Второй день кошечка в безопасности. Сразу пошла в лоток и спать. Спит второй день... Ест и спит...

Это перевод истории с Reddit

Мне нужен совет, но я даже не знаю, к кому и за какой помощью обращаться. Всё началось около трёх недель назад.

В тот холодный понедельник мне позвонила мама. Мы созваниваемся достаточно часто, так что сам звонок не удивил бы меня, если бы не одно-но: она набрала меня, пока я была на смене. Я медсестра, и мама обычно тревожит меня в рабочее время, только если случилось что-то серьёзное.

Я взяла трубку, готовясь услышать новости о чьей-то смерти, — но меня встретил её знакомый, ласковый голос. Она говорила непринуждённо, по-доброму, просто спрашивала, как проходит мой день. Поймите правильно: я люблю маму и мне нравится с ней разговаривать. Но на работе был аврал, и я попыталась вежливо закончить беседу. И тут она сказала то, что сбило меня с толку:

— Я рада, что ты стала лучше спать. Ты выглядела такой спокойной.

Эти слова застали меня врасплох. Мне за двадцать, и я уже почти семь лет живу одна. К тому же мама живёт в двухстах милях от меня. Сначала я не придала этому значения, но чем дольше шёл день, тем сильнее меня грызло беспокойство.

После смены я набрала её ещё раз. Она снова заговорила весело, безмятежно. Слова, сказанные ею днём, разъедали мне мозг, и я спросила, что она имела в виду. Не меняя беззаботного тона, мама ответила:

— Ну, ты всё вертелась и ворочалась. Я просто обрадовалась, увидев, что прошлой ночью ты мирно спишь.

Я онемела. Спросила, шутит ли она. В её голосе ощутилась такая же растерянность. Она сказала, что укрыла меня одеялом. Я не хотела устраивать скандал. Маме немало лет, да и в роду у нас были случаи дегенеративных болезней мозга. Я испугалась, что она, возможно, заболела. Снова перевела разговор на её дела и, в общем, мы довольно приятно поболтали. Сразу после этого я написала брату — он живёт в одном городе с мамой — и попросила навестить её.

С тех пор ощущение, что я схожу с ума, только крепнет. Сначала я замечала крошечные несоответствия — мелочи, которые «не на месте». В тот же день, когда я вернулась домой, кресло во главе стола оказалось слишком далеко отодвинуто. Я была уверена, что задвинула его. Кровать была аккуратно застелена — простыня сложена уголком под матрас, точно так же, как делала мама в моём детстве.

Я позвонила брату. Может, мама приехала пошутить надо мной? Это было на неё непохоже, но что ещё объяснило бы происходящее? Брат ответил, что только что пил с ней чай.

Дальше стало хуже. По ночам я слышу шаги. Но стоит встать и проверить — звуки смолкают, и я сомневаюсь, слышала ли их вообще.

Пару ночей назад я проснулась около трёх утра от тихого напевания. Едва слышного, но мелодию я узнала сразу — колыбельная, которую мама пела мне, когда я пугалась ночных кошмаров. Я оцепенела. Песня доносилась из дверного проёма спальни. Я не смогла повернуться. Просто закрыла глаза и лежала, не смея дышать. Постепенно звук стих. Когда набралась храбрости включить свет, комната была пустой. Но дверца шкафа, которую я всегда оставляю открытой, была закрыта.

Днём я снова звоню маме, но без толку: она либо всё отрицает, либо разговаривает так, будто ничего странного не происходит, уводя тему в сторону, пока я не начинаю злиться.

Последний наш разговор я записала, надеясь уловить что-нибудь подозрительное — перемену в тоне, оговорку. Но запись вышла кристально чистой. Слишком чистой. Ни фонового гула, ни шуршания, ни звона ложечки о чашку — ничего. Только её яркий, жизнерадостный голос, уверяющий, что она гордится мной. Что я «стала такой спокойной».

Я не говорила ей, что пишу разговор. И всё же, прямо перед тем как положить трубку, мама сказала:

— Перестань так делать. Это невежливо.

Я стала параноиком. Больше не сплю в кровати — перебралась на диван. Но неизменно просыпаюсь под одеялом в своей постели, аккуратно подоткнутым под матрас.

Прошлой ночью я не спала, пока совсем не вырубилась. Хотела поймать «это» за делом, чтобы убедиться, что мне не мерещится. Не помню, как отключилась. Но помню, как проснулась.

И помню руку, которая подтянула одеяло.

Это была не мамина рука. Она была холоднее. Тоньше. Пальцы слишком длинные и не дрожали, как бывало у мамы. Когда ладонь коснулась моего лба, тепла не было — лишь странное давление, будто рука запоминала форму моей головы. Я не раскрыла глаз. Не знаю почему. Наверное, боялась: если я увижу его, оно увидит меня. Но оно знало, что я не сплю. Я чувствовала это.

Существо наклонилось ближе. Матрас рядом медленно, тяжело прогнулся. Раздался влажный, липкий звук — будто густая слюна тянулась нитями. Что-то скользнуло по моёй щеке. Не пальцы. Более мягкое и растрёпанное.

Волосы, наверное.

Но пахло ими, как прокисшим мясом на солнце.

Потом оно заговорило.

— Ты больше не плачешь. Не так, как раньше.

Голос пытался быть мамой, но что-то было не так. Слова выходили ломаными, тянулись медленно, словно их читали по слогам с карточек. А под этим слышалось другое дыхание — тяжёлое, взволнованное.

Я открыла глаза.

Никого.

Но одеяло рядом поднималось и опускалось, будто кто-то невидимый лежал рядом и повторял моё дыхание. Вмятина на матрасе была свежей, глубокой.

На подушке рядом тянулось тёмное, густое пятно — буро-красное, с гниловатым краем, словно старая кровь, смешанная с землёй. Я перевела взгляд на зеркало — на краю кровати что-то сидело.

Сначала я подумала, что это мама.

Длина волос та же. Та же пробор. Но волосы были редкими, жёсткими клочьями, местами слипшимися, как мокрая солома. Пряди выпадали, оголяя кожу, натянутую, будто мешковину, поверх того, что вовсе не было черепом.

Существо снова наклонило голову. Дёргано, как кукла на запутавшихся нитях. Затем медленно начало разворачиваться. Я не хотела видеть. Каждый инстинкт орал отвернуться. Но не смогла.

Лицо в зеркале пыталось походить на мамино. У него были глаза — вернее, в этих местах находились глаза. Но они были мутными, слишком большими, словно стеклянные шарики, вдавленные в мягкую глину. Нос расплющен, будто сломан и неправильно сросся.

Хуже всего был рот. Он растягивался чересчур широко, будто уголки разрезали ножом. Губы потрескались, в коростах, оттянуты в безжизненную улыбку, обнажая ряды крошечных детских зубов. Их было десятки. Слишком белых. Слишком чистых.

Оно медленно проводило рукой по подушке, нежно.

И тогда посмотрело вверх.

Не на кровать.

В зеркало.

На меня.

И улыбнулось.

Я отпрянула от зеркала; сердце колотилось так, что я едва могла думать. Я не хотела больше видеть этого. Не хотела, чтобы это видело меня.

Но взгляд не отрывался.

Тварь на кровати наклонила голову. Медленно. С любопытством.

Потом подняла длинную дрожащую руку — и помахала.

Я обернулась. На кровати никого.

Когда снова взглянула в зеркало, существо исчезло. Кровать была пустой. Только скомканное одеяло и тишина. Я долго стояла, почти не дыша, слишком напуганная, чтобы пошевелиться. И тогда зазвонил телефон.

Это была мама.

Её голос был мягким, спокойным.

— Не бойся, солнышко, — сказала она. — Мы просто скучаем по тебе.

Читать эксклюзивные истории в ТГ https://t.me/bayki_reddit

Подписаться на Дзен канал https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

Время — не прямой путь. Это не линия, которая тянется от прошлого к будущему, как верёвка, которую можно натянуть и перерезать. Время — спираль, мягко и неуловимо извивающаяся в воздухе. Для большинства людей оно просто течёт, но для него оно было живым. Ваня всегда чувствовал, как его сознание на границе этих витков, на границе, где каждый поворот дает новое ощущение.
Он просыпался утром, как всегда. Лёгкий свет падал на окно, освещая часть его комнаты. Это было знакомое место. Знакомая комната. Но ощущение было другое. Что-то не так. Он чувствовал, как мир вокруг слегка искажён. Каждый предмет, каждая деталь будто была знакома и чужда одновременно.
Ваня взглянул на будильник. Время? Но он знал — время не здесь, не в этом месте. Оно было гораздо тоньше. Время было в его ощущениях, в том, как его тело реагировало на каждую деталь окружающего мира. Это был не просто день. Это было мгновение, которое не могло бы быть обычным, потому что он чувствовал его повторение. Но не по-настоящему — это был не повтор, а небольшое дрожание, которое исходило от чего-то более древнего и неизведанного.
Шаги по комнате были знакомы, как и то, как его рука тянулась за чашкой на столе. Но каждое движение было словно откликом на что-то издалека, с другого витка спирали. Ваня чувствовал, как его сознание раскачивает этот невидимый баланс, позволяя ему быть здесь, но и видеть другую реальность одновременно.
Он взглянул в окно, и перед ним снова открылась улица, о которой он думал лишь минуту назад. Как это возможно? Он точно знал, что уже видел её раньше. Но это не было повтором — скорее, это было пересечение двух потоков времени. Он как бы перешёл в момент между двумя параллельными реальностями, где события касались друг друга, но не повторялись.
Это было как если бы мир между мирами вдруг стал ощутимым. Время, которое не было подчинено линейности. Всё вокруг было частью большого сдвига. Он слышал знакомые звуки — смех прохожих на улице, но они звучали не так, как обычно. Кажется, всё происходило одновременно, но каждый момент был немного другим, чем предшествующий. И каждый шаг давал возможность увидеть, как другие ты, другие версии его самого, проживали тот же день — но по-разному.
Он сидел на своём диване, наблюдая, как мир меняется перед ним, но на самом деле не меняется. И вдруг, как гром среди ясного неба, он понял: он был частью этого сдвига. Не просто наблюдателем. Он был его частью. Как будто его сознание перемещалось между витками времени, и каждый виток — это не просто поворот, это момент, где он мог бы стать кем-то другим.
С каждым дыханием он ощущал этот сдвиг, как будто время для него было не линейным, а многослойным. И что-то в нем ощущало, что вот это мгновение, это пересечение путей, может быть единственным. Он мог остаться в этом моменте навсегда — или снова уйти в бесконечное вращение спирали.
Он встал, пошел к окну и открыл его, впуская свежий воздух. Кажется, мир внизу был по-настоящему реальным. Но его глаза видели больше. Они могли заглянуть в петлю. В момент, где время существовало не как прямая линия, а как петля между циклами.
Ваня закрывал глаза и слушал. Он был здесь, но его сердце чувствовало, что где-то ещё есть другой он. И в тот момент он осознал: реальность ткань, а каждый день — это лишь одна из нитей, которая переплетается с другими.

ни в коем случае не выкручивайте ниппеля с колес, специально приобретенными на озоне колпачками

и не кладите выкрученные ниппеля на крышу заперевшего автомобиля, так, чтобы владелец этого авто их мог найти сразу же.

ну и если есть возможность поехать на трамвайчике - то это же прекрасно? )


и самое главное - ни в коем случае не сплющивайте плоскогубцами металлические части вентилей.

Знаете, что такое вентили? Их всякие простолюдины еще называют - соски, с ударением на букву И. Согласитесь, было бы гораздо ужаснее если бы я написал, "не сплющивайте плоскогубцами соскИ." Вдруг бы кто не так понял... Дождался бы заперевшего и не подошел такой с плоскогубцами - эээ, позвольте ваши сосочки...