Лига журналистов

Жизнь обретает смысл, когда у человека есть цель. Или – цели. Школьник не знает, куда поступать, а поступив абы куда, не понимает, зачем учиться, и потом не видит смысла работать.

Если детям в школе предлагают попробовать себя в разных ролях и создать нечто реально важное и ценное – это помогает им обрести ту самую цель. Школьник знает, к чему стремиться, кем быть и каким быть.

В современной школе для этого сделано многое. Но сейчас самое время вспомнить о работе Новостного агентства школьной прессы #НАШпресс – некоммерческой образовательной организации, которая даёт каждому ученику попробовать себя в роли журналиста. В этом году она отмечает четвертьвековой юбилей. За это время через НАШПресс прошли десятки тысяч школьников и тысячи педагогов, получивших профессиональные навыки в области создания школьных СМИ и организации работы медиаклассов.

Недавно в Российском государственном университете имени А.Н. Косыгина прошла церемония награждения победителей Марафона школьных СМИ и 8-х соревнований Медиатон-2026. Пользуясь случаем, мы спросили главного редактора агентства школьной прессы Татьяну Борисовну Михайлову, какую роль играет возглавляемая ею организация, какое место в жизни занимает. И услышали проникновенную личную историю, полную взлётов, падений, преодоления и настоящей веры в своё дело.

– Татьяна Борисовна, как и когда появился НАШПресс?

– В далёком 2001 году. Мы в лицее выпускали журнал «Лицейское и гимназическое образование», и мне очень хотелось узнать, что происходит «на земле», в школах. Поэтому однажды на страницах журнала появилось приглашение принять участие в Конкурсе школьных изданий. Но первый блин оказался комом, ничего не получилось. Потом мы вложили в журнал маленькую листовку. И – сработало, к нам валом пошли заявки. В апреле 2001 мы пригласили в Москву представителей школьных СМИ, надеясь, что это будут взрослые (руководители и кураторы). А они приехали с детьми! Получилась большая медиаплощадка, с которой все и началось.

– Как технически и организационно развивался проект?

– Через несколько лет стало понятно: для полноценного проведения конкурса нужен сайт, потому что переписка по почте (не электронной, а обычной!) – слишком хлопотное дело. Кстати, у журнала на тот момент своего сайта не было. Так возник небольшой ресурс, который в 2006 году трансформировался в портал lgo.ru. Могу сказать, что этот период становления (2001–2006 годы) был необычайно продуктивным, наша команда буквально фонтанировала идеями и проектами.

Я тогда работала директором лицея (авторской школы), и мы совместили учебный процесс с производством, а также с организацией конкурса школьных СМИ в масштабах России. И сразу организовались медиаклассы. В столице это оценили и присвоили нам статус головной экспериментальной площадки, в те годы Департамент образования был заинтересован в подобных проектах. По программе развития школьных библиотек ЛГО поступал в каждую московскую школу. Так было до 2010 года.

– Из чего родился журнал «Лицейское и гимназическое образование»?

– Появлению ЛГО я обязана своим коллегам, которые ещё в 1991 году предложили выпускать журнал, где была бы отражена жизнь нашего лицея и в то же время обсуждались проблемы образования. Сначала был «Дядька, или Лицейский смотритель» (у нас тогда работало 48 учителей-мужчин плюс такое название восходило к пушкинскому лицею, к тамошним дядькам-смотрителям). Это игровое издание лет на пять стало центром нашей культурной жизни, аккумулятором «творчества масс».

Что бы ни происходило в лицее, все перекидывалось в «Дядьку» (а позже в «ЛГО»), даже планы работы и кураторские отчеты. Он постоянно был на слуху. Практически каждое событие преломлялось через журнал и сверялось с журналом, словно дядька был живым и подсматривал за нами, посмеиваясь в сторонке. По лицею гуляли его словечки и шутки, распространялась мода на малые группы, дружеские сообщества, наделенные своими стилевыми чертами.

Потом один вчерашний студент, а сейчас именитый автор, профессор, доктор наук подбил меня на «Ученые записки» и вся научная жизнь лицея опрокинулась в них. Все стремились на эти страницы, все желали быть «прочитанными».

Только с 1994 года журнал обрёл знакомое всем имя «Лицейское и гимназическое образование». Это был первый отраслевый журнал в стране, который выпускался обычной школой. Редакционное подразделение было встроено в образовательный и воспитательный процесс, то есть мы не только давали детям знания по предметам, но и включали их в издательскую и журналистскую деятельность. Так, с середины 90-ых лицей и производство пошли вместе.

– Что произошло дальше? Почему вы говорите о «грустном» периоде?

– На меня накатали жалобу, и мне пришлось уйти из лицея, который я сама же и создала в 1991 году, придумала ему имя, собрала звездный коллектив. Не хочу про это вспоминать – до сих пор больно. Но с огромной благодарностью могу отметить самоотверженный труд коллег, которые продолжили работать, несмотря на то что вроде бы все остановилось. Валентин Эрастович Белецкий вел «печатную лигу», он пригласил в качестве экспертов выпускников, которые имели опыт участия в школьных СМИ, они помогали собирать заявки, проверять работы, обрабатывать результаты. Я вела сетевые проекты (где-то с 2008 года у нас появилась мультимедийная ветвь – арт-направления, фотоконкурсы, видеопроекты), проводила сетевые мастер-классы. В самый горький год мы нашли партнеров, которые дали призы (и они до сих пор с нами) и пригласили всех участников в Останкино, на финальное награждение. Конкурс жил, жив и будет жить! – сказал мне один хороший человек.

– Что лично вам дал НАШПресс?

– НАШпресс помог мне не потерять веру в себя, в то, что какими бы ни были катаклизмы и испытания, если у тебя есть соратники, можно выжить. Я искренне убеждена: это очень правильный и нужный проект. Он востребован, он даёт возможность лично мне нести людям тот свет, который (надеюсь) есть во мне. А участникам – развить заложенный в них творческий и интеллектуальный потенциал.

– Каковы перспективы? Что вас увлекает сейчас?

– Меня сильно увлекает работа в предпрофильных классах, это необычайно интересно. Я давно об этом думаю. Хотя, признаюсь, мой собственный проект профильных классов не похож на тот, который сегодня реализуют в школах. Тем не менее, и тут тоже приятно работать, особенно опираясь на принципы высшей школы. Недавно я разговаривала с директором института социальной инженерии университета Косыгина, и она подтвердила: последние годы из этих классов приходят совершенно другие дети. Это самый главный аргумент в пользу медиаклассов как места сотрудничества школ и вузов.

История Татьяны Борисовны Михайловой – это не просто биография руководителя успешного проекта. Это история человека, который не побоялся начать новое дело, и, пережив профессиональное отлучение, сохранил веру в людей и в свою миссию. НАШпресс для неё – не работа, а способ нести «свет, который есть во мне». Именно эта искренность, готовность отдавать себя и окружать единомышленниками позволили агентству не просто выжить, а процветать четверть века. И главный результат, - не конкурсы и награды, а те «совсем другие дети», которые приходят из медиаклассов в вузы и меняют вокруг себя жизнь к лучшему.

Цитата из книги Татьяны Борисовны Михайловой «Роза ветров-2, или Турбулентность ясного неба»:

Самое важное, что дал ЛГО лицею – грандиозный прилив творческой интеллигенции. Столько исключительных личностей на метр полезной площади я больше никогда не видела. Оказалось, в непедагогической сфере очень много людей, обладающих тягой к педагогике. Поэты, ученые, критики, телевизионщики, журналисты, писатели.

Словно какая-то высокоразвитая инопланетная цивилизация выплюнула нам в лицей целое племя инородков. Нас просто распирало от полноты бытия. Жить было безумно интересно.

Такая команда никогда бы не собралась вместе, если бы лицей был бы просто школой.

Были годы, когда ни один лицейский учитель не прошел мимо издательства. Все писали, все публиковались, все были «причем». Работала и «нижняя палата» - ученическая редакция. Вся атмосфера в лицее, весь учебный процесс были пронизана культом книги и издательским запахом.

… Крутясь в стремительном темпе, со всех сторон овеваемые школьным ветрами, мы на ходу записывали, чем жили сами, пользовались материалом собственной жизни, извлекали из себя настоящее.

Автор - Вадим Мелешко

Фото - Татьяны Михайловой

Риторика (греч. rhetorike > лат. rhetorica ) — филологическая дисциплина, изучающая искусство речи, правила построения художественной речи, ораторское искусство, красноречие. Звучная фраза, не заключающая в себе мысли.

Первоначальное значение слова — наука об ораторском искусстве — впоследствии расширилось до теории прозы, аргументации.В современном значении риторика может означать учебную дисциплину, где изучают историю направления, её методы и приёмы.

А теперь вопрос:
Какое отношение имеют речи политиков к ораторскому искусству?

И ещё вопрос:
Почему одно иностранное слово уничтожает множество русских смыслов?

Третий вопрос и самый главный:
Зачем русскому человеку ограниченный словарный запас, который маскируют под знание иностранных слов?

Сегодня Эдвину Поляновскому исполнилось бы 89 лет.

Простите, если написал сумбурно.

В дверь позвонили. Журналист вышел встречать гостей. Ими оказались Света, его двоюродная сестра и Петя, ее четырехлетний внук, приехавшие помогать по хозяйству.

Пока брат с сестрой разговаривали на кухне, маленький Петя прошел в комнату и начал разглядывать стол. Его внимание привлекла «Известинская» сувенирная ручка, лежавшая на столе. Он взял ее в руки и стал разглядывать.

За этим занятием его и застали дедушка Эдик и бабушка Света.

- Петя, положи ручку на место и ничего не трогай! - строго сказала сестра. Ей было очень неловко, что внук лазит у брата на столе. Внук закапризничал. Брат тоже попробовал воздействовать, но не получилось.

В итоге, когда внук с бабушкой уезжали, у Пети в кармане лежал «подарок» от дедушки.

Где же теперь она у меня? Куда подевалась?

Известинский журналист Эдвин Луникович Поляновский приходится мне и моим братьям-сестрам двоюродным дедушкой. Много раз в детстве я слышал, что он работает в Известиях, помог восстановить доброе имя Александра Маринеско (я тогда и не понимал кто это) и работал сценаристом над некоторыми сериями документального фильма «Великая Отечественная» - «а вот к этой серии сценарий написал дедушка Эдик».

Соответственно, нашей бабушке Свете, которая скончалась в мае прошлого года, он приходился двоюродным братом.

Если брать фамильное древо:

мама бабы Светы – баба Юля и мама дедушки Эдика – баба Валя – родные сестры, Богомоловы

Баба Юля была в замужестве Тарасова

Баба Валя - Поляновская (затем, Савченкова)

Света и Эдик – их дети, бабушка – бабы Юли, Эдик – бабы Вали

И соответственно, они приходятся друг другу двоюродными братом и сестрой

А мы, дети Ахламовы, дети дочери Светы Ольги и ее мужа Михаила являемся его двоюродными внуками)

Слава Богу, разобрались.

Когда человек умирает, нас, часто интересуют оставшиеся после него материальные ценности. Но, тут нужно отдать бабушке должное. После смерти дедушки Эдика в 2006 году она занялась его духовным наследием.

С квартиры дедушки, кроме прочего, остались архивы газет. Только представьте - «Брянский рабочий» (первая статья была в 1960 году), потом «Известия» (с 1964/65 – по 2004 года) и «Родная газета» (2004-2006 года). Столько лет они лежали у дедушки Эдика на квартире. И не конкретные вырезки очерков, а полные выпуски газет!

Сейчас, наверное, можно фыркнуть и сказать, «да, в интернете все что угодно легко можно найти!». Ну не знаю. Полный архив Известий, оцифрованный в сеть выложили относительно недавно. А, например, легендарный рекламный ролик «Tide – Вы еще кипятите? Тогда мы идем к вам!» появился впервые в сети несколько лет назад у меня на канале, когда я сам оцифровал его с одной из наших кассет и залил на свой канал. Вот и думайте, по поводу «всего что угодно».

После его смерти бабушка, как наследница, решила собрать все его работы.

Начиная с 2006, после смерти дедушки, бабушка вручную перебирала каждую газету, выискивала в ней каждый его очерк. Найдя его, она записывала на листе А4 список – порядковый номер, дата и номер газеты, название публикации. И еще разделы по газетам. А если не подходило под один из трех основных разделов – указывалась конкретная газета - «Новгородская Правда», «НЕДЕЛЯ», «Известия на Каме», «ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА», «Крымская Правда»...

Потом вырезала, подписывала и складывала в папку по порядку.

Потом этот список был набран на компьютере в ворде.

Позже в 2007-2008 году был долгий процесс сканирования. Помню, был период, когда все дети хотели поработать-поиграть на компьютере, а бабушка опять сидит и сканирует нашим синеньким сканером Astra 4600 «газеты дедушки Эдика». «Опять!», «Ну сколько можно!», «Когда можно будет подойти к компьютеру?» – такие мысли были у меня тогда. Я не понимал всю важность этого процесса.

Позже, был куплен еще один, новый компьютер, поставлен в той же комнате, туда был перенесен сканер, бабушка продолжила работу там и «основной» компьютер был «возвращен» семье.

Этот период сканирования мне очень хорошо запомнился)

Позже бабушка хотела их «оцифровать» - распознать: с помощью OCR-программы перевести статьи из картинок в текст. Но, за пять лет - с тем как она помогала маме, готовила семье и пр. - у нее так и не получилось к этому приступить.

В 2006 году, когда дедушка умер, мне было 7 лет. Я был в третьем классе. И вот, я закончил школу, поступил в колледж, закончил первый курс. 2013 год. Лето, свобода... И тут в голове мысль, а о чем же таком писал дедушка Эдик? Я подхожу к бабушке Свете: бабушка, давай я тебе помогу?

За 2013-2015 года мы распознали и проверили все статьи из газет.

А потом с 2015 по 2020 у меня ушло время, чтобы в перерыве между работой и домашними делами распознать (оцифровать) статьи из книг – они иногда более полные.

В феврале 2020 мы начали делать сайт. Бабушка изначально хотела делать книгу, «с наиболее важными очерками», но я убедил ее, что сайт будет дешевле в производстве и доступнее широкому читателю. В общем, мы на эту тему с ней спорили около 5 лет. Это был не злой спор, а знаете, как у двух ученых. Один доказывает одно, другой не соглашается, доказывает другое, и т.д. Без злобы, ругани, просто обсуждение...

За это время я многое узнал из его статей. Некоторые его статьи как зеркала отображали и помогали разрешать конфликты общества, некоторые рассказывали об известных личностях или о простых людях.

В этом материале я хочу рассказать некоторые моменты его биографии. Не скажу, что «меня дедушка сажал на коленки и все это рассказывал» или «я все это помню из бабушкиных рассказов». Тут все гораздо прозаичнее. В период работы в газетах, в «Брянском рабочем», «Известиях», «Родной газете» дедушка публиковал автобиографические работы. По ним я и воссоздам его жизнь.

Дедушка Эдик родился 19 февраля 1937 года в поселке Лесном Терского района, Мурманского округа Ленинградской области РСФСР. Уже после того, как семья дедушки переехала в Старую Руссу, в 1967 году указом президиума ВС РСФСР рабочий посёлок Лесной был переименован в Умбу.

Когда началась Великая Отечественная Война, отец Эдика, Поляновский Луник Сергеевич, учитель математики, ушел на фронт Как писал дедушка в серии автобиографических очерков 1960-х годов (я объединил из них информацию в один текст):

Отец стоит у распахнутых дверей. Мне очень хочется, чтобы он взял меня на руки и подбросил к потолку, высоко-высоко, так, чтобы замерло дыхание. Он часто так делал. Но отец стоит молча и смотрит на меня.

— Ты завтра вернешься, папа? — Отец чуть улыбается.

— Завтра — нет.

— А послезавтра?

Отец очень серьезно смотрит на меня.

— Послезавтра обязательно вернусь.

Мы ждали завтра, ждали послезавтра. И послепослезавтра. В других домах тоже не уставали ждать. Даже когда приходили похоронные. Люди старели, таяли от тоски и горя, но все равно упрямо надеялись и ждали. Отцов, мужей, братьев.

Иногда над нашим маленьким городком, затерявшимся в лесах Кольского полуострова, с тревожным ревом пролетали немецкие самолеты. Завывала сирена, окна поплотней задергивались черными шторами.

А потом опять все было тихо. Так тихо, что было странно, что где-то идет война, рвутся снаряды, гибнут люди.

Нам было по 5—7 лет. Мы играли в войну, разбивали самых непобедимых врагов и жалели, что нас нет там, на взаправдашней войне. Каждый из нас был уверен — появись он там, где сейчас трудно, и фашистам — конец.

Мы ели сырую картошку, чтобы не заболеть цингой. Иногда здорово хотелось чего-нибудь вкусного.

Мать говорила:

— Потерпи, вот кончится война…

— И конфеты будут?

— Будут-будут. Обязательно.

Скорей бы кончилась.

А потом война кончилась. Я проснулся рано утром, оттого что в комнате было шумно, радостно, весело. Мать подбежала ко мне.

— Сынок, родной, — праздник! Нет больше войны!

— Наконец-то, — вздохнул я. — Ну, беги тогда за конфетами.

Все засмеялись, а я снова отвернулся к стене. Было еще очень рано и хотелось спать.

Таким запомнился День Победы.

А конфет еще долго не было. Были карточки на хлеб. Но было уже легче. Распахивались окна навстречу весеннему солнцу, возвращались домой фронтовики.

Первым послевоенным летом мы с матерью уезжали из Умбы.

Вспоминаю, как впервые увидел немцев. Мы ехали на поезде. За окном проплывали новгородские леса. Мать вдруг сказала:

— Смотри, вот они, немцы. Пленные.

Я на секунду замер, не решаясь сразу взглянуть на страшных чудовищ-людоедов. Но чудовищ не оказалось. На поваленном дереве сидели небритые, какие-то жалкие люди. Неужели такие вот могли принести с собой столько горя? Я смотрел на них и удивлялся, не было ни страха перед ними, ни злости, ни гнева — только удивление.

А отец, Луник Сергеевич, как потом рассказал дедушка в очерке «Старые русские» за 2001 год, погиб в мае 1945-го.

После войны Эдик с мамой переехали в Старую Руссу. В ней Валентина Михайловна Поляновская (в девичестве, Богомолова), мама Эдика, вышла второй раз замуж. Отчимом Эдика стал Михаил Семенович Савченков. Он был вторым секретарем горкома.

Как писал дедушка в автобиографическом очерке «Старые русские» (2001):

С Кольского полуострова — на материк. Из Заполярья, из родного поселка Умба куда-то мы едем, неизвестно куда, на холодных узлах, с чужим мне отчимом, словно в неволю. Отец погиб в мае 1945-го.

Через несколько суток вышли на станции. «Город» просматривался насквозь!

Оказалось, здесь живут в основном под землей: в подвалах, землянках. Уцелело два больших дома. В одном из них посчастливилось поселиться. Чудо, а не дом — он бы первым должен был погибнуть; нет: стоял одиноко среди мощных кирпичных завалов — легкий, деревянный, двухэтажный. На берегу реки.

Не поверите — дом Достоевского.

В Старой Руссе дедушка окончил 2-ю среднюю школу.

Так же, как и наверное многих других его семью задел «конец эпохи Хрущева»:

Опять стояли хлебные очереди, и опять не было белого хлеба. Последние недели пожелтевший отец лежал неподвижно, черный хлеб есть не мог.

В центре, на Живом мосту (правда — живой: доски прогибались и скрипели) я случайно встретил нового партийного руководителя города — Толю Денисова. Толю.

— Нельзя ли как-то помочь…

— С белым хлебом трудно.

— Потому и обращаюсь. Это нужно не мне.

Он смотрел куда-то мимо меня. Досадливо бросил:

— Я соберу бюро. Пусть решают.

Нет, не дал хлеба.

Жив. На заслуженном отдыхе.

Никогда не знаешь, что будет с твоими родственниками.

Когда отчим стал угасать, он ушел парторгом на судостроительный завод. Потом директором маленького заводского техникума. Потом лежал неподвижно.

После тяжелой операции хирург Тяпков сказал устало:

— Я сделал что мог. Это — конец. Рак.

Но он вдруг поднялся. Вышел на работу. Воспрял на целых несколько недель, как будто для того, чтобы не портить мамин юбилей — 50 лет. За праздничным столом улыбался гостям, но как-то скованно, как будто стеснялся, что выжил.

И опять слег.

В «Огоньке» был опубликован разворот о прославленном московском хирурге, сыне еще более прославленного хирурга. Династия. Нам повезло: безнадежного провинциального больного удалось, как — не знаю, положить в клинику к столичной знаменитости.

Много позже я узнал, что мама от растерянности собрала все деньги в доме и перед операцией повезла в Москву. Знаменитый светило-хирург знал, что больной обречен, но деньги взял.

Во время операции отчим умер.

После смерти я понял, что это был тоже отец.

Наверное, одним из известных произведений дедушки является «Урок», который так же выделен в заглавие книги 1985 года. Может, у широкого читателя, как и у меня, возникает вопрос, а в чем собственно, соль очерка?

Вот, как вспоминает дедушка этот случай под конец жизни, в «Родной газете», в очерке «Последний звонок» (2005) год:

Нам было по тринадцать. С нами в 7-м «Б» училась девятнадцатилетняя Маша Иванова. В младших классах за партой сидели взрослые: они пропустили не только четыре года войны, но и пару послевоенных лет, потеряли родителей, повидали и советские колонии, и немецкие лагеря. Учительница литературы Зинаида Ивановна Чернова, рыжая, в очках, с белесыми ресницами, однажды вызвала Машу к доске. Та отвечала путано, сбивчиво, с трудом дотянула до звонка.

— Ну, ладно, Иванова, садись. Поставлю тебе тройку.

Когда учительница выходила из класса, кто-то на задней парте тихо сказал:

— А мне за такой ответ двойка была бы…

Никто не обратил внимания на реплику.

Но на второй день учительница вошла в класс очень взволнованная. Долго молчала. Потом сказала:

— Да, 7-й «Б», я виновата перед вами. И вы меня простите. Я зачеркиваю эту тройку.

Много лет спустя, летом, на берегу реки, где растут ивы, меня окликнули — Зинаида Ивановна! Располнела, взгляд близорукий, выцветший.

Никак не могла вспомнить тот урок.

Большое впечатление в нашей душе оставляют окружающие в нашей жизни люди. Одним из таких людей у дедушки был сосед, Владимир Иванович Кухарев.

Таких людей, как Владимир Иванович Кухарев, сейчас нет. Бывший партизанский командир. После войны — секретарь райкома в одном из сельских районов. В погоне за цифрами заставляли закупать масло и сдавать на маслозавод (десятки килограммов его на бумаге переводили в центнеры и тонны молока), потом это же масло снова поступало в магазины. И так — по кругу. Кухарев отказался от обмана и был снят с работы.

Я приезжал в Старую Руссу раз в два-три года. Ни разу не застал Владимира Ивановича дома — то помогает соседу крышу чинить, то на другом конце улицы кому-то дрова пилит и колет или ворота новые ставит. Когда пришло время сниматься с военного учета, Владимир Иванович сдал билет, побрел домой и… с полдороги вернулся.

— Давайте подождем. Время нехорошее… Может, я еще пригожусь.

Военкоматовский полковник вернул билет и еще раз пожал руку.

У замечательного известинского журналиста-фронтовика Евгения Кригера я прочел мысль, поразившую простотой: «Самое главное в твоей жизни — не ты сам. Главное — не ты сам…»

— Послушай, — сказал как-то мне Владимир Иванович, — помру я скоро. Хоть бы перед смертью в городской ванне помыться.

Я пришел к зампредседателя горисполкома Сомову. Вместе росли.

— А зачем ему квартира? Семья большая? Изба есть, — ответил высокомерно.

…Когда выносили из хаты гроб, собралась вся улица и еще полгорода. Через узкие сени, к крыльцу.

— Осторожно, осторожно! Сейчас поворот, угол не зацепите. Теперь ступеньки, та-ак… — командовал выносом тела Сомов.

— Ты не пиши об этом, не надо, — просила Таисия Александровна, жена. — Сомята — худые, нам здесь жить.

Через два года умер младший сын, двадцатилетний Женя, эпилептик. Скончалась Таисия Александровна, жена. Остались Нина — дочь и старший сын — Виктор. Вот в ком Владимир Иванович души не чаял, вот кем гордился — сын.

Виктор — военный топограф, подполковник, служил в Воронеже, в НИИ, ездил по стране замерять ракетные площадки, и после демобилизации его продолжали отправлять в командировки. В Белоруссии, где ракетным комплексом командовал сын маршала страны, он отказался принять объект. Зашел перед отъездом к двоюродному брату, тот в тревоге: «Вокруг тебя — ажиотаж, мне икры завезли, несколько ящиков выпивки». — «Отправь все назад! Я ничего не подпишу, второй Чернобыль мне не нужен».

Нина Кухарева:

— Витя ко мне заехал, все рассказал. Я сразу поняла: «Ты же себя к смерти приговорил. Они найдут того, кто все подпишет, но в случае любого ЧП ты — свидетель». Я стала его уговаривать, чтобы бросил эту богадельню и вернулся в Старую Руссу. Он уехал, и его тут же отправили опять в командировку. Где-то к югу от Воронежа на повороте путь им перегородил грузовик, разбились вдребезги. Витю убили.

…Как же мы с ним дружно жили! Витя такой человек был, я возле него отдыхала. Единственный раз поссорились — в последнюю встречу, когда он мне все рассказал. И из-за чего? Из-за Ельцина… Год шел 91-й. Ох, как же мы спорили, я — за Ельцина, он — против. И я так яростно за Ельцина вступалась, а он мне: «Какая ж ты дура! Посмотришь — поймешь…» Он уехал… И так мы были друг против друга, что он сел в автобус у окна и даже голову в мою сторону не повернул. А я была уверена, что права. Он мне письмо сразу же написал: приезжай, Нин, в гости, за грибами пойдем. Я не ответила. Он тут же скоро и погиб. Дура, идиотка… Конечно, он был прав. Ельцин всю сволоту поднял на ноги. Детей жалко, один — со мной, другой — тоже в армии, тоже топограф…

Старая-престарая детская болезнь: «Ты кого больше любишь: папу или Сталина?» «Маму или Сталина?» Ни в одной стране вождей не любили больше, чем у нас. Во всех цивилизованных странах люди жили и умирали в присутствии закона. Мы же всегда радовались и горевали по прихоти сверху, жили и погибали по распоряжениям, указам, постановлениям.

После школы дедушка поступил в МГУ, на факультет Журналистики, который окончил в 1962 году.

Последний звонок – Родная газета (2005):

Пространство между школой и университетом — ночь. Поезд, шпалы. Другие берега. В школе — учились, здесь — учились жить. Персональные дела, коллективные обсуждения и осуждения. Всесильные партком, комитет комсомола. Были, конечно, на факультете журналистики замечательные преподаватели, были романтичные студенты, полагавшие, что слова их если не перевернут мир, то сделают его справедливее, добрее. А практичные романтики вступали в партию, привыкали руководить, следили за чистотой нравов и уже с первого курса искали удобные ниши в Москве.

Дело не в пестроте. А в том, что над университетом, в отличие от школы, нависла система. Начинали первый курс — Сталин был еще в Мавзолее, заканчивали тот же курс — Сталина вынесли. Декан, полный, лысый, с одной рукой, приглашал студентов в кабинет. Доверительно осведомлялся: «Как вы относитесь к вождю?» Злые языки прозвали декана «однорукий двурушник». А на втором и третьем курсах стали появляться таинственные люди. Знакомились с анкетами, приглашали студентов по одному «для беседы» в пустую аудиторию: «Не желаете работать у нас?» Предлагалось то, о чем молодой человек, особенно из провинции, и мечтать не мог: работа в Москве, заманчивые командировки. Но главный соблазн — тайная власть над людьми. Это высшая форма власти для тех, кто обделен другими возможностями господства путями слова или дела.

При этом они оставались студентами и только потом — «журналистами».

Я был их клиентом. Один из них написал донос и через газету «Московский университет» потребовал исключить меня из вуза.

И потом всю жизнь оставался для них заочным клиентом. А что делать? Я возвращал свое — то, чего лишили меня и в школе, и в университете. В полном запрете были Есенин, Бунин, Платонов, Ахматова, Грин, мой далекий сосед Федор Михайлович — «реакционный мистик».

Перед каждой турпоездкой за рубеж — допрос: «Почему вы не в партии?», «При каких обстоятельствах погиб в войну ваш отец?» — «Если я когда-нибудь узнаю об этом, я вам первым сообщу». Члены выездной комиссии (не журналистику ли заканчивали?) считали, что любят Родину больше меня.

Что-то покупал маме, в остальном — только книги. Привязанные на животе, на дне чемодана — Мандельштам, Набоков, Цветаева, Гумилев, Шмелев. Самое запретное не в том даже, что они написали, а в их общей судьбе.

Все же частично мы росли в сук. Потому что невосполнимая потеря — время: уже душа перебродила.

При всем этом не было другого государства в мире, которое само организовывало бы в таком количестве самиздат. Сталин, Хрущев, Брежнев, многие члены Политбюро — после смерти их труды изымались, пускались под нож. Совокупный тираж — миллиарды.

Я был клиентом доносчиков еще в младших классах. Учительница написала на доске две темы: «Как я провел воскресенье: 1. В лес, по грибы. 2. В кино». Все девочки писали про лес, хотя по грибы никто не ходил, мальчики — про кино, хотя фильм «Смелые люди» не видели: билетов было не достать (но содержание знали все). В кино так в кино. Я написал, как отправился в воскресенье в Дом культуры, увидел толпу, к кассе лезли по плечам, по головам, ползли между ног, кто-то кричал — придавили. Петя Боча, он недавно вышел из тюрьмы, прыгнул со второго этажа на головы и сразу оказался у кассы. Кончилось все грандиозной дракой.

Я написал про все это очень подробно, а в конце сказал, что билетов не достал.

— Не надоело тебе? — спросила учительница. — Всё поперек.

— Вдоль не умещаюсь.

Спустя годы декан факультета журналистики (не тот, с одной рукой, тот быстро умер) отправился в зарубежную командировку. Присматривать за ним, молодым интеллигентом, отправился мой завербованный однокурсник, тоже интеллигент, игравший в шахматы вслепую. Символично: учитель учил ученика правописанию, чтобы потом тот писал о нем «отчет»: когда, с кем, о чем.

Эти параллельные люди сопровождали нас всех всю жизнь. В первой газете страны они прослушивали мои телефонные разговоры. В отдел писем каждую неделю наведывался молодой плакатный красавец с Лубянки, просматривал почту, забирал с собой опасные письма опасных читателей. Я узнал об этом с большим запозданием. Значит, моя любимая газета, вызывая читателей на откровенность острыми, честными статьями, выступала в роли попа Гапона.

Понимаю неизбежность этой системы. Но есть разведка, контрразведка и есть, по-старому говоря, тайная полиция, политический и прочий сыск. Особенно удручают добровольные осведомители. В год моего рождения, который стал символом репрессий, и в смежные годы было расстреляно больше 90 процентов по наводке добровольных фискалов: кому-то приглянулась чужая квартира, кому-то служебное кресло или соседская жена.

Да, понимаю. Но почему же за мой счет? За счет моей единственной профессии? Я, а значит, и мои гонимые властью герои — вдовы, сироты, инвалиды — были как бы прикрытием их главной профессии.

Первые три года по окончании университета дедушка работал в газете «Брянский рабочий».

Самый первый его очерк, который у нас есть оцифрованный (мы не все-все опубликовали на сайте, мелочь у нас лежит на диске), это «Четверть века в пути» 1960 года, видимо, еще во время учебы в МГУ, в соавторстве с «А. Карабачом». Он по объему чуть больше А4 и рассказывает про машиниста железной дороги Василия Ефимовича Горбачева.

И потом начинается с 1962 по 1965 «брянский период». Про волейбольные соревнования, про председателя поселкового совета, про красногвардейца-брянца охранявшего Смольный, про трагедию из-за высоковольтного провода, про то, как в Австрии на Рождество встречаются разлученные Берлинской стеной родственники...

В 1965 году дедушка переходит в «Известия» и переезжает в Москву. Где-то я видел что по конкурсу. Судя по бабушкиному списку, можем узнать, какая работа стала «конкурсной». Эта работа – очерк «А многих ты и не знаешь». В «Рабочем» он датирован 1965 00 00 000, а в «Известиях» 1965 08 31 206. (Предыдущая «брянская» работа вышла 14 мая 1965)

Я долгое время считал, что когда дедушка перешел из «Известий» в «Родную газету», у него началось «творческое угасание» – многие статьи были, по сути, переиспользованием старого материала. НО. Очерк «Клетка для председателя», про Старовойтова Василия Константиновича, председателя легендарного колхоза Рассвет, была одним из «чисто оригинальных» очерков того периода. Хотя, по сути, тоже, скорее всего, по старым материалам: про Василия Константиновича дедушка упоминал в статье 1999 года (от 24 сентября №179) «Задание на дом или Жертвоприношение»:

Представьте, что в одной и той же области, конкретно — в Могилевской, работают два хозяйственника. Один — великий, на весь СССР таких три-четыре. Председатель колхоза «Рассвет», дважды Герой Социалистического Труда Василий Старовойтов. В пору развала колхозов хозяйство Старовойтова процветало, колхоз-миллионер гремел.

И рядом — безвестный, заурядный директор совхоза Александр Лукашенко. Талант и посредственность — соседи. Заслуги одного жгли другого.

Когда в Белоруссии началась президентская кампания, Старовойтову позвонили люди из команды Лукашенко: надо поддержать, ваш земляк, готовьте людей к встрече. Он ответил в трубку: «Пусть Лукашенко сначала научится руководить совхозом, а потом добирается до страны».

Кто оказался так зло злопамятен? Неужели Сам?

По телевидению я увидел зал белорусского суда и в зале за мощной решеткой — Василий Константинович. Седой старик с глубокими крестьянскими морщинами на лице. За полтора года тюрьмы — то ли два инсульта, то ли инсульт и инфаркт, потерял зрение.

Первое обвинение — в убийстве, в заговоре против президента — было широко растиражировано.

Суд, как это часто бывает в сомнительных случаях, определил срок наказания чуть больше того, что Старовойтов уже отсидел в тюрьме.

Поразило — решетка и за ней, как зверь в загоне, — беспомощный семидесятипятилетний больной человек, фронтовик, гордость Белоруссии, ее живая легенда.

За решеткой в зале суда прячут матерых убийц, налетчиков-рецидивистов, всегда готовых к сопротивлению и побегу. Полуслепой Старовойтов, даже если бы его отпустили прямо из зала суда, до дому бы не добрался.

Старовойтову сказали, что, если он обратится с покаянием к президенту Лукашенко, меру пресечения ему изменят. В свое время журналист ОРТ обратился с личным посланием к Лукашенко и тут же был выпущен из СИЗО под подписку о невыезде. «Я добрый», — сказал президент о себе перед телекамерами.

Но гордый старик прошения писать не стал. Обвинение судья зачитывал долго, законопослушный Старовойтов стоял, сколько мог, а потом, чтобы не упасть, вцепился в железные прутья и так висел, как распятый, дослушивая приговор.

Уже потом, в 2004 году, когда дедушка перешел из «Известий» в «Родную газету», в ней опубликовали очерк «Клетка для председателя».

Что это вообще за газета?

Родная газета – печатное издание просуществовавшее с 2002 по 2011 год. С конца 2004 по 2006 год дедушка из «Известий» перешел в нее и публиковался там. Как говорила бабушка Света, работать там ему стало более выгодно по зарплате чем в «Известиях».

После распада СССР Старовойтов перевел колхоз «Рассвет», находящийся Белорусии, который он возглавлял, в акционерное общество и превратил его в одно из самых успешных хозяйств, когда все остальные в то время разваливались. В октябре 1997 года его отстранили от работы, а в ноябре того же года - арестовали. Ему было предъявлено обвинение в хищениях в особо крупном размере; а также он обвинялся в превышении должностных полномочий, экономических преступлениях, взятках, организации убийства главы Могилёвского Госконтроля Миколуцкого. Большую роль в дискредитации В. К. Старовойтова играл лично Лукашенко и соответствующую работу вели белорусские правоохранительные органы.

Василий Константинович провел за решёткой два года. В СИЗО он перенёс два сердечных приступа, микроинсульт, после которого некоторое время не мог говорить, практически потерял зрение. В 1999 году был приговорён к 2 годам с отбыванием наказания в колонии строгого режима и конфискацией имущества. Свою вину он не признал.

С учётом срока, проведённого под стражей в предварительном заключении, В. К. был освобождён по отбытии срока наказания 11 ноября 1999 года. После освобождения из мест заключения вернулся домой.

В очерке «Клетка для председателя» (конец декабря 2004) дедушка пишет:

Мы сидим в его холодном доме (все дома перестали отапливать) — две лавки принесены из бани, стол на трех ногах, постель, из чего-то сделанная. Он в валенках, в телогрейке. Со дня освобождения прошло полтора месяца, я у него первый журналист.

Т.е., получается, что материал был взят (начат) в конце декабря 1999 года, а до газеты добрался только 5 лет спустя, в конце декабря 2004. И то, наверное, благодаря тому, что дедушка ушел из «Известий» в «Родную газету».

Сейчас, не смотря на «смену издания», это четвертая по читаемости за год статья на сайте.

Была еще у дедушки Эдика и бабы Вали одна «живая достопримечательность» – белый кот Темка с зелеными глазами.

Как вспоминала баба Света, Темка перебирал харчами. Ел только мясо из столовой «Известий».

А какой был воспитанный! Когда, прошу прощения, если кушаете, Темке нужно было в туалет, он подходил к человеку, мяукал, вел к туалету и просил открыть дверь. (Если она была закрыта) Кто это «послание» понимал, тот открывал дверь и уходил. Кто не знал, того увиденное могло удивить. Кот запрыгивал на стульчак унитаза и ходил прямо в унитаз. Если семья уезжала, достаточно было просто оставить дверь открытой. А по приезде все накопившееся спустить.

Помню случай, когда баба Света жила на еще на Шоссе Энтузиастов, и мы, в какой-то момент были у нее, в ее квартире был Темка. Белый кот, зеленые глаза. Я помню, как свесился с дивана и заглянул под него. Из-под дивана на меня смотрели два зеленых светящихся глаза.

Бабушка рассказывала, что тогда она забирала его на одну операцию, после которой Темка начал гадить ей в тапочки.

Его усыпили в 2000-м году. В том году умерла мама дедушки Эдика, баба Валя, и Темка ходил по квартире, скучал, не мог без нее жить, «выл, ныл», дедушка никак не мог его успокоить и поэтому его пришлось усыпить.

А дедушкина ручка все-таки «нашлась». После смерти отца, много лет спустя я обнаружил ее у себя на столе.

И хотя за много лет она потеряла свою материальную оболочку, чувствуется что она принадлежала журналисту – пишет хорошо, удобно сидит в руке, помогает сосредоточится. Она меня вдохновила писать.