. Следов травм нет.

— А психически?

Врач помолчал.

— Вот это сложнее, потому что она абсолютно нормальная.

Я нахмурился.

— Это же хорошо?

— Поверьте, нет. Она отвечает на вопросы. Помнит события. Знает людей. Узнаёт родственников.

Он перелистнул историю болезни.

— Но на своё имя не реагирует.

Мы вошли в палату. Женщина сидела у окна и держала в руках чашку чая, на вид ей действительно было около восьмидесяти - седые волосы, тонкие руки, старое , уставшее лицо.

Но глаза… Глаза были совсем не старые. Она посмотрела на нас и сразу сказала:

— Вы опять пришли.

Ирина остановилась.

— Мы знакомы?

Женщина удивлённо посмотрела на неё.

— Нет.

Потом перевела взгляд на меня, и побледнела.

— А вы…

Я почувствовал, как внутри всё напряглось. Она нахмурилась.

— Не могу вспомнить.

Женщина поставила чашку на стол.

— Вы были там.

Ирина сделала шаг вперёд.

— Где?

Женщина посмотрела на неё.

— Там, где нельзя было смотреть.

В комнате стало холоднее. Я хотел задать следующий вопрос, когда женщина вдруг схватила меня за руку. Сила у неё оказалась неожиданно большая.

— Не ходите за ним.

— За кем?

Она открыла рот, и замолчала, на лице появилось выражение растерянности. Как будто она пыталась вспомнить слово, которое знала всю жизнь. Но слово исчезло.

— Я…

Она нахмурилась.

— Я не помню.

Рука её ослабла. И тогда я заметил, всего на секунду, на её запястье тонкую золотую линию. Я резко отпустил её руку.

— Это не след, а метка. - сказал Лукавый.

Верочка поняла что-то по моему лицу.

— Что?

Я посмотрел на неё.

— У нее метка.

И впервые за всё расследование Верочка действительно испугалась. Она медленно закрыла книгу, которую всё ещё держала в руках.

— Тогда мы опоздали. Не мы нашли след Великого Змея, Олег.

Она повернулась ко мне.

— Он оставил его нам.

Мы вернулись в отдел уже ближе к вечеру. Обычно после таких историй хочется сделать две вещи: выпить что-нибудь горячее и убедить себя, что всё происходящее имеет простое объяснение. К сожалению, у нас не было ни выпивки, ни простого объяснения.

— Итак, — сказала Ирина Сергеевна, — у нас есть три человека с одинаковыми симптомами.

Она положила рядом фотографии.

— Хюррем. Женщина из больницы. И ещё один случай, который нашли в архивах.

Верочка кивнула.

— Все потеряли часть памяти.

— Не просто часть, — сказал я. — Они потеряли часть себя.

Ирина посмотрела на меня.

— Вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что человек может забыть адрес. Может забыть номер телефона. Может даже забыть лицо знакомого человека.

Я постучал пальцем по столу.

— Но своё имя? Это другое.

Лукавый тихо произнёс:

— Имя — это якорь.

Я замер. Он редко говорил что-то просто так.

— Какой ещё якорь?

— То, что связывает человека с самим собой.

— И что будет, если его убрать?

Пауза.

— Человек останется человеком, но к себе уже не вернется.

Верочка открыла книгу на нужной странице.

— Здесь есть одна запись.

Она показала строку.

“Первое исчезновение произошло не тогда, когда он пришёл.”

— А когда? — спросила Ирина.

Верочка перевернула страницу, и показала рисунок - круг и несколько линий вокруг него.

И подпись.

“Когда люди начали забывать, что он существует.”

В комнате стало тихо.

— Это про него? — спросил я.

Верочка не ответила, но ответил Лукавый.

— Да.

Я посмотрел на книгу.

— Ты уверен?

— К сожалению, хотя и надеялся, что ошибаюсь.

Вот это уже было действительно плохо. Когда древний демон надеется ошибиться - нормальный человек обычно начинает паниковать.

— Нам нужно найти место, — сказала Верочка.

— Какое?

Она посмотрела на рисунок.

— Где это началось.

Ирина нахмурилась.

— Вы можете определить?

— Не я.

Она посмотрела на меня.

— Он.

Я понял.

— Отлично. Единственный человек в нашей компании, который может помочь, вообще-то не человек и сидит у меня в голове.

— Я слышу, — сказал Лукавый.

— Я специально.

— Врёшь.

Он помолчал.

— Олег, открой окно.

Я посмотрел на Верочку, она насторожилась.

— Зачем?

— Потому что я хочу проверить одну вещь.

— Какую?

Ответа не было.

Я подошёл к окну и открыл его, с улицы потянуло обычным вечерним воздухом. Обычный город. А поверх всего этого я вдруг почувствовал запах чего-то древнего, как сухая земля после дождя. Камень и что-то ещё. Я взглянул на соседний двор, где старый гаражный массив за домами.

— Там кто то есть, — сказал Лукавый.

Я прищурился. Сначала ничего не увидел. Потом… На секунду между двумя гаражами мелькнуло что-то золотое. Я сделал шаг назад, и понял одну простую вещь: мы не нашли след Великого Змея, он нашел нас. Телефон Ирины зазвонил. Она посмотрела на экран и побледнела.

— Это из больницы.

Слушала голос несколько секунд, и медленно убрала телефон.

— Женщина исчезла из палаты. Камеры ничего не показали.

Лукавый впервые за всё время сказал нечто, что не звучало ни насмешкой, ни предупреждением, просто констатацией.

— Он заманивает нас.

Я посмотрел на тёмный двор. И вдруг подумал, что Лукавый прав, он расставляет сети на нас.

Я закинул рюкзак на плечо и вместе с остальными пассажирами выбрался на перрон из электрички. Народу было столько, словно половина страны именно сегодня решила срочно куда-нибудь уехать, а вторая половина - встречала первых. Кто-то бежал с чемоданом, кто-то тащил огромный телевизор, завёрнутый в плед, какая-то бабушка пыталась объяснить внуку, что голубей кормить нельзя, потому что они “наглые”, а голуби, судя по их упитанному виду, придерживались прямо противоположного мнения.

— Скучал по людям? — спросил Лукавый.

— Нет.

— Они по тебе тоже не очень.

Телефон коротко пискнул.

“Мы у служебного входа.”

— Ну хоть искать никого не надо.

— Не зарекайся, с тобой фраза “искать никого не придётся” обычно заканчивается поисками какой-нибудь древней твари.

Я сделал вид, что не услышал. Последний раз, когда я согласился с Лукавым, меня чуть не утопил лесовик. Жизненный опыт подсказывал, что иногда полезнее промолчать.

Верочку я заметил сразу. Она стояла, прислонившись к перилам, и сосредоточенно пила кофе, будто это была не обычная картонная кружка, а последний источник счастья в её жизни. Рядом с ней разговаривала незнакомая женщина в тёмной куртке, невысокая, крепкая, с короткой стрижкой и очень спокойным лицом.

Такими лицами обычно обладают люди, которых невозможно удивить. Подойдя ближе, я понял, что ошибся - удивить её можно, для этого достаточно представиться.

— Привет, — сказала Верочка.

— Привет.

Она кивнула на женщину.

— Это Ирина Сергеевна.

Женщина протянула руку.

— Капитан полиции.

Я пожал руку.

— Олег.

Она несколько секунд ждала продолжения, но первой не выдержала Верочка.

— Говори кем работаешь.

Я тяжело вздохнул.

— Экзорцист.

Ирина посмотрела сначала на меня, потом на Верочку.

— Это шутка?

— Хотелось бы.

Лукавый довольно захихикал.

— Обожаю момент, когда люди начинают жалеть, что вообще с тобой познакомились.

Ирина открыла дверь с табличкой «Только для сотрудников», пропустила нас внутрь и быстрым шагом пошла по длинному коридору, даже не оборачиваясь, словно была совершенно уверена, что мы не потеряемся. Она ошибалась, я почти сразу остановился возле автомата с кофе.

— Ты серьёзно? — спросила Верочка.

— Секунду.

— Женщина две недели числилась пропавшей без вести.

— Именно поэтому мне нужен кофе.

— Какая связь?

— Прямая. Все неприятности в моей жизни начинались либо без кофе, либо сразу после него. Проверим, какой сегодня вариант.

Лукавый одобрительно хмыкнул.

— Вот это научный подход.

Автомат задумчиво загудел, подумал ещё секунд десять, после чего героически выплюнул стаканчик с жидкостью странного цвета, который производители почему-то продолжали называть капучино.

Я осторожно сделал глоток.

— Ну?

— Теперь я понимаю, почему бесы предпочитают ад.

Верочка фыркнула, даже Ирина едва заметно улыбнулась.

— Всё? — спросила она.

— Да. Теперь можно расследовать.

Мы пошли дальше.

— Если коротко, — начала Ирина, — женщину нашли вчера ночью в зале ожидания без документов, без телефона, без сумки. Камеры показывают, что она появилась около половины первого, спокойно села на лавку и просидела там почти четыре часа, пока к ней не подошёл патруль.

— Просто сидела? Не пыталась уйти?

— Нет.

— Ничего не просила?

— Один раз спросила, где можно купить мандарины.

Я посмотрел на Верочку.

— Купили?

— Конечно.

— И?

— Через пять минут она забыла, что сама нас попросила.

Мы свернули ещё раз, Ирина продолжила:

— Когда её доставили сюда, сначала решили, что возрастная деменция, потом врачи сказали, что всё не так просто. Анализы хорошие, инсульта нет.

, травм нет. Даже давление почти как у космонавта.

— Старого космонавта, — уточнил Лукавый.

— Очень старого, — мысленно согласился я.

— Тогда почему…

— Вот именно, — перебила Ирина. — Почему?

Она остановилась возле серой двери.

— Муж её опознал сразу.

— Как он?

Полицейская неожиданно устало потёрла переносицу.

— Плохо.

— Потому что жена не узнаёт?

— Нет, иногда узнает.

— Это как?

— Сейчас сам увидишь.

Она нажала на ручку.

— Только потом не говори, что мы тебя не предупреждали.

Комната оказалась совсем маленькой: стол, два стула, диван у стены, старенький телевизор под потолком, который работал без звука, и большое окно, выходившее на перрон.

Женщина сидела возле окна, спиной к нам, и я сразу решил, что мы ошиблись дверью. Там не было роскошной женщины с идеальной осанкой, дорогими украшениями, красивыми волосами и таким взглядом, будто весь мир существовал исключительно для того, чтобы любоваться ею. Возле окна сидела маленькая худенькая старушка в поношенном сером пальто, с совершенно седыми волосами, собранными в небрежный пучок, и узкими плечами, которые казались такими хрупкими, что хотелось подойти и осторожно укрыть их пледом.

Я даже остановился.

— Это… она?

Верочка молча кивнула.

— Не может быть…

— Может, — тихо ответила Ирина. — Паспорт. Отпечатки пальцев. ДНК. Мы проверили всё, что могли.

Лукавый перестал шутить.

— Она постарела…

Я медленно подошёл ближе, всё ещё пытаясь найти в этой незнакомой старушке хоть что-нибудь от той женщины, которую видел совсем недавно, и лишь теперь заметил знакомый поворот головы, ту же лёгкую привычку чуть приподнимать подбородок и едва заметно щуриться, когда она смотрела в окно. Это действительно была Хюррем, только прожившая ещё лет тридцать.

— Здравствуйте, — негромко сказал я.

Женщина обернулась, несколько секунд внимательно разглядывала меня, а потом её лицо неожиданно просветлело.

— Олежка!

Я машинально оглянулся. Мало ли, вдруг за спиной ещё один Олег стоит.

— Кажется, она обращается к тебе, — буркнул Лукавый.

— Сам догадался.

Она улыбнулась так тепло, словно встретила старого друга, которого давно ждала.

— Ты обещал прийти.

— Обещал? Когда?

Она замерла, улыбка медленно погасла.

— Не помню…

Пальцы беспокойно заскользили по краю пледа.

— Но обещал…

Верочка осторожно присела рядом.

— Хюррем…

Женщина сразу повернула голову.

— Не называй меня так.

— Почему?

— Это… не моё имя.

Мы с Верочкой переглянулись.

— А как вас зовут? — спросил я.

Она открыла рот.

— Я…

И замолчала. Сначала мне показалось, что она просто задумалась, потом стало понятно нет. Она действительно пыталась вспомнить.

— Я… Я…

Лицо её постепенно менялось. Растерянность сменилась испугом. Она схватилась за виски, словно могла силой вытащить из памяти собственное имя.

— Я ведь знала… Почему… Почему не помню?

Последние слова она произнесла уже почти шёпотом, и тихо заплакала. Так плачут дети, когда понимают, что потеряли что-то очень важное, но ещё сами не могут объяснить взрослым, что именно.

Я уже хотел сделать шаг к ней, когда краем глаза заметил странное движение: над её головой воздух едва заметно дрогнул, словно над раскалённым асфальтом в июльскую жару. На одно короткое мгновение в этой зыбкой дымке проступил золотистый узор, похожий на крупную змеиную чешую, и сразу исчез.

Я резко моргнул - ничего. Только плачущая старушка.

— Лукавый…

Ответа не было.

— Ты видел?

Прошло несколько секунд, и только потом он очень тихо сказал:

— Видел.

— Что это?

— Не знаю…

И это мне совсем не нравится.

Я ещё несколько секунд смотрел на Хюррем. Нет, не на Хюррем, а на пожилую женщину, у которой кто-то украл не кошелёк, не документы и даже не память. У неё украли её саму.

— Выйдем? — тихо спросила Ирина.

Я молча кивнул, и только оказавшись в коридоре, я глубоко вдохнул.

— Ну? — спросила Верочка.

— Ну…

Я потёр лицо ладонями.

— Есть две новости.

— Начинается, — вздохнул Лукавый.

— Хорошая и плохая?

— Нет. Плохая и очень плохая.

Ирина скрестила руки.

— Начинай с плохой.

— Это точно не деменция.

— Мы уже догадались.

— Тогда сразу очень плохая. Я понятия не имею, что это.

Потом Верочка осторожно уточнила:

— Совсем?

— Совсем.

Она удивлённо подняла брови.

— Даже Лукавый?

— Даже он.

— Эй! — возмутился тот. — Между прочим, я сейчас тоже испытываю профессиональное унижение.

— У тебя профессия какая?

— Древнее вселенское зло.

— Это теперь официальная должность?

— Конечно. Пенсию только не платят.

Я едва заметно улыбнулся, Верочка покосилась на меня.

— Иногда я тебе завидую.

— Не стоит.

— Почему?

— Ты не представляешь, сколько ерунды можно услышать за сутки от сущности, которая живёт у тебя в голове.

— Например?

— Например, сейчас он рассуждает, можно ли считать вокзальный кофе преступлением против человечества.

— Потому что это оно и есть! — немедленно заявил Лукавый.

Я кашлянул.

— Ладно… Это потом.

Ирина всё это время внимательно за мной наблюдала.

— Пытаюсь понять.

— Что именно?

— Ты сейчас разговариваешь сам с собой… или действительно с кем-то.

— Если честно…

Я задумался.

— Иногда я и сам не уверен.

Лукавый фыркнул.

— Врёт. Уверен. Просто любит производить впечатление.

— Помолчи.

— Не могу. Работа такая.

Я вздохнул.

— Вот видите?

Ирина неожиданно усмехнулась.

— Первый раз в жизни встречаю человека, который честно признаётся, что спорит с голосами в голове.

— Обычно люди скрывают.

— Обычно люди работают бухгалтерами.

— Кстати, — оживился Лукавый. — Никогда не доверял бухгалтерам…

— Камеры посмотреть сможете? — спросил я.

Ирина молча кивнула.

— Уже не думала, что попросишь. Все, кто хоть немного умеет расследовать, рано или поздно просят камеры.

— А те, кто не умеет?

— Сразу начинают строить теории.

— Тогда я пока помолчу.

— И правильно.

Через несколько минут мы уже сидели в небольшой комнате, заставленной мониторами. Перед экранами развалился молодой полицейский лет двадцати пяти с таким количеством кружек на столе, что можно было подумать, будто кофе здесь выдают вместо зарплаты.

Он поднял голову.

— Ирина Сергеевна?

— Покажи запись с Хюррем.

Парень кивнул.

— Сейчас.

Компьютер недовольно загудел, Лукавый тут же оживился.

— О, древнее зло против современных технологий. Ставлю на компьютер.

— Замолчи.

— Он меня не слышит.

— Зато я слышу.

На экране появился зал ожидания.

Дата. Время. 00:31. Хюррем вошла в кадр.

Я невольно подался вперёд. Да, это была она! Дорогой светлый плащ. Походка была спокойной, уверенной, словно весь вокзал принадлежал лично ей.

— Вот это уже знакомый человек, — тихо сказал я.

Она неторопливо прошла через зал, огляделась и неожиданно улыбнулась кому-то, я прищурился.

— Стоп.

Парень поставил запись на паузу.

— Что?

— Она кому улыбается?

Полицейский пожал плечами.

— Никому.

Он увеличил изображение - перед Хюррем никого не было.

— Может, человек вышел из кадра? — предположила Верочка.

Парень покачал головой.

— Проверяли.

Он включил запись. Хюррем ещё секунду смотрела куда-то перед собой, затем едва заметно кивнула, словно кто-то пригласил её следовать за ним, и пошла за пустотой. Мы молча смотрели запись дальше - Хюррем уверенно шла через вокзал, но разу не остановилась.

— А вот здесь начинается странное, — сказала Ирина.

Парень переключил запись на другую камеру - холл. Потом ещё одну - переход. Потом камеру возле эскалатора. Хюррем нигде не появлялась.

Я нахмурился.

— Подождите, она же не могла раствориться?

— Мы тоже так решили.

Полицейский уже явно получал удовольствие от моего выражения лица.

— Просмотрели все записи до единой. И только через сорок семь минут она снова появляется.

Следующий файл открылся почти мгновенно.

00:18.

Хюррем спокойно сидела на лавочке. Та самая лавочка, где её позже нашли. Одна, уже старушка, словно никуда и не уходила. Я несколько секунд молча смотрел на экран, и повернулся к Ирине.

— А между этими двумя записями?

— Она просто… исчезла почти на час.

Я снова посмотрел на монитор. Лукавый наконец тихо произнёс:

— Теперь мне тоже интересно.

— Можно ещё раз? — попросил я.

Парень вопросительно посмотрел на Ирину, та кивнула, запись началась сначала. Мы снова увидели, как Хюррем входит в зал ожидания.

Я смотрел уже не на неё, а на на людей вокруг, кто куда идет, куда смотрит. Кто замечает красивую женщину.

— Стоп.

Парень снова поставил запись на паузу.

— Что теперь?

Я подошёл почти вплотную к монитору.

— Вот этот мужик.

— Какой?

— В кепке.

Парень увеличил изображение. Мужчина лет пятидесяти катил чемодан.

— Он её не видит.

Ирина нахмурилась.

— Почему ты так решил?

— Потому что сейчас они столкнутся.

Запись включили, Хюррем шла прямо ему навстречу. До столкновения оставалось два шага… Один… Мужчина неожиданно сделал маленький шаг в сторону, не повернув головы. Будто машинально обходил столб или мусорную урну, и спокойно пошёл дальше.

— Совпадение? — спросила Верочка.

— Возможно.

— Ещё раз.

Парень тяжело вздохнул, но отмотал запись. Теперь я смотрел на девушку с коляской. Потом на студента с огромным рюкзаком. Все они не глядя смешались чуть в сторону.

В комнате стало тихо. Первой заговорила Ирина.

— Чёрт… Я три дня смотрела эти записи, и не заметила.

— Потому что ты смотрела на Хюррем.

Она медленно кивнула.

Лукавый тихо хмыкнул.

— Молодец.

— Не сглазь.

— Уже поздно.

Ирина повернулась к оператору.

— Найди ещё запись.

— Какую?

— Любую, где она проходит мимо людей.

Через несколько минут на экране появилась другая сцена: Хюррем спокойно шла вдоль витрин, навстречу двигался молодой парень, уткнувшийся в телефон, и я мысленно приготовился к столкновению. За полметра до неё парень вдруг резко сделал шаг влево, не отрывая взгляда от экрана телефона, будто кто-то осторожно отвёл его за локоть. Он прошёл мимо…

Я почувствовал, как по затылку пробежало неприятное напряжение.

— Люди её… чувствуют, — тихо сказал я.

— Но не видят? — спросила Верочка.

— Нет, видят, но мозг тут же забывает, что видел. Словно перед ними не человек, а что-то, что сознание отказывается удерживать.

Парень за компьютером вопросительно посмотрел на меня.

— Отмотайте, пожалуйста, секунд на десять назад.

— Опять?

— Если очень повезёт, это последний раз. Хотя опыт подсказывает, что именно после таких слов начинается самое интересное.

Запись пошла снова, Хюррем неторопливо шла по залу ожидания, потом вдруг улыбнулась кому-то, кого не видел больше никто, немного замедлила шаг, будто прислушиваясь к чужим словам, а затем совершенно естественным движением отошла в сторону, освобождая дорогу.

Не человеку.

Именно Кому-то, потому что я заметил отблески чешуи на том месте.

Это было невозможно объяснить, но жест выглядел настолько привычным и уважительным, словно она уступала проход существу, перед которым так поступали всю жизнь.

Лукавый тихо выругался. Я даже не сразу понял, что услышал именно ругательство.

— Ого… — пробормотал я. — Записать бы эту дату в календарь. Кажется, впервые за всё наше знакомство ты испугался раньше меня.

— Я не испугался.

— Конечно.

— Ладно, — примирительно подумал я. — Давай попробуем по-другому. Ты его узнал?

Он очень медленно кивнул.

— Узнал…

— Кто это?

— Когда-то… очень давно… нам запрещали даже произносить его имя вслух.

Я не удержался и хмыкнул.

— Кому это — вам? Есть какой-то профсоюз нечистой силы? Ежегодные собрания? Корпоративы?

— Были бы корпоративы, я бы давно уволился.

— Значит, всё-таки был коллектив.

— Олег…

В его голосе прозвучало такое раздражение, что улыбка сама сползла с моего лица.

— Хорошо. Без шуток.

Я ещё несколько секунд смотрел на замерший кадр, где Хюррем будто разговаривала с пустым местом. В этот мин Лукавый произнёс это настолько тихо, что мне пришлось почти задержать дыхание, чтобы расслышать:

— Великий Змей… и если это действительно он… то всё, с чем мы сталкивались раньше, было обычной деревенской дракой после свадьбы.

Я невольно усмехнулся.

— А теперь?

Лукавый ответил без тени улыбки:

— А теперь, Олег… кажется, мы случайно наступили на хвост существу, рядом с которым даже я чувствую себя мелкой неприятностью.

И вот после этих слов шутить больше не хотелось.

📕 История выходит 2 раза в неделю: среда и суббота.

До пруда мы добрались уже ближе к вечеру. Всю дорогу Мария Ивановна шла впереди, уверенно раздвигая кусты палкой, будто сама вытоптала эту тропу, а мы с Прохором и Петровичем только успевали обходить ветки да коряги.

— Осторожнее! — в очередной раз бросил я.

— Чего?

— Корень.

Она даже не посмотрела вниз.

— Он здесь каждую весну торчит, слева обойди.

Я машинально послушался.

Лукавый тихо усмехнулся.

— Кажется, она знает этот лес лучше всех вас вместе взятых.

— Уже понял.

Петрович шёл последним и всю дорогу подозрительно молчал. Я несколько раз оглядывался, и видел, что он хотел оказаться где-нибудь в другом месте. Желательно дома, перед телевизором, и кастрюли с борщом.

Лес встретил нас непривычной тишиной, даже птицы словно куда-то исчезли. Мария Ивановна остановилась у самого берега и огляделась.

— Ну? Где твой…

Она запнулась.

— Лесник.

— Вообще-то лесовик.

— Один чёрт.

Лукавый негромко прыснул. Я мысленно попросил его заткнуться.

Несколько секунд ничего не происходило, но вдруг вода в пруду едва заметно дрогнула, и я увидел его. Он спокойно вышел из-за старой ивы и остановился в нескольких шагах от нас. Мария Ивановна ничего не сказала, только внимательно посмотрела на него.

— Этот? Худоват.

Я едва не поперхнулся.

⁃ Ну не варить же его!

Лесовик медленно повернул голову. Кажется, за всю очень длинную жизнь его ещё никто так не оценивал.

Наконец лесовик негромко произнёс:

— Это она?

— Она, — кивнул я.

Мария Ивановна нахмурилась.

— А чего он такой зелёный?

— Он не зелёный…

— Очень даже зелёный.

Лесовик впервые за всё время выглядел… растерянным.

Петрович тихонько придвинулся ко мне.

— Слушай, она его так не обидит?

— Не знаю.

— Я тоже не знаю…

Лесовик наконец собрался с мыслями.

— Ты… будешь хранить лес?

Мария Ивановна фыркнула.

— Сначала хозяйство покажи.

Я не выдержал и отвернулся, Лукавый откровенно ржал, Лесовик же совершенно серьёзно кивнул, развернулся и пошёл в глубь чащи.

Мария Ивановна, ни секунды не раздумывая, двинулась следом, но через несколько шагов она вдруг остановилась.

— Эй!

Лесовик обернулся.

— А валежник собирать можно?

— Можно.

— Уже хорошо, пошли дальше.

Я покосился на Прохора - старик стоял, сунув руки в карманы, и улыбался в бороду.

— Чего?

— Да вот … Первый раз вижу, что б лесовика принимали по собеседованию в свой же лес.

Я очень надеюсь, что лесовик то собеседование всё-таки прошёл и его оставили работать в лесу. Во всяком случае, когда мы уходили, Мария Ивановна уже вовсю расспрашивала его, где лучше собирать грузди, кто без спроса ломает молодые берёзки и почему на дальнем болоте опять развелось столько комаров, а сам лесовик слушал её с таким сосредоточенным видом, будто понимал: если сейчас ответить неправильно, никакого испытательного срока ему не дадут.

Досматривать эту картину я уже не стал. Мы молча дошли до дома Прохора, поужинали, Петрович, неожиданно оказавшийся самым счастливым человеком в деревне, достал из шкафа бутылку самогона и торжественно предложил выпить за новую должность собственной жены.

— За лесничиху! — с совершенно серьёзным лицом объявил он, поднимая рюмку.

— За лесовика, — поправил я.

— Нет… — Петрович неожиданно расплылся в такой счастливой улыбке, что я даже насторожился. — За то, что теперь он будет получать нагоняи вместо меня.

Мы дружно чокнулись, Прохор тихонько усмехнулся.

— Радуешься …

— А чего мне не радоваться? — искренне удивился Петрович. — Она женщина деятельная. Если взялась лес поднимать, может, меня хотя бы до осени трогать не будет.

— Не обольщайся, — спокойно сказал Прохор.

— Почему?

— Потому что хоть лес и большой, а управится быстро.

Петрович обречённо вздохнул и молча налил себе ещё. Я посмотрел на него, потом на Прохора и понял, что за последние две недели впервые смеюсь совершенно спокойно, не оглядываясь на букмекеров, Лукавого, исчезнувшую Хюррем и всё остальное. Иногда человеку действительно нужно оказаться в богом забытой деревне, чтобы вспомнить, как это - хотя бы один вечер ни о чем не переживать.

Спал я в ту ночь крепко, с совершенно чистой совестью впервые за долгое время.

На следующий день я пришёл в детский лагерь. Жизнь здесь окончательно вернулась в привычное русло. Из столовой пахло кашей и свежей выпечкой, на спортивной площадке кто-то уже гонял мяч, воспитательница без особого успеха пыталась построить младший отряд, а возле корпуса двое мальчишек с таким жаром спорили, чей бумажный самолётик улетел дальше, будто от этого зависело их будущее.

Лена заметила меня почти сразу.

— Ну? — спросила она ещё издалека.

— Что “ну”?

— Даже не начинайте.

Я улыбнулся.

— Всё хорошо.

Она несколько секунд внимательно смотрела на меня, словно пыталась понять, шучу я или нет.

— Правда?

— Правда. Можете спокойно спать.

— А дети?

— И дети тоже.

Она облегчённо выдохнула.

— Спасибо…

— Да я почти ничего не сделал.

Лена недоверчиво прищурилась.

— Очень скромно для человека, который ночью в лесу ловил неизвестно кого.

— Поверьте, не так все было страшно.

Она тихонько рассмеялась.

— Опять ничего не расскажете?

— Конечно нет.

— Вредный вы.

— Работа такая.

Мы медленно пошли по дорожке между корпусами. Несколько ребят здоровались с Леной на ходу, кто-то тянул её за рукав, показывая ободранную коленку, кто-то гордо нёс найденного жука, требуя немедленно определить его породу, и она каким-то удивительным образом успевала ответить всем сразу, никого не обидев и ничего не перепутав.

Я невольно улыбнулся.

— Что?

— Да вот думаю… вас очень любят дети.

Она смущённо махнула рукой.

— Просто привыкли друг к другу.

Помолчала немного и неожиданно сказала:

— А ведь эта смена вообще могла не состояться.

Я посмотрел на неё.

— Почему?

— Денег не было.

Она говорила спокойно, без жалости к себе, просто рассказывала, как рассказывают о давно пережитом.

— Если честно, мы уже думали что в этом году сироты останутся без оздоровления. А потом, случайно, появились деньги. Никто до сих пор не знает откуда.

Я молча слушал.

— В итоге смогли вывезти всех детей, нескольких сразу показали хорошим врачам, а директор ещё сумел договориться, чтобы часть суммы пошла на ремонт в детском доме. Пока только начали, но уже меняют окна, чинят крышу и обещают сделать нормальную игровую комнату.

Она улыбнулась.

— Представляете, девчонки выбирают цвет занавесок, хотя стены ещё даже не покрасили.

Я тоже невольно улыбнулся.

— Это правильно, сначала надо мечтать, а потом уже ремонтировать.

Лена засмеялась.

— Хорошая мысль.

Она немного помолчала.

— Знаете… мне иногда очень хочется найти человека, который это сделал.

— Зачем?

— Хотя бы сказать спасибо.

Я покачал головой.

— Не стоит. Если человек сделал добро и исчез, значит, именно так он и хотел.

Она задумалась.

— Наверное… вы правы.

Мы ещё несколько минут шли молча. Где-то впереди дети уже начинали строиться на обед, кто-то опять громко спорил, чей компот вкуснее, а я вдруг поймал себя на мысли, что впервые за очень долгое время мне совершенно не хочется никуда уходить.

— Кстати, — неожиданно сказала Лена, — а вы надолго ещё у нас?

Я пожал плечами.

— Это уже не от меня зависит.

— Жалко.

Она произнесла это совсем тихо, будто сама не заметила, что сказала вслух, а потом быстро улыбнулась и тут же ушла к мальчишке, который умудрился застрять ногой между двумя досками старой лавочки.

Я проводил её взглядом.

— Даже не думай, — лениво сказал Лукавый.

— О чём?

— Сам знаешь.

Я усмехнулся.

— Поздно.

Я уже вышел за ворота лагеря и собирался неспешно возвращаться в деревню, когда в кармане неожиданно завибрировал телефон. Машинально достал его и невольно улыбнулся - Верочка.

— Ну наконец-то, — сказал я, принимая вызов. — Я уже решил, что ты окончательно забыла про меня.

— Даже не мечтай.

— Как сама?

— Потом.

По одному этому слову я сразу понял, что произошло что-то нехорошее, Верочка никогда не разговаривала таким голосом.

Я остановился прямо посреди дороги.

— Что случилось?

На том конце несколько секунд молчали.

— Олег… помнишь женщину, которая называла себя Хюррем?

Улыбка сама собой исчезла.

— Конечно помню.

— Кажется… мы её нашли.

Я почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось.

— Где она?

Верочка не ответила.

Я впервые услышал, что ей трудно подобрать слова.

— Вер, что с ней?

Она тяжело вздохнула.

— Лучше б мы её не находили.

Избавь от Лукавого. Глава 1

— Нет, я всё понимаю… — пробормотал я, пытаясь отдышаться. — Но либо теряю форму, либо современные дети очень быстрые.

— Скорее второе, — совершенно спокойно ответил Лукавый. — У них заряд батарейки еще не истрачен.

— Очень смешно.

Вообще было не смешно. Минуту назад Ваня совершенно спокойно поздоровался с кем-то невидимым, взял его за руку и вдруг так резво припустил по лесной тропинке, словно они с приятелем опаздывали на последний автобус. Я, конечно, тоже побежал, но довольно быстро выяснил неприятную вещь: в сорок лет догонять десятилетнего мальчишку по ночному лесу - удовольствие сильно на любителя.

— Стой! — крикнул я.

Ваня даже не обернулся

— Вот ведь…

Я прибавил шаг. Лес становился всё гуще. Днём я бы этого, наверное, даже не заметил, но сейчас постоянно приходилось то пригибаться под низкими ветками, то обходить упавшие стволы, то перепрыгивать через корни, которые с каким-то подозрительным постоянством оказывались именно там, куда я собирался поставить ногу.

— Мне одному кажется, что этот лес меня недолюбливает?

— Не знаю, может и вправду ты ему не нравишься.

— Прекрасно.

Ваня тем временем легко перепрыгнул через небольшой ручей и побежал дальше. Я перепрыгнул следом, чуть не уехал второй ногой в воду, еле устояв. Чисто чудо.

— Ловко, — заметил Лукавый.

— Замолчи.

Через несколько минут лес неожиданно закончился. Деревья резко разошлись в стороны, словно кто-то специально расчистил большое круглое пространство, а прямо посередине лежал небольшой пруд, совершенно неподвижный, гладкий, будто его поверхность была не водой, а тёмным стеклом.

Ваня уже стоял у самого берега, и я наконец догнал его и, тяжело дыша, положил руку ему на плечо.

— Ну всё… набегался.

Он поднял на меня удивлённые глаза.

— Дядя Олег?

— Домой пора.

— Но мы только пришли.

— Мы?

— Ну да.

Он совершенно спокойно повернулся… к пустому месту рядом с собой.

— Правда?

Я машинально проследил за его взглядом - никого.

— Вань, здесь же…

Я не договорил, совершенно случайно посмотрев вниз на воду. И замер. В отражении пруда нас было трое.

Я.

Ваня.

И ещё один мальчик, спокойно стоявший между нами.

Ещё раз сравнил картинки реальности и отражения: возле Вани по-прежнему было пусто, зато в отражении между нами спокойно стоял босой мальчишка, и чем дольше я на него смотрел, тем сильнее крепло ощущение, что передо мной вовсе не ребёнок. Было в его лице что-то неправильное, не страшное, а древнее, словно он существовал здесь задолго до того, как кто-то построил лагерь, деревню и даже протоптать первую тропинку через этот лес.

Я медленно поднял голову.

— Нет… — пробормотал я. — Так не бывает.

Ваня удивлённо посмотрел сначала на меня, потом куда-то рядом с собой, будто прислушался, и неожиданно улыбнулся.

— Он говорит, вы смешной.

Я перевёл взгляд на мальчишку.

— Кто говорит?

— Он.

— Где “он”?

Ваня совершенно искренне удивился.

— Да вот же.

И опять показал рукой в пустое место возле себя.

Я тяжело вздохнул.

— Нет, Вань, ты сейчас вообще не помогаешь.

Мальчик снова ненадолго замолчал, словно внимательно слушал невидимого собеседника, потом кивнул и уже гораздо серьёзнее сказал:

— Он спрашивает, зачем вы за нами пошли.

— Затем, что взрослые обычно не любят, когда дети среди ночи уходят в лес.

Ваня выслушал ответ и тихонько рассмеялся.

— Он говорит… лес ночью безопаснее города.

— Очень спорно.

— Не для него.

Я снова машинально посмотрел в воду. Лесной мальчик стоял совершенно неподвижно, не сводя с меня глаз, и почему-то именно это спокойствие беспокоило сильнее всего. Бес обязательно начал бы пугать, призрак попытался бы что-нибудь показать, любая другая нечисть уже давно полезла бы демонстрировать характер, а этот просто смотрел так внимательно, словно пытался разобрать, почему я до сих пор ничего не понимаю.

— Передай ему, — сказал я, уже сам не замечая, насколько естественным становится этот странный разговор, — что разговаривать через ребёнка не очень удобно.

Ваня опять прислушался, потом виновато пожал плечами.

— Не может - вы его не слышите.

— Это я уже понял.

— Нет… — мальчик покачал головой. — Не просто не слышите.

Он снова ненадолго замолчал, словно боялся перепутать слова.

— Он говорит… вы смотрите лишь по-человечески.

Последние слова прозвучали так странно, что я не смог понять их смысла.

— Это как?

Ваня снова выслушал невидимого собеседника, потом медленно подошёл к самой кромке воды, присел на корточки и ладонью легко коснулся гладкой поверхности пруда. Кругов почти не было, вода едва заметно дрогнула, словно ждала этого прикосновения.

— Он говорит… если хотите его увидеть по-настоящему…

Мальчик поднял на меня глаза.

— Нужно умыться водой с его отражения.

Если вдуматься, предложение выглядело откровенно сомнительным. Посреди ночи, в каком-то лесном пруду, по совету существа, которого я вижу исключительно в отражении, взять и умыться неизвестно чем. С другой стороны… За последние две недели я разговаривал с дьяволом, убегал от братков в рясе, жил в деревне, где бабушки безошибочно узнают Лукавого, а теперь стоял посреди леса и обсуждал правила гигиены с мальчишкой, существование которого официальная медицина наверняка объяснила бы мягкими стенами и успокоительными. На этом фоне обычное умывание выглядело почти здравой идеей.

— Ну что ж, — пробормотал я. — Или ослепну… или прозрею.

— Очень оптимистично, — заметил Лукавый.

— А у меня богатый выбор?

— Нет.

— Тогда не буду тянуть.

Я медленно присел возле самой кромки пруда. Вода казалась совершенно неподвижной, словно под ладонями была не она, а отполированное до зеркального блеска стекло. Несколько секунд смотрел на своё отражение, которое вдруг показалось каким-то чужим, потом осторожно опустил руки в воду…

Она оказалась тёплой, а не прохладной после ночи, тем более не ледяной, как положено лесному пруду.

— Странно… — тихо сказал я.

Никто не ответил.

Я зачерпнул воду обеими ладонями, ещё раз посмотрел в отражение, где лесовик продолжал спокойно стоять рядом с Ваней, глубоко вздохнул и плеснул себе в лицо.

И ничего не произошло.

Я несколько секунд сидел с закрытыми глазами, ожидая чего угодно - вспышки, боли, хотя бы лёгкого головокружения, но вокруг по-прежнему шумел ночной лес, стрекотали кузнечики, а где-то совсем далеко ухнула сова.

— Ну вот, — пробормотал я, вытирая лицо рукавом. — Зато умылся.

Я уже собирался сообщить лесовику всё, что думаю о его народной медицине, как вдруг понял, что вокруг стало тихо. Я медленно поднял голову и замер: вокруг были те же сосны, пруд, Ваня… и еще множество существ. То здесь, то там мелькали полупрозрачные силуэты, похожие на туман, только спешащий по своим делам, совершенно не обращая на меня внимания. На старом пне сидело крошечное существо размером с белку и сосредоточенно грызло шишку. Высоко над водой медленно проплыли несколько светящихся огоньков, похожих на светлячков, только слишком больших для обычных насекомых, а возле самой кромки пруда какая-то маленькая лохматая тварюшка деловито умывала морду, смешно фыркая после каждого движения.

Я несколько раз быстро моргнул, картинка не изменилась.

— Ну… — медленно произнёс я. — Кажется… всё-таки прозрел.

— Поздравляю, — спокойно сказал Лукавый.

Мир остался прежним, и одновременно стал совершенно другим. Будто всю жизнь я ходил с плотно закрытыми глазами и только сейчас впервые их открыл.

— Господи… — тихо сказал я.

— Да, — неожиданно серьёзно ответил Лукавый. — Он очень интересно всё придумал.

Лесовик ещё несколько секунд молча смотрел на меня, словно решая, стоит ли вообще продолжать разговор, потом медленно перевёл взгляд куда-то за мою спину, где тёмной стеной поднимались сосны.

— Теперь ты слышишь меня?

— Слышу.

— Тогда слушай внимательно.

Никакой торжественности в его голосе не было. Он говорил спокойно, словно объяснял очевидную вещь, которую я почему-то до сих пор не понял.

— Лес остался один без лесника.

Я невольно усмехнулся.

— Так это не ко мне, я в деревьях не очень разбираюсь.

Он даже не улыбнулся.

— Не того, кто рубит. Другого.

Я перестал улыбаться.

— Продолжай.

Лесовик поднял руку и медленно провёл ладонью по воздуху. Где-то совсем рядом тихо зашелестели листья.

— Лес нужно лечить. Показывать зверям воду, когда приходит засуха. Отводить огонь, закрывать старые норы, беречь молодые деревья…

Я слушал молча.

— Один я уже не успеваю. И поэтому ищу человека.

— Среди детей?

— Среди всех.

Я перевёл взгляд на Ваню - тот спокойно стоял рядом, словно речь шла вовсе не о нём.

— А если не найдёшь?

Лесовик ответил сразу.

— Тогда просто буду забирать.

Мне очень не понравилось, насколько спокойно это прозвучало.

— Кого?

— Мальчиков. Буду их учить, и они вырастут лесниками.

— Они вообще могут захотеть стать врачами. Или пожарными.

Он посмотрел на меня с лёгким недоумением.

— Тогда лес умрёт.

Несколько секунд никто не говорил, даже Лукавый молчал.

Я тяжело вздохнул.

— Послушай… мне очень жаль тебя расстраивать, но детей я тебе отдавать не собираюсь.

— Знаю.

— Тогда зачем рассказал?

Лесовик впервые посмотрел мне прямо в глаза.

— Потому что теперь ты видишь, и можешь найти того, кого не смог найти я.

Я невольно хмыкнул.

— То есть работу предлагаешь?

— Прошу.

Я почесал затылок.

— Знаешь… это, пожалуй, самая странная просьба, которую я слышал за последние годы.

— Поможешь?

Я честно задумался, потом медленно покачал головой.

— Не знаю. Но обещаю одно - дети больше не понадобятся.

Лесовик ничего не ответил, только долго смотрел на меня, и едва заметно кивнул.

— Хорошо, но не затягивай.

Проснулся я поздно. Точнее, по деревенским меркам уже почти к обеду, потому что, когда спустился вниз, Прохор успел не только истопить печь, покормить кур и сходить к соседу за молоком, но ещё и дважды обругать козу, которая, судя по его недовольному бурчанию, опять пыталась что-то сожрать.

— Проснулся? — буркнул он, не поднимая головы от картошки, которую чистил с космической скоростью и сноровкой, будто всю жизнь только этим и занимался.

— Почти.

Я уселся за стол, а Прохор молча поставил передо мной кружку горячего чая и тарелку с ещё дымящейся картошкой.

— Ну? Нашёл своего мальчика?

Нож в его руке продолжал быстро снимать кожуру, словно вопрос был совершенно обычным, но я сразу понял, что старик внимательно слушает каждое слово.

— Нашёл.

На этот раз нож всё-таки остановился.

— И?

— Это не мальчик.

Прохор спокойно кивнул.

— Знаю.

Я даже перестал жевать.

— В каком смысле знаешь?

— В самом прямом.

— То есть ты всё это время был в курсе?

— Конечно.

Я несколько секунд молча смотрел на него.

— И ничего не сказал?

Старик пожал плечами с таким видом, будто ответ был совершенно очевиден.

— Ты бы всё равно не поверил.

Честно говоря… возразить было нечем.

Минут пять мы завтракали, а потом я всё-таки рассказал ему всё, что произошло ночью, начиная с пруда и странного отражения, заканчивая разговором с лесовиком и тем, что теперь вижу вещи, существование которых ещё вчера счёл бы очень веской причиной обратиться к хорошему психиатру. Прохор слушал внимательно, ни разу не перебив меня, только время от времени кивал, словно большая часть услышанного давно не была для него новостью. Когда я закончил, он немного подумал, потом тяжело вздохнул и негромко сказал:

— Плохо… Значит, и до леса добралась зараза .

— Какая зараза ?

— Одиночество.

Он отодвинул пустую тарелку, задумчиво почесал подбородок и некоторое время сидел молча, явно перебирая в голове всех жителей деревни.

— Значит, нужен человек…такой, чтобы жил здесь постоянно.

— Да.

— Лес знал лучше собственной квартиры.

— Желательно.

— И не сбежит через неделю.

— Это вообще было бы идеально.

Старик снова задумался.

— Стариков много, но бегать по лесу они уже не смогут.

— Не смогут.

— Молодёжи почти нет.

— Почти нет.

За столом опять повисла тишина.

— Возьмите меня, — неожиданно предложил Лукавый.

— Обойдёшься.

— Жалко.

Прохор вдруг хлопнул ладонью по столу так неожиданно, что я даже вздрогнул.

— Есть один! Колька Петров.

— Это который…

— Прапорщик.

Я сразу оживился.

— Военный пенсионер?

— Только вышел.

— Лес знает?

— Всю жизнь здесь прожил.

— Рыбак?

— И рыбак, и охотник.

— Руки на месте?

Прохор даже посмотрел на меня с лёгкой обидой.

— Конечно на месте. Не на Авито же мы лесника ищем.

Я усмехнулся.

— Тогда пошли знакомиться.

Минут через двадцать мы открывали калитку небольшого дома на самом краю деревни, откуда до леса было рукой подать. Во дворе с таким азартом кололи дрова, что щепки разлетались во все стороны, а топор мелькал с такой скоростью, словно хозяин решил расквитаться сразу со всеми деревьями района.

— Дома! — громко крикнул Прохор.

Из-за поленницы появился здоровенный мужик с широченными плечами, густыми усами и военной выправкой, которую не смогла бы исправить даже пенсия.

— Проша! Какими судьбами?

Я покосился на старика. Тот едва заметно кивнул, кандидат действительно выглядел многообещающе.

Но ответить никто не успел. Дверь дома широко распахнулась, и во двор вышла женщина примерно его лет в старом фартуке, резиновых сапогах и с огромной корзиной грибов в руках. Не глядя она запускала руку в корзину, одним движением вытащила гриб, тут же бросала его в нужную сторону и спокойно комментировала:

— Червивый.

Следующий.

— Перерос.

Следующий.

— На сушку.

Следующий.

— Курам.

Я удивлённо посмотрел на Прохора.

— Она что… даже не смотрит?

Пальцы работали быстрее глаз, зная каждый гриб на ощупь.

— Проша! Ты чего в калитке застрял? Заходи уже! Или опять только языком работать пришёл?

Прохор только усмехнулся.

— Слушай… — тихо сказал я. — А прапорщик-то, похоже, всю жизнь под каблуком.

— Всю.

— Жалко мужика.

— Не спеши.

В этот момент бывший прапорщик попытался что-то сказать, но жена даже головы не повернула.

— Молчи, Колька.

И Колька… молча закрыл рот. Я несколько секунд смотрел то на него, то на неё, потом перевёл взгляд на Прохора. Но старик почему-то тоже смотрел вовсе не на бывшего прапорщика - только на его жену.

А потом вдруг негромко сказал:

— Кажется… мы не к тому человеку пришли. Но все равно попали!

Я снова посмотрел на женщину, которая за это время успела перебрать полкорзины грибов, согнать курицу с крыльца, крикнуть кому-то через забор, чтобы не ставили машину возле колодца, и походя поднять с земли тяжеленное полено, словно оно вообще ничего не весило.

— Да - невольно усмехнулся я. — Если честно, я бы с ней тоже спорить не рискнул.

Прохор тихо хмыкнул.

— Вот и лесовик, думаю, тоже не рискнёт.

Пока мы пили чай, Петрович почти не разговаривал. Не потому, что был необщительным, а потому, что всякий раз, когда он открывал рот, жена без всякого злого умысла успевала ответить первой.

— Николай у нас охотник.

— Уже нет, — тут же поправила она. — Спина после той зимы разболелась.

— Ну иногда…

— Один раз за год сходил. И то заблудился.

Петрович тихо кашлянул.

— Не заблудился.

— Конечно, просто три часа вокруг болота круги нарезал.

Я осторожно посмотрел на Прохора, тот с самым серьёзным видом пил чай. Похоже здесь так всегда общались. Наконец я решил перейти к делу.

— Мария Ивановна…

— Ну?

— У нас к вам… необычная просьба.

Она сразу насторожилась.

— Денег не дам.

— Нет-нет.

— Самогон тоже.

— Да нам и не надо…

— Тогда говорите.

Я глубоко вдохнул.

— Мы хотели предложить вам… ненадолго стать лесником.

В доме наступила тишина, Петрович медленно поставил кружку на стол. Посмотрел на нас с Прохором и неожиданно перекрестился. Мария Ивановна думала секунд пять, и спросила совершенно спокойно:

— Вы с утра уже начали?

— Нет.

— Жалко.

Я вздохнул.

— Если честно… история длинная.

— А покороче?

— В лесу живёт лесовик.

— Ага.

— Он ищет человека.

— Угу.

— Чтобы тот помогал ему следить за лесом.

— Понятно.

Она отпила чай.

— Дураков, значит, не нашёл.

Петрович неожиданно фыркнул в кружку, и я впервые увидел, как он улыбается. Прохор пнул меня ногой под столом.

Я продолжил историю, добавил чуть драмы и через десять рассказал всё.

Мария Ивановна поднялась и подошла к окну, долго смотрела на лес. И вдруг сказала:

— Не пойду.

Я уже приготовился уговаривать, но неожиданно вмешался Петрович.

— Маш…

Она обернулась.

— Чего?

— А может… сходишь?

Она подозрительно прищурилась.

— Это ещё почему?

Петрович мгновенно понял, что наступил на тонкий лёд.

— Ну… людям помочь…

— Каким людям?

— Всем.

— Это каким это всем?

— Лесу…

Она продолжала смотреть, Петрович начал заметно нервничать.

— И… зверям…мне.

Я едва не подавился чаем, Мария Ивановна медленно сложила руки на груди.

— То есть ты хочешь отправить родную жену неизвестно к кому в лес, что бы дома телевизор смотреть?

Петрович обречённо опустил голову.

— Нет…

— Чтобы никто не говорил тебе вынести мусор?

— Нет…

Петрович тяжело вздохнул.

— Ну, немножко.

Я не выдержал. Прохор тоже отвернулся к окну и начал подозрительно кашлять.

Даже Лукавый тихо сказал:

— Бедолага…

Мария Ивановна выдержала паузу, и вдруг расхохоталась.

— Ладно уж.

Петрович осторожно поднял голову.

— Правда?

Он просиял так искренне, что мне даже стало его жалко.

— Только учти, Колька, если твой лесовик окажется таким же лодырем, как ты…

Она закатала рукава.

— Я и его быстро работать научу.

Где-то очень далеко за окном неожиданно каркнула ворона.

Лукавый тихо хмыкнул.

— Не знаю, как лесовик, но мне кажется, лес немного испугался.

Избавь от Лукавого. Глава 8 Часть 2/2

После недели, проведённой в деревне, я надеялся на небольшой перекур между проблемами. Здесь по утрам будили петухи, вместо городского шума за окном перекликались ласточки, Прохор каждое утро придумывал мне новую работу, будто решил проверить, сколько всего умеет экзорцист, когда его лишили сверхъестественной силы. А вечерами сидел над тетрадями Семёныча, надеясь найти хотя бы одну запись, которая объяснила исчезновение Хюррем. Пока что поиски приносили исключительно знания о том, что капусту лучше сажать после дождя, коз нельзя оставлять наедине, а сосед Петров, если верить записям за разные годы, был человеком редкого постоянства и напивался на Троицу с такой завидной регулярностью, что вполне можно было сверять календарь.

— Не то читаешь, — лениво заметил Лукавый.

— А что, по-твоему, надо?

— Последнюю тетрадь.

— Почему?

— Потому что все люди сначала читают первую.

Я только хмыкнул.

— Да ты наблюдательный!

Я уже собирался перевернуть очередную страницу, когда во дворе послышался такой топот, словно к дому неслась небольшая кавалерия. Через секунду дверь распахнулась без всякого стука, и в комнату буквально влетела баба Нюра, раскрасневшаяся, растрёпанная и совершенно запыхавшаяся.

— Проша! Беда!

Прохор даже не поднял головы от кружки.

— Какая на этот раз?

— Из лагеря приехали!

Старик спокойно сделал ещё один глоток чая.

— Ну приехали.

— Так не отдыхать же!

Только теперь он посмотрел на неё внимательно.

— Чего случилось?

Баба Нюра быстро перекрестилась, словно сама не очень хотела произносить это вслух.

— Дети опять мальчика видят.

В доме сразу стало тихо. Я медленно закрыл тетрадь.

— Какого мальчика?

— Одного и того же.

— Это воспитатели сказали?

— Они сейчас возле клуба стоят, председателя ищут, только тот с самого утра в район укатил, вот я и вспомнила, что у нас теперь свой… — она перевела взгляд на меня и на секунду задумалась. — …ну… этот…

— Экзорцист, — подсказал Прохор.

— Во-во. Экзорцист.

Лукавый, который обычно не упускал случая вставить очередную колкость, неожиданно промолчал.

Прохор тем временем уже поднялся из-за стола, спокойно натянул сапоги, взял старую кепку с вешалки и коротко бросил:

— Пошли в лагерь.

— Вы тоже?

Старик посмотрел на меня так, словно вопрос был совершенно бессмысленным.

— Конечно.

— Зачем?

— Любопытно.

Он немного подумал и добавил:

— Да и дети меня знают.

Я быстро сунул тетрадь обратно на полку, машинально проверил, лежит ли в рюкзаке крест, бутылочка со святой водой и фонарик, хотя прекрасно понимал, что в последнее время весь этот набор скорее успокаивал меня самого, чем помогал в работе.

Дорога до лагеря заняла минут сорок. Сначала мы шли по деревенской улице, потом свернули на узкую лесную тропинку, которая петляла между соснами, то поднимаясь на холм, то снова уходя вниз, и если бы не Прохор, шагавший впереди с видом, будто знает здесь каждую кочку по имени отчеству, я бы уже давно решил, что мы заблудились.

— Далеко ещё? — спросил я.

— Нет.

Минут через десять я снова не выдержал.

— А теперь?

— Теперь поближе.

Лукавый тихо хмыкнул.

— Очень содержательный человек.

— Зато честный, — буркнул я.

Лес неожиданно расступился, и впереди показался большой деревянный забор, выкрашенный в зелёный цвет, за которым слышались детские голоса, смех и свисток. Над воротами висела старая, чуть выцветшая вывеска: «Детский оздоровительный лагерь “Лесные ключи”». Внутри всё выглядело удивительно живым: кто-то играл в футбол, малыши рисовали мелками прямо на асфальте, две девочки старательно плели венок из ромашек, а возле корпуса мальчишки с азартом спорили, кто сильнее - медведь или трактор.

— Медведь! — кричал один.

— Трактор!

— Медведь!

— Если трактор большой, то трактор!

— А если медведь очень злой?

— Тогда трактористу не повезло!

Я невольно улыбнулся.

— Страшное место, — пробормотал Лукавый.

— Почему?

— Детская логика страшнее любой демонологии.

Возле административного корпуса нас уже ждали. Молодой парень в очках, судя по всему директор лагеря, нервно ходил взад-вперёд, то и дело поглядывая на часы, а рядом с ним стояла высокая девушка в спортивных брюках, выцветшей синей футболке и кедах, испачканных землёй так, будто она только что копала картошку, а не работала с детьми. Светлые волосы были собраны в небрежный хвост, на правом колене красовалась свежая зелёная полоса от травы, а в руке она держала баскетбольный мяч.

Увидев нас, директор заметно оживился.

— Слава Богу, приехали!

Девушка посмотрела на меня быстрым внимательным взглядом, задержалась буквально на секунду и сразу снова повернулась к мальчишке лет восьми, который настойчиво тянул её за рукав.

— Лена! Лена! А можно мы ещё полчасика поиграем?

— Можно, если через полчасика ты сам найдёшь мне пятьдесят детей на полдник.

— Пятьдесят?!

— Ну хорошо… сорок девять. Один уже передо мной.

Мальчишка довольно засмеялся и убежал.

Я почему-то продолжал смотреть ей вслед.

— Не туда смотришь, — лениво сказал Лукавый.

— А куда надо?

— На мяч.

— Почему?

— Потому что через минуту он прилетит тебе в голову.

Я даже не успел ничего ответить.

— Лена! Лови!

С другого конца площадки кто-то слишком сильно бросил мяч. Девушка мгновенно развернулась, поймала его одной рукой, даже не взглянув в ту сторону, откуда он летел, легко крутанула на ладони и точным броском отправила обратно.

— Спасибо! — донеслось издалека.

— Не за что!

Я невольно присвистнул.

— Баскетбол?

Она впервые посмотрела прямо на меня и спокойно кивнула.

— Раньше. А теперь занимаюсь детьми.

И сказала она это так просто, без капли сожаления или желания произвести впечатление, словно для неё ответ был совершенно очевиден.

Прохор тихонько кашлянул.

— Ну что… рассказывайте, кого именно у вас тут видят.

Улыбка исчезла с лица директора почти мгновенно, а Лена неожиданно стала очень серьёзной.

— Если честно… — тихо сказала она. — Я уже не уверена, кто или что это…

Директор лагеря устало снял очки, машинально протёр их краем футболки и тяжело вздохнул.

— Если бы мне кто-нибудь рассказал такую историю неделю назад, я бы сам посоветовал человеку больше спать и меньше смотреть телевизор. Честное слово, я до последнего надеялся, что это обычная детская страшилка.

— Мы тоже, — тихо сказала Лена. — Только дети точно не договорились!

Она наклонилась, подняла с земли кем-то брошенный свисток и привычным движением сунула его в карман.

— Сначала один мальчик сказал, что ночью видел возле забора какого-то ребёнка. Мы решили, что ему приснилось. Потом через день то же самое рассказала девочка из другого корпуса. Потом ещё двое.

Я нахмурился.

— И что они рассказывали?

— Почти одно и то же, толко детали отличаются. Один говорит, что он босой, другой запомнил красную рубашку. Девочка уверяет, что у него были очень светлые волосы. Но есть вещи, которые повторяются всегда.

Я невольно переглянулся с Прохором.

— Какие?

Лена замолчала буквально на секунду.

— Например, он всё время улыбается. И выбирает детей, что получили выговор в тот день.

Именно это мне понравилось меньше всего.

— И всё?

— Нет, еще зовёт играть с собой.

Во дворе по-прежнему смеялись дети, кто-то гонял мяч, девчонки прыгали через резинку, а мне стало очень неуютно.

— Куда?

— В лес.

Наступила короткая тишина, директор нервно сцепил пальцы.

— Мы сначала даже не придали этому значения. Ну мало ли, дети фантазируют. Но потом один мальчишка среди ночи вышел из корпуса.

— Лунатик?

— Нет. Он прекрасно помнит, как проснулся, оделся и пошёл. Потому что… его позвали.

Я почувствовал, как Лукавый наконец пошевелился.

— Что скажешь? — мысленно спросил я.

Он ответил не сразу.

— Пока нечего говорить. Любая моя догадка сейчас будет глупее правды.

Я машинально кивнул, Лена заметила это движение.

— Простите… вы сейчас со мной согласились или сами с собой разговариваете?

Я на секунду замер.

— Привычка думать вслух.

— Понятно.

По её лицу было совершенно ясно, что ничего ей не понятно, но уточнять она не стала.

— И сколько детей его видели? — спросил я.

— Если считать только тех, кто признался, — восемь. Но я думаю… их гораздо больше.

Она посмотрела на игровую площадку, где малыши строили крепость из песка, и тихо добавила:

— Просто не каждый ребёнок расскажет взрослому, что ночью разговаривал с мальчиком, которого никто, кроме него, не видел.

Прохор впервые за всё время заговорил.

— Где увидели первого?

— Возле старых качелей, — сразу ответила Лена.

— Они далеко?

— Минут пять пешком. На самой окраине лагеря. Мы их давно хотели убрать, но всё руки не доходили.

Прохор медленно кивнул.

— Тогда сначала туда.

Лена повела нас по территории лагеря, на ходу здороваясь то с воспитателями, то с детьми, и я довольно быстро понял, что здесь она знает не только каждого ребёнка по имени, но ещё и прекрасно помнит, кто терпеть не может молочную кашу, кто боится грозы, а кто обязательно попытается стащить лишнюю булочку перед обедом.

— Димка, слезай оттуда! — крикнула она, даже не оборачиваясь.

Где-то за нашей спиной обречённо вздохнули.

— Уже слезаю…

Я невольно улыбнулся.

— Откуда вы знаете, что он опять куда-то залез?

— Потому что он всегда куда-нибудь залезает.

Через несколько шагов она снова остановилась.

— Кать, не беги.

Маленькая девочка послушно перешла на шаг.

— Спасибо.

Я посмотрел на Лену.

— У вас глаза на затылке?

— Почти.

— Удобно.

— Иногда.

Прохор негромко кашлянул.

— Где качели?

— Сейчас покажу.

Мы прошли ещё немного, и весёлые детские голоса постепенно остались позади. Корпуса закончились, асфальтовая дорожка сменилась песчаной тропинкой, а впереди показалась небольшая поляна, на которой стояли старые металлические качели с облупившейся зелёной краской. Судя по ржавчине, ими давно никто не пользовался.

Я медленно подошёл ближе - совершенно обычные качели, обычная поляна, обычный лес.

— Здесь?

Лена кивнула.

— Почти все дети говорят, что впервые увидели его именно отсюда.

Я присел возле одной из стоек, машинально коснулся ладонью холодного металла и почти сразу понял, что не чувствую ровным счётом ничего. Нет того странного ощущения, которое обычно появлялось рядом с нечистью.

Лукавый тоже молчал.

— Что скажешь?

— Пока только одно. Если бы я увидел это место без объяснений, то решил, что зря приехал.

Я медленно поднялся.

— Вот и я так думаю.

Лена внимательно посмотрела на меня.

— Все хорошо или плохо?

— Пока не знаю.

Она неожиданно улыбнулась.

— У вас очень интересная профессия.

— Почему?

— Потому что вы уже третий человек, который приехал сюда помогать… и первый, кто честно сказал: “Не знаю”.

Я невольно усмехнулся.

— В моей работе это случается гораздо чаще, чем хотелось бы.

Несколько секунд мы молча смотрели на лес.

Потом я повернулся к Лене.

— Скажите честно… сегодня кого-нибудь уже наказали?

Она удивлённо моргнула.

— Простите?

— Наказали.

— В каком смысле?

— Без прогулки оставили. Лишили телефона. Поставили дежурить. Что-нибудь такое.

Она смотрела на меня всё более подозрительно.

— Есть один.

— За что?

— Вместе с другом полез через забор за земляникой. Друг убежал, а этот попался.

Я удовлетворённо кивнул.

— Отлично.

— Что именно отлично?

— Сегодня ночью мы будем ловить вашего мальчика.

Лена несколько секунд молчала, потом очень серьёзно спросила:

— Вы сейчас пошутили? То есть вы предлагаете устроить засаду…

— Да.

— …на привидение?

— Именно.

Лена медленно перевела взгляд на Прохора.

— Он всегда такой?

Прохор пожал плечами.

— Первый раз вижу.

Лукавый тихонько хмыкнул.

— Поздравляю! Экзорцизм… уровня «охоты на шестилетку».

Я мысленно вздохнул.

— Самому неловко, но других идей пока нет.

Лена ещё несколько секунд смотрела на меня, потом неожиданно вздохнула и медленно покачала головой.

— Если честно, это самая странная идея, которую я слышала за последние несколько дней. Но все остальные были ещё хуже.

Я вопросительно поднял бровь.

— Один психолог предложил устроить конкурс рисунков и попросить детей нарисовать этого мальчика. Районный психиатр сказал, что это коллективная фантазия. Директор собирался вызвать полицию и прочесать лес. А одна воспитательница вообще решила, что всему виной слишком много сахара после ужина.

— И помогло?

— Только сахар детям уменьшили. Мальчик всё равно приходит.

Я невольно усмехнулся.

— Тогда, пожалуй, попробуем мой способ.

Она немного подумала, потом наконец кивнула.

— А почему бы нет? Хуже уже не станет.

— Поверьте, это очень опасная фраза. После неё обычно становится.

Прохор негромко кашлянул.

— До темноты ещё часа четыре.

— И что будем делать? — спросил я.

Старик посмотрел на лагерь.

— Жить.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Походи, посмотри, поговори с детьми. Бывает, взрослые зацикливаются на том, что дети давно разгадали.

Лукавый неожиданно одобрительно хмыкнул.

— Старик дело говорит.

— Запомню этот день. Ты впервые за всё время согласился с человеком.

— Не с человеком.

— А с кем?

— С мыслью.

Ночь опустилась на лагерь почти незаметно. Сначала стихли детские голоса, потом один за другим погасли окна корпусов, лишь в комнате дежурного воспитателя ещё горел мягкий жёлтый свет, а над деревьями медленно поднималась почти круглая луна, настолько яркая, что лес не исчез в темноте, а стал серебристым.

Мы договорились, что никаких героических засад устраивать не будем. Ваню уложили спать как обычно, никто не говорил ему ни слова о нашем плане, а сами разошлись по местам так, чтобы видеть дорожку, ведущую от корпуса к старым качелям. Лена устроилась возле крыльца, делая вид, что читает книгу. Прохор вообще куда-то исчез, я даже спрашивать не стал.

— Где старик? — всё-таки поинтересовался Лукавый.

— Понятия не имею.

— Вот и он, думаю, тоже не знает.

Я уселся за толстую сосну неподалёку от качелей, поправил куртку, попытался устроиться поудобнее и почти сразу понял, что удобных сосен природа почему-то не предусмотрела.

— Ну как?

— Жёстковато.

Первые полчаса не происходило вообще ничего. Где-то далеко ухнула сова, ветер лениво шевелил верхушки сосен, изредка поскрипывали старые качели, хотя ветра почти не чувствовалось, а я всё сильнее начинал подозревать, что выгляжу полным идиотом.

— Если до утра ничего не произойдет, — тихо сказал я, — можешь смеяться сколько угодно.

— Уже начал.

Я посмотрел на часы - половина первого. Ничего… без десяти час - тихо.

— Кажется, сегодня у вашего мальчика выходной.

— Или он заметил засаду.

— Очень смешно.

— А я серьёзно.

Я хотел ответить, но в этот момент где-то со стороны корпусов очень тихо скрипнула дверь, из темноты показалась маленькая фигурка Вани. Он был босиком, в той же пижаме, что и вечером, и шёл совершенно спокойно, даже не оглядываясь по сторонам, словно давно знал дорогу.

Я дождался, пока он пройдёт мимо качелей, и осторожно двинулся следом, стараясь наступать только на мягкую траву.

Мальчик свернул на едва заметную тропинку, уходившую в лес, я тоже. Через несколько десятков шагов лагерь почти исчез за деревьями, и стало удивительно тихо.

Лукавый неожиданно перестал шутить.

— Смотри внимательно, и не спеши.

Ваня тем временем вышел на небольшую круглую поляну, освещённую луной, остановился и радостно улыбнулся, будто наконец дождался того, кого так долго искал.

Я медленно выглянул из-за сосны - поляна была совершенно пустой, но Ваня тихо произнёс:

— Привет.

И через секунду… протянул кому- то руку.

📕 История выходит 2 раза в неделю: среда и суббота.

Избавь от Лукавого. Глава 1

— Царство ему Небесное…

Прохор некоторое время молча смотрел в кружку, потом неторопливо добавил:

— Хороший был человек. Голова светлая, память цепкая, всё записывал, ничего не выбрасывал. Жалко.

Я уже открыл рот, собираясь спросить про записи, но старик неожиданно поднялся из-за стола и обстоятельно потянулся.

— Ладно. Спать.

Я даже не сразу понял, что услышал.

— В смысле…спать?

— В самом прямом.

— А записи?

— На чердаке.

Я оживился.

— Тогда давайте посмотрим.

— Ночью?

Прохор посмотрел на меня с таким искренним удивлением, будто предложил доить корову вверх ногами.

— Конечно ночью!

— Молодой… — тяжело вздохнул старик. — На чердак ночью только дураки лазят.

Я невольно нахмурился.

— Почему?

— Потому что темно.

Лукавый тихо фыркнул.

— Железная логика.

— Вот именно, — кивнул Прохор, будто прекрасно его услышал. — Тем более после дождя лестница скользкая. Завтра посмотрим.

Спорить было бессмысленно.

Утром меня разбудил запах жареной картошки, свежего хлеба и голос Прохора, который, судя по интонации, уже минут десять разговаривал с кем-то во дворе. Я выглянул в окно: деревня выглядела так, словно её за ночь хорошенько вымыли. После дождя листья блестели, трава стала почти изумрудной, по дороге лениво текли тоненькие ручейки, а солнце только поднималось над лесом, окрашивая всё вокруг в тёплый золотистый цвет.

— Красиво—неожиданно сказал Лукавый.

— Не ожидал?

— Ожидал.

— Тогда чего удивляешься?

— Красота никогда не надоедает.

Я ничего не ответил. Через несколько минут сидел за столом, уплетая яичницу, картошку и свежие огурцы с таким аппетитом, будто вчера не ужинал вовсе, Прохор наблюдал за этим с явным одобрением.

— Правильно. Голодный человек умных мыслей всё равно не придумает.

Я согласно кивнул.

—Теперь на рыбалку.

Я чуть не подавился.

— Куда?

—На рыбалку.

— А записи?

— Потом.

— Но…

— Рыба ждать не любит.

Лукавый в голове хмыкнул:

— Поздравляю. Сегодня ты узнаешь, что такое настоящая деревенская педагогика.

Прохор исчез где-то во дворе, а минут через пять вернулся с охапкой одежды, которую без лишних церемоний сгрузил прямо передо мной.

— Переодевайся.

Я с некоторым подозрением посмотрел на выцветшую телогрейку, штаны такого размера, что в них спокойно поместились бы ещё полтора экзорциста, и высокие резиновые сапоги, явно пережившие не одно поколение хозяев.

— Это всё… мне?

— Нет. Коту.

Рыжий кот лениво приоткрыл один глаз, оценил сапоги, зевнул и снова уснул.

— Не выпендривайся, — спокойно сказал Прохор. — Через пять минут сам спасибо скажешь.

Через пять минут я действительно сказал спасибо, ночью прошёл хороший дождь, и земля стала жижей, и уже на втором шаге мои городские кроссовки превратились бы в дорогой сувенир на память о деревне.

— Ну что? — довольно спросил старик.

Я посмотрел на сапоги.

— Спасибо.

— Вот и я о том же.

Лукавый за моей спиной откровенно веселился.

— Никогда бы не подумал, что когда-нибудь увижу тебя в телогрейке.

— Привыкай.

Мы прошли через огород, миновали покосившийся сарай и остановились возле большого вскопанного участка земли.

Я огляделся.

— И где удочки?

Прохор удивлённо посмотрел на меня.

— Рано ещё.

— В смысле?

— Рыбалка начинается с червей.

Он протянул мне старую лопату.

— Копай.

Я молча взял её.

— Здесь?

— Нет. На соседней улице.

Я воткнул лопату в мокрую землю. Комья легко рассыпались, пахло дождём, сыростью и той самой весенней землёй, которую невозможно перепутать ни с чем другим. Минут через пять я осторожно поднял очередной пласт.

— Нашёл!

Прохор даже не посмотрел.

— Маленький.

— А этот?

— Худой.

— Этот?

— Ленивый.

Я медленно выпрямился.

— Простите… а ленивого червя вы как определили?

— Опыт.

Лукавый уже откровенно смеялся.

— Не отвлекайся, — сказал Прохор. — Хороший рыбак сначала учится искать червей. Если даже они от тебя прячутся, рыбу можешь не беспокоить.

— По-моему, вы сейчас совсем не про рыбалку.

Старик наконец поднял на меня глаза, и впервые за всё утро улыбнулся.

— Конечно не про рыбалку.

Я хотел спросить ещё что-то, но в этот момент из рыхлой земли показался особенно толстый дождевой червяк.

— Во! — довольно сказал Прохор. — Вот этот уже серьёзный человек.

— Это червяк.

— Не перебивай старших.

Я покорно отправил добычу в жестяную банку. Через полчаса банка была почти полной. Прохор удовлетворённо кивнул, забрал лопату и спокойно сказал:

— Ну вот. Теперь можно и на рыбалку.

Я уже собирался спросить, какое отношение всё это имеет к исчезнувшей женщине, дневникам покойника и сидящему у меня в голове Лукавому, но неожиданно поймал себя на мысли, что впервые за последние несколько дней ни о чём этом не думал. Только о том, чтобы найти ещё одного жирного червя, и именно это сейчас казалось самым правильным занятием на свете.

Озеро осталось позади. Банка с оставшимися червями мирно болталась у Прохора в руке, на кукане плескались три вполне приличных карася, а я неожиданно поймал себя на мысли, что впервые за последние несколько дней никуда не тороплюсь. Букмекеры, исчезнувшая Хюррем, Михаил Дмитриевич, даже Лукавый ненадолго отступили куда-то на второй план, уступив место совершенно другой жизни, где главным событием утра считалось не нашествие нечистой силы, а то, что карась сегодня клевал лучше, чем вчера.

— Видишь?—неожиданно сказал Прохор.

— Что именно?

— Медленно идешь.

— Это плохо?

— Наоборот.

Мы свернули на деревенскую улицу, и почти сразу навстречу нам попалась вчерашняя старушка. В одной руке она несла пустое ведро, другой придерживала платок, который всё время пытался сорвать тёплый ветер. Увидев нас, она остановилась.

— Проша.

— Чего?

— Ты обещал посмотреть дверь.

Прохор даже не задумался.

— Не обещал.

— Обещал.

— Когда?

— Осенью.

— Так осень уже прошла.

— Вот именно.

Я невольно улыбнулся. Похоже, этот спор продолжался уже лет двадцать. Старушка наконец посмотрела на меня, потом чуть правее.

— Гляжу, не убежал ещё.

— Не успел.

— И хорошо.

Она поставила ведро на землю и тяжело вздохнула.

— Дверь совсем перекосило. Пока плечом не толкнёшь - не откроется. А вчера вообще заклинило. Часа два через окно домой лазила.

Прохор молча повернулся ко мне.

— Экзорцист, руки у тебя откуда растут?

— Откуда надо.

— Вот и хорошо.

Я сразу понял, что выбора у меня уже нет.

— Пойдёмте посмотрим.

Дом у бабушки оказался совсем маленьким, аккуратным, с резными голубыми наличниками и старой яблоней, под которой стояла скамейка, отполированная временем до гладкого блеска. Я только взялся за дверь, как сразу понял, в чём дело: петли просели, косяк немного повело. Да и сама дверь за долгие годы успела рассохнуться.

— Тут работы минут на двадцать, — сказал я.

— Вот и славно, — кивнул Прохор, устраиваясь на лавочке. — А мы пока с баб Нюрой про жизнь поговорим.

Я даже повернулся.

— В смысле “мы”?

— А ты работай.

Лукавый тихо засмеялся.

— Поздравляю. Ты только что официально устроился деревенским мужиком.

Прошла неделя. За это время я успел выяснить несколько очень важных вещей:

Во-первых, тетради покойного Семёныча не облегчали мне жизнь. Каждый вечер я честно усаживался за старый деревянный стол возле окна, зажигал лампу и открывал очередную потрёпанную тетрадь, надеясь наконец наткнуться на описание исчезнувшей Хюррем, странной силы или хотя бы чего-нибудь похожего, а вместо этого узнавал, что в две тысячи третьем году Прохор проиграл соседу мешок картошки, потому что рано выпустил гусей на огород, что после дождя лучше не сушить сено возле оврага, а ещё что яблоня возле колодца плодоносит лучше, если с ней разговаривать. Не знаю, разговаривал ли Семёныч с яблоней сам, но записи выглядели абсолютно серьёзными.

Во-вторых, жить в деревне оказалось подозрительно приятно. Настолько, что впервые за долгое время просыпаюсь не по будильнику, а от запаха свежего хлеба, крика петухов и совершенно бессовестного солнца, которое каждое утро светило прямо в лицо.

И наконец, третье открытие оказалось самым неожиданным. Стоило мне один раз починить дверь бабе Нюре… Я тяжело вздохнул… как вся деревня решила, что приехал не экзорцист, а бесплатный мастер на все руки.

В понедельник я менял петли на калитке.

Во вторник перебирал печную заслонку.

В среду чинил колодезный ворот.

В четверг меня каким-то образом уговорили залезть на крышу и заменить несколько сгнивших досок, причём хозяин всё это время стоял внизу, задумчиво курил и время от времени философски замечал, что именно так он себе ремонт и представлял.

К пятнице возле моего дома уже образовалась очередь, настоящая, с записью.

— Следующий кто? — однажды спросил я, выглянув утром на крыльцо.

— Я после Марьи Петровны! — сразу откликнулась одна бабушка.

— Нет, ты после меня! — возмутилась другая.

— Это ещё почему?

— Потому что у тебя забор стоит, а у меня кран течёт!

— Зато у меня дверь не закрывается!

Я медленно перевёл взгляд на Прохора, тот спокойно пил чай.

— И давно они так?

— С рассвета.

— А чего не расходятся?

— Очередь держат.

Лукавый тихо засмеялся.

— Прямо как муж на час!

— Я вообще-то экзорцист.

— Был. Теперь ты ещё и сантехник, плотник, печник, кровельщик и, судя по выражению лица вон той бабушки, через полчаса освоишь ремонт швейной машинки.

Я посмотрел туда, куда он указал, баба Зина действительно стояла с каким-то тяжёлым свёртком.

— Нет…

Она радостно улыбнулась.

— Да, сынок! Машинка совсем капризничает!

Я обречённо прикрыл глаза.

Деньгам никто не платил, да я и не взял бы. Зато к вечеру крыльцо дома всё чаще начинало напоминать витрину деревенского магазина - то появлялась трёхлитровая банка мёда, то корзинка с яйцами, то горячие пирожки или копчёная рыба. Однажды утром обнаружил на лавке огромную тыкву, хотя до сих пор понятия не имею, кто её принёс.

— Они считают, что я голодаю? — спросил я.

— Благодарность она такая… да и для местных бабушек ты кожа да кости.

Я почему-то ничего не ответил.

Вечером, когда вернулся домой после очередного ремонта, возле двери стоял аккуратно перевязанный бечёвкой свёрток. Внутри - новая клетчатая рубашка, шерстяной свитер, две пары толстых носков и записка, написанная крупным дрожащим почерком.

“Телогрейку Прохору верни. Эта тебе больше идёт.”

Я перечитал записку ещё раз, и вышел во двор.

— Прохор!

Старик выглянул из сарая.

— Чего орёшь?

— Это кто принёс?

Он пожал плечами.

— Бабы.

— Какие именно?

— Все понемногу.

Я посмотрел на свёрток.

— Они что… сговорились?

— Конечно.

— И часто они так?

Прохор задумался.

— Если человек хороший - всегда.

Лукавый неожиданно тихо рассмеялся.

— Осторожнее, Олег. Ещё с месяц поживёшь, и свататься начнут.

Я усмехнулся.

— Пусть сначала очередь на ремонт закончится.

— Не закончится. У половины деревни уже все работает исправно?

Я довольно улыбнулся. Лукавый выдержал многозначительную паузу.

— Теперь специально начнут ломать.

Во дворе с самого утра было шумно. Возле калитки уже привычно собралась небольшая очередь из местных жителей, кто с ведром, кто с доской под мышкой, кто с дверной ручкой, которую решил принести отдельно от самой двери. Я как раз заканчивал прикручивать новую щеколду к калитке бабе Зине, когда на дорожке появилась невысокая полная женщина в тёмном платке с большим свёртком в руках.

— Олежек…

Я обернулся.

— Здравствуйте.

— Сынок, можно тебя на минутку?

Прохор, который строгал на крыльце какую-то палку исключительно потому, что без дела сидеть не умел, даже головы не поднял.

— Иди.

Мы отошли в сторону, и женщина осторожно положила свёрток на лавку и начала его разворачивать.

— Меня Марией зовут.

— Очень приятно.

— Все меня матушкой зовут.

Я удивлённо посмотрел на неё. Она улыбнулась.

— Муж мой батюшкой был. Хороший человек… пять лет уже, как Господь его забрал.

Она погладила сложенную сверху чёрную ткань.

— А одежда осталась.

Я молча кивнул.

— Жалко…

Она неожиданно улыбнулась.

— Ты не подумай ничего такого… просто примерь.

— Что?

— Рясу.

Я даже растерялся.

— Зачем?

Она пожала плечами совсем по-простому.

— Сердце просит.

— Матушка…

— Да только на минутку.

— Я же не священник.

— Так никто тебя им и не делает.

Я уже собирался отказаться ещё раз, но увидел, что вокруг нас незаметно собрались почти все бабушки, которые ещё минуту назад терпеливо ждали своей очереди.

— Да примерь, сынок.

— Что тебе стоит?

— Всё равно без дела стоишь.

— Очень даже при деле стою…

Лукавый тихо прыснул.

— Против коллектива ты не выстоишь.

Я тяжело вздохнул.

— Ладно… только чтобы вы потом от меня отстали.

Матушка просияла так, будто я только что согласился стать патриархом. Через минуту я уже стоял посреди двора в длинной чёрной рясе, которая неожиданно оказалась почти впору. Матушка медленно обошла меня кругом, поправила воротник, разгладила складку на рукаве. Глаза её подозрительно заблестели.

— Батюшка…

Она тут же смутилась и перекрестилась.

— Прости, Господи, показалось.

Лукавый на полном серьезе, которому я не поверил, припечатал:

⁃ Все, теперь служить придется…

Я неловко переступил с ноги на ногу.

— Может… уже сниму?

— Сейчас, сейчас…

И именно в эту секунду возле калитки раздался такой визг тормозов, что несколько кур с испугу взлетели на забор. Во двор медленно въехал чёрный внедорожник, и я обречённо закрыл глаза.

— Только не они…

Двери машины открылись одновременно, из неё вышли двое уже знакомых мне крепких мужиков, сделали несколько шагов подняли головы и…

Повисла такая тишина, что даже петух, который до этого азартно орал, передумал.

Я стоял посреди двора в рясе, справа - матушка, слева Прохор. Позади меня выстроились бабушки.

Первым молчание нарушил Лукавый.

— Олег… Не двигайся.

— Почему?

— Мне интересно, чем все это закончится.

Главарь медленно снял солнцезащитные очки, посмотрел на наше собрание.

— Это…

Он явно пытался подобрать слова, матушка посмотрела на него с лёгким укором.

— Молодые люди… вы к батюшке?

Я открыл рот.

— Я вообще…

— Батюшка у нас скромный, — перебила баба Нюра. — Никогда себя не выпячивает.

— Очень скромный, — тут же подтвердила другая бабушка.

- Очень. - вставил пять копеек Прохор.

— Золотой человек.

— Всем помогает.

Главарь окончательно растерялся.

— Подождите… но он же…

— Наш батюшка, — ласково сказала матушка, заботливо поправляя мне воротник.

Я мысленно застонал, лукавый не стесняясь ржал. Причём так заразительно, что я с огромным трудом сохранял серьёзное лицо. Один из братков тихо наклонился к другому.

— Слушай… Мне кажется… мы как-то неудобно выходит

Именно в этот момент баба Зина всплеснула руками:

— Ой, сынки! Раз уж приехали, может, сначала исповедуетесь? А то лица у вас какие-то… хмурые.

Во дворе снова стало тихо, главарь быстро посмотрел на своих людей, потом на меня и снял кепку, прокашлявшись.

— Мы… это… Кажется… Адресом ошиблись.

Прохор, не отрываясь от своей палки, спокойно кивнул.

— Бывает.

Братки молча развернулись, сели обратно в машину и так же молча уехали. Я ещё некоторое время смотрел вслед удаляющемуся внедорожнику, потом медленно повернулся к бабушкам.

- Может, теперь всё-таки сниму?

Матушка широко улыбнулась.

— Конечно, сынок.

Она аккуратно приняла рясу, словно боялась её помять, заботливо сложила, поблагодарила меня ещё раз и неторопливо ушла, а вместе с ней постепенно разошлась и вся деревенская очередь, долго обсуждая, что «батюшка сегодня какой-то задумчивый».

Во дворе наконец стало тихо, я тяжело сел на лавку и закрыл лицо ладонями.

— Ну?

— Что «ну»?

— Можешь смеяться.

Несколько секунд Лукавый подозрительно молчал, тихо хрюкнул, и его прорвало. Он хохотал так, что я всерьёз начал опасаться за собственную голову.

— Всё? — мрачно спросил я минут через пять.

— Нет… подожди… я сейчас…

Он снова расхохотался.

— Две тысячи лет… Две тысячи лет люди пытались изгнать меня молитвами, постом, святой водой, монастырями, крестами, экзорцизмами…

Я обречённо кивнул.

— И?

— И ни разу.

Он снова захлебнулся смехом.

— Ни разу мне не приходилось спасаться… православной рясой!

Я не выдержал и тоже усмехнулся.

— Самое обидное, что я не задумывал это!

— Именно поэтому получилось так хорошо!

Он ещё немного посмеялся и неожиданно совершенно серьёзно добавил:

— Знаешь, Олег… Кажется, я начинаю понимать, почему ты до сих пор жив? Потому что ты совершенно непредсказуем.

Я покачал головой.

— Не я.

- А кто?

Я посмотрел в сторону дороги, по которой только что уехали братки, потом на опустевшую лавочку, где ещё минуту назад сидели бабушки.

— Люди.

📕 История выходит 2 раза в неделю: среда и суббота.