Фэнтези истории

Рядом, привалившись спиной к стопке бревен, сидел Хельги. Сын местного посадника, одетый в дорогой кафтан с серебряными застежками, выглядел здесь как павлин в свинарнике. Он смачно грыз яблоко, сплевывая кожуру прямо себе под ноги.

— …И я ей говорю: «Дура, это не олово, это чистое серебро!» — вещал Хельги с набитым ртом. — А она мне: «Серебром ты будешь за лошадь платить, а мне за работу мехом плати». Представляешь? Шлюха портовая, а гонору, как у княжны Киевской.

— И что ты сделал? — без интереса спросил Свенельд, не отрывая взгляда от реки.

— Что сделал? Дал ей в глаз, конечно. Легонько так, чтоб товарный вид не портить. Потом, правда, всё равно мех отдал. Лисий воротник. Батя, если узнает, яйца мне оторвет.

Хельги хохотнул, но смех вышел жидким. Он вытер липкие от яблока пальцы о бархат кафтана.

— Скука, Свен. Смертная скука. Вчера в «Хромом Медведе» опять варяги дрались. Одному ухо откусили. Я даже досмотреть не успел, стража всех разогнала.

Свенельд поднял камень и с силой швырнул его в воду. «Бултых» получился глухим и тяжелым.

— Мне не до ушей, Хельги. Мне восемнадцать весен, а я все еще пахну воском и бобровой струей. Вчера в порт «морской конь» зашел, видел? Драккар из Швеции. Борта в щитах, морда драконья резная, шрамы на дереве от стрел… Вот это жизнь.

Хельги фыркнул, выбрасывая огрызок.

— Жизнь? Это смерть, дурак. Холод, вши, соленая вода в сапогах и стрела в заднице. Тебе оно надо? У твоего отца амбары ломятся. Сиди, пей мед, щипай девок за задницы. Что еще мужику надо?

— Славы надо, — тихо сказал Свенельд. Он повернулся к другу, и в его глазах блеснуло что-то злое. — Чтоб не просто «сыном Ратибора» звали. Чтобы когда я шел по улице, люди не кланялись кошельку, а дорогу уступали от страха.

— От страха они и перед пьяным медведем расступаются. Толку-то? Медведя потом на рогатину, а шкуру на стену.

— Ты не понимаешь, — Свенельд сплюнул в воду. — Я не хочу гнить тут среди бочек с селедкой. Я хочу в хирд. К Бьорну или хотя бы в дружину наместника. Меч хочу нормальный, не ту железку, что у меня под кроватью пылится.

Он замолчал, увидев, как по мосткам, тяжело ступая, идет крупная фигура.

Ратибор Купец шел широко, по-хозяйски. Его борода с проседью была аккуратно расчесана, но глаза смотрели колюче. За ним семенил приказчик Прохор с охапкой свитков бересты.

— Я так и знал, — прогремел голос Ратибора, от которого чайки взлетели с насиженных мест. — Два бездельника. Один ворон считает, другой сопли жует.

Свенельд и Хельги поспешно встали. Хельги поклонился, натянув глуповатую улыбку.

— Здравия желаю, дядька Ратибор.

— И тебе не хворать, сын посадника. Кафтан-то весь в пятнах. Опять по девкам шастал или в свинарнике валялся?

Хельги покраснел, прикрывая пятна рукавом.

— А ты, — Ратибор перевел взгляд на сына, и тон его стал тяжелее жерновов, — чего тут расселся? Третья ладья разгружается. Воск принимать кто будет? Святой Дух? Или Прохор, у которого грыжа и мозгов как у курицы?

— Я думал, ты сам… — начал Свенельд.

— Думал он. Индюк тоже думал, да в суп попал. У тебя немецкие купцы через три дня прибудут. Товар не разобран. Сорт не помечен. Если хоть одну меру гнилья пропустим — позору не оберешься.

Свенельд сжал кулаки. Грязь под ногами хлюпнула.

— Отец, я не хочу воском торговать. Я в дружину пойду. Хвит, начальник стражи, сказал, что у меня хватка хорошая. Купи мне кольчугу. И меч добрый. Я деньги верну... с добычи.

Ратибор замер. Прохор за его спиной втянул голову в плечи, ожидая бури. Но купец не заорал. Он подошел к сыну вплотную. От него пахло дорогим сукном и холодным расчетом.

— С добычи, говоришь? — тихо переспросил Ратибор.

— С добычи. Война кормит мужчину.

— Война, сынок, кормит только червей и ворон. А мужчину кормит ремесло.

Ратибор схватил Свенельда за плечо своей широкой, мозолистой ладонью и развернул его лицом к порту. Там, среди шума и гама, грузчики таскали тюки. Потный мужик торговался с бабой за корзину яиц. Какой-то варяг блевал за углом склада.

— Смотри туда. Видишь того вояку? Вон того, без зубов и с хромой ногой? Это слава, Свен. А видишь того, жирного, что на крыльце сидит и деньги считает? Это власть.

— Я хочу быть воином, отец, а не торгашом. Железо сейчас дороже золота.

Ратибор хмыкнул, отпуская плечо сына. Он поправил на себе пояс, на котором висел не меч, а тяжелый кошель и нож для резки бумаги.

— Дурак ты еще. Зеленый совсем. Запомни, Свен, и запомни крепко. Твой меч сейчас, сын — это весы. Пока не научишься ими махать так, чтобы ни одна монета мимо не проскочила, настоящего железа ты не получишь.

— Но отец…

— Цыц! — Ратибор ткнул пальцем в сторону складов. — Марш в амбар. Пересчитать шкуры соболя. Каждую лично проверить на моль. Если найду хоть одну плешивую в тюке первого сорта — будешь ими сортир в гарнизоне чистить до зимы. Понял?

Свенельд скрипнул зубами. Хельги за спиной отца сочувственно развел руками, мол, "попал ты, брат".

— Понял, — выдавил Свенельд.

— И чтоб к ужину закончил. Вечером Милава пирог с рыбой печет. Опоздаешь — собакам отдам.

Ратибор развернулся и пошел прочь, печатая шаги. Прохор побежал следом, на ходу что-то записывая.

Свенельд остался стоять в грязи. Злость кипела в нем, горячая и бесполезная.

— Мда, — протянул Хельги. — Жесткий он у тебя. Мой батя просто орет, а твой… давит.

— Пошел он, — буркнул Свенельд. — «Весы», «шкуры»… К черту. Я докажу ему. Я всем им докажу.

— Ага, — кивнул Хельги. — Только сначала соболей пересчитай. А то и правда сортир чистить заставят. Пошли, я помогу. Заодно расскажешь, как ту варяжскую дочку вчера клеил, врешь поди, что она тебе улыбнулась.

Свенельд еще раз посмотрел на реку. Туман начал сгущаться, скрывая другой берег. Где-то там, вдали, была жизнь, полная лязга стали и вкуса крови. А здесь была только грязь.

— Идем, — сплюнул он. — Считать дохлых зверей.

Они побрели к чернеющим пастям амбаров, не зная, что очень скоро "дохлых зверей" им придется считать не в тюках, а на полях сражений, и молить богов, чтобы этот счет закончился.

Глава 2: Хлеб и симпатия

В горнице пахло опарой, сушеным зверобоем и, совсем немного, скисшим молоком. Тяжелый, сытный дух дома, в котором всегда есть еда, но никогда нет лишнего богатства.

Милава с силой выжала мокрую тряпку в глиняную миску. Вода окрасилась в розовый цвет.

— Ай! — дёрнулся Свенельд, когда она приложила ткань к его скуле.

— Не дергайся, герой, — беззлобно, но твердо осадила его девушка. — Когда кулаки об чужие шлемы чесал, больно не было? А теперь, гляди-ка, нежный какой стал.

Свенельд сидел на лавке, обнаженный по пояс. Его грудь тяжело вздымалась, ребра уже начали расцветать фиолетовыми и желтыми пятнами. Но больше всего досталось лицу: левый глаз заплыл так, что едва открывался, а губа была разбита в мясо.

— Это был не шлем, — пробурчал он, сплевывая в сторону (Милава только закатила глаза, подставляя под плевок ведро с помоями). — Это Хвит. У него перчатки с клепками.

— Хвит? Начальник стражи? — Милава покачала головой, снова смачивая тряпку в отваре ромашки и коры дуба. — Свен, ты совсем дурной? Он же быка кулаком глушит. Зачем ты к нему полез?

— Он сказал, что у меня меч только для того, чтобы в зубах ковыряться.

— И ты решил доказать обратное, подставив ему челюсть? — она надавила на синяк, проверяя, цела ли кость.

— С-с-сука… больно же!

— Терпи. Кость цела. Но красавцем тебе неделю не быть. Как теперь торговать пойдешь? Немцы приедут, подумают, у нас тут чума или война.

Свенельд откинул голову назад, упираясь затылком в бревенчатую стену. Он прикрыл здоровый глаз.

— Плевать на немцев. Я ему все-таки врезал. В корпус. Он аж крякнул.

Милава смотрела на него сверху вниз. Смотрела на широкие плечи, на золотистый пушок на груди, на капельки пота, стекающие по шее. Пальцы у нее задрожали. Ей хотелось не вытирать кровь, а провести ладонью по этим мышцам, прижаться щекой к горячей, побитой груди.

Она знала каждую родинку на его спине. Знала, как он пахнет — снегом и железом, даже если мылся давно. Знала, что он дурак. Но это был её дурак. Любимый дурак.

— Крякнул он, — вздохнула она, отгоняя наваждение и возвращаясь к работе лекаря. — От смеха он крякнул, Свен.

— Ты ничего не понимаешь, — буркнул он, но сопротивляться перестал.

Милава взяла с полки горшочек с гусиным жиром, смешанным с живицей. Зачерпнула пальцами мазь.

— Конечно, куда уж мне. Я только булки печь умею да идиотам кровь останавливать.

Она начала втирать мазь в его ребра. Движения были сильными, уверенными. Свенельд зашипел сквозь зубы, но под её руками расслабился.

— Мягко, — вдруг сказал он. — Руки у тебя… горячие.

У Милавы перехватило дыхание. Он смотрел на нее своим единственным здоровым глазом.

— Правда? — тихо спросила она, замедляя движение руки, которая теперь почти гладила его бок.

— Ага. Тебе бы массаж делать лошадям после скачек, цены бы не было.

Она резко надавила на больное место.

— Ау! За что?!

— За сравнение, остолоп.

Милава вытерла руки о передник и отошла к печи. Ей нужно было отвернуться, чтобы он не увидел её покрасневшее лицо. Сравнил с конюхом. Снова.

Она открыла заслонку, и комнату наполнил жар. Достала деревянной лопатой горячий, румяный пирог с капустой и рыбой. Разломила его руками — пар ударил в потолок.

— На вот, поешь. Матери скажешь, что упал с лестницы в амбаре. Она не поверит, но хоть вид сделает.

Свенельд схватил кусок, перекидывая его из руки в руку.

— Угу. Горячо. Спасибо, Мил. Ты лучшая. Если б ты была парнем, я б тебя с собой в дружину взял.

Он жадно вгрызся в тесто. Жир потек по подбородку, смешиваясь с сукровицей на губе. Он ел так, будто не видел еды три дня. Грубо, жадно, по-мужски.

— Если б я была парнем, — пробормотала Милава себе под нос, наливая ему молока, — я б тебе морду набила раньше Хвита. Чтоб дома сидел.

В дверь стукнули, и она отворилась, впуская холодный воздух и крупную женщину в платке. Ждана, мать Милавы, вошла, неся корзину с бельем. Она окинула взглядом сцену: полуголый, побитый купеческий сынок жует пирог, а её дочь смотрит на него, как собака на мясную лавку.

— Здрасте, теть Ждана! — прошамкал Свенельд с набитым ртом.

— И тебе не сдохнуть, Свенельд, — сухо ответила женщина, ставя корзину на лавку. — Опять нашу мазь переводишь? Отец знает, что ты тут околачиваешься?

— Не. Он занят.

— Вот и ты бы занялся делом. Штаны надень. Срам-то какой. Девка в доме незамужняя, а он телесами светит.

Свенельд поспешно натянул рубаху. Поморщился от боли, когда ткань коснулась ссадин.

— Спасибо за пирог. Я пойду. Завтра на охоту, надо выспаться.

Он встал, хлопнул Милаву по плечу (как по-свойски, как брата!):

— Бывай. Еще раз спасибо, что залатала.

Дверь хлопнула. Шаги Свенельда затихли во дворе.

Милава стояла, глядя на пустую миску с крошками и грязную воду в тазу. Плечи её опустились.

Ждана подошла к столу, взяла тряпку и с остервенением начала вытирать и без того чистую столешницу.

— Ты ему еще ноги помой, — сказала мать, не глядя на дочь. — И воду эту выпей.

— Мама…

— Что "мама"? — Ждана швырнула тряпку. Она повернулась к дочери, и лицо её было злым, но глаза — грустными. — Я слепая, что ли? Думаешь, я не вижу, как ты течешь, стоит ему на порог ступить?

— Ничего я не теку! Мы друзья. С детства.

— Друзья, — передразнила Ждана. — Он купеческий сын, Милава! У его отца сундуки железом окованы, чтоб золото не выперло. А у нас? Мука да травы. Ты ему кто? Удобная девка. Портки зашить, рану обмыть, пузо набить.

— Он хороший! Он просто… еще не видит.

— Да все он видит! — рявкнула мать. — Мужики, они как коты. Если миска полная стоит и никто не гонит — они жрут и мурлычут. Но спать они идут туда, где перина мягче.

Ждана подошла к дочери и взяла её за подбородок, заглядывая в глаза.

— Слушай меня, дура. Он ястреб. Он в небо смотрит. А ты синица. Ты тут, на земле. Он полетает-полетает, крылья обломает или себе шею свернет. А если вернется с золотом — женится на такой же купеческой дочке, в шелках и жемчугах. А тебя в любовницы позовет. Постель греть, пока жена рожает. Ты этого хочешь? Быть подстилкой для "друга"?

Милава вырвалась из хватки матери. Глаза наполнились слезами.

— Он не такой! Он о подвигах мечтает!

— О подвигах… — Ждана устало села на лавку. — Все они о подвигах мечтают, пока стрела в кишках не провернется. Ты лучше о себе подумай. Кузнец Ерофей на тебя заглядывается. Дом свой, руки золотые.

— Он старый! Ему тридцать! И от него потом воняет! — крикнула Милава.

— Зато своим потом воняет, трудовым. И тебя он за королеву держать будет. А этот… — Ждана кивнула на дверь. — Этот тебя сожрет и косточки выплюнет. Не смотри на него. Не наливай ему молока. Пусть идет своей дорогой.

Милава не ответила. Она схватила ведро с грязной кровавой водой и выбежала на улицу.

На заднем дворе она выплеснула воду в лопухи. Холодный ветер ударил в лицо.

— Не отдам, — прошептала она в темноту. — Пусть ястреб. Я научусь летать. Или крылья ему подрежу, чтоб не улетел. Но он мой.

Она коснулась своего плеча там, где минуту назад лежала его рука. Тепло все еще было там. И это тепло было для неё дороже всего золота в амбарах его отца.

Глава 3: Тень Ингвара

Остров Готланд не знал королей в том смысле, как их понимали франки или ромеи. Здесь не было тронов из бархата. Здесь королем был тот, у кого было больше кораблей, серебра и, самое главное, кто умел заставить других слушать себя без топора у горла.

Длинный дом Ингвара Справедливого, конунга Севера острова, был не просто жилищем, а складом трофеев со всего известного мира. На стенах висели саксонские щиты, пол был устлан медвежьими шкурами из Биармии, а в кубках плескалось вино, привезенное с Рейна.

Ингвар сидел в своем кресле, вытянув больную ногу. Старый шрам, полученный еще в молодости, ныл на погоду. Ветер с Балтики гнал шторм.

— В этом году эль кислый, — проворчал Торстейн, старый хускарл и советник конунга, сидя у очага и ковыряя в зубах ножом. — Хмель, говорят, подмок. Или пивовары руки не помыли после того, как свиней чесали.

Ингвар поморщился, растирая колено.

— Тебе бы всё ворчать, старик. Нормальный эль. Это у тебя во рту горько, потому что печень скоро вывалится.

— Печень у меня как камень, — обиделся Торстейн. — А вот у Хьялмара, кузнеца, жена третьего дня родила. Двойню. Орут так, что на кузне молота не слышно. Хьялмар говорит, будет просить прибавки, а то ртов много стало.

— Двойню? — Ингвар задумался. — Это хорошо. Значит, через пятнадцать лет у меня будет два новых копейщика. Дай Хьялмару мешок зерна и отрез шерсти. Пусть баба пошьет детям рубахи.

— Разбалуешь ты их, конунг. Рабы должны работать за еду, а свободные за славу.

— Слава на хлеб не мажется, Торстейн. Люди верны, пока их дети сыты. Хальфдан этого не понимает. Он думает, что страх заменяет ужин. Глупец.

Снаружи раздался шум, лай собак и грубая ругань. Двери распахнулись, впуская сырой воздух и троих мужчин.

Впереди шел Сварт. Мелкий ярл с каменистого побережья, владевший тремя хуторами и двумя дюжинами головорезов. Сварт был молод, глуп и горяч. Он вошел в зал в полном вооружении, не сняв даже шлем, что было вызовом. Его плащ был грязным, а рука лежала на рукояти меча.

— Я пришел за правдой, Ингвар! — гаркнул он с порога.

Ингвар даже не шелохнулся. Он сделал глоток вина, посмотрел на пламя очага, потом медленно перевел взгляд на гостя.

— Правды у меня нет, Сварт. У меня есть жареная свинина и вино. Если хочешь — садись. Если хочешь орать — иди в хлев, там коровы оценят.

— Не заговаривай мне зубы! — Сварт ударил кулаком по дубовому столбу. — Твои люди пасут овец на пустоши у Кривого Камня. Это моя земля. Мой дед там волков гонял!

— Твой дед там волков кормил, когда пьяный в сугроб падал, — спокойно заметил Торстейн, не вставая с лавки.

— Заткнись, старая собака! — Сварт выхватил топор.

Хускарлы Ингвара, сидевшие в тени вдоль стен, зашевелились. Лязгнули ножны. В воздухе запахло резней.

— Тихо, — Ингвар поднял руку. Легкое, ленивое движение, но оно остановило всех. — Сварт, сядь. Ты натоптал мне на чистых шкурах.

— Я заберу эту землю, Ингвар. Или мы будем биться. Мои люди злы. У нас топоры острые.

— Знаю, — кивнул конунг. — Я видел твоих людей. Девятнадцать человек, если считать одноглазого Бьёрна. Щиты рассохлись, у половины кольчуги ржавые. Ты хочешь войны, Сварт? Хорошо. Давай посчитаем.

Ингвар поставил кубок и начал загибать пальцы, глядя на молодого ярла, как учитель на нерадивого ученика.

— Если мы начнем драку прямо сейчас, ты умрешь. Мои люди перережут тебя и твоих парней во дворе. Это раз. В драке ты, скорее всего, заберешь с собой двоих-троих моих хороших воинов. Похороны, вира их вдовам, обучение новичков... это примерно полфунта серебра убытка. Это два.

Сварт растерянно моргал. Он ожидал угроз, ярости, вызова на хольмганг. Но бухгалтерии он не ждал.

— Потом я пошлю отряд сжечь твои три хутора, — продолжал Ингвар скучным голосом. — Мы сожжем дома, угоним скот. Твою жену и дочерей мои парни, скорее всего, пустят по кругу, а потом продадут в рабство данам. Я этого не одобряю, но кровь горячит голову. Это значит, что я потеряю трех налогоплательщиков. Твои крестьяне приносили мне... скажем, десять шкурок и бочку меда в год. Потеря прибыли.

Ингвар тяжело вздохнул.

— Война с тобой, Сварт, стоит мне примерно фунт серебра и много шума. Ты стоишь фунт серебра?

Лицо Сварта пошло красными пятнами. Он сжимал рукоять топора так, что пальцы побелели.

— Ты смеешься надо мной? Я свободный ярл! Честь дороже серебра!

— Честь — это то, что пишут на могильных камнях. А тебе жить надо. Жрать надо. Зима близко. У тебя крыша на длинном доме течет, я слышал.

Ингвар пощелкал пальцами. Слуга вынес из-за ширмы небольшой ларец. Конунг открыл его. Блеск серебряных браслетов — витых, тяжелых — ударил Сварту в глаза.

— Здесь два фунта серебра, Сварт. Чистого, арабского.

Сварт сглотнул. Два фунта. На это можно починить дом, купить новых коров, хорошего железа, бочку вина и еще останется на подарок жене.

— Земля у Кривого Камня плохая, — сказал Ингвар вкрадчиво. — Там только вереск да камни. Овцы там ноги ломают. Отдай мне эту пустошь. Признай мою руку над собой. Плати налог — честный, десятую долю. И я дам тебе это серебро сейчас.

В зале повисла тишина. Только трещали дрова в очаге.

Сварт смотрел на серебро. Потом на своих парней, стоявших у дверей. У них были драные плащи и голодные глаза. Они не хотели умирать за камни. Они хотели мяса и пива.

— А... а что скажут люди? — хрипло спросил Сварт. — Что Ингвар купил меня, как шлюху?

Ингвар усмехнулся. В улыбке не было тепла, только холодный расчет хищника, который слишком сыт, чтобы гоняться за мышью.

— Люди скажут, что Ярл Сварт — мудрый человек, который заключил выгодный союз с Конунгом Севера. Мы выпьем вместе, Сварт. Я дам тебе почетное место у очага. И никто не посмеет назвать тебя трусом.

Ингвар вынул из ларца самый тяжелый браслет и бросил его через стол. Серебро со звоном упало к ногам Сварта, угодив в грязь с его сапог.

Сварт смотрел на блестящий металл. Секунду. Две.

Потом он медленно наклонился, поднял браслет. Вытер его о плащ. Надел на руку.

— Земля твоя, Ингвар, — сказал он, пряча глаза. — Но я оставляю за собой право охотиться на лис в том лесу.

— Конечно. Лисы твои.

— Садись, — кивнул Ингвар на лавку. — Эй, налейте нашему другу вина. И принесите свинину, ту, что пожирнее.

Спустя час, когда пьяный и довольный Сварт ушел, шатаясь под тяжестью "подарка", Торстейн сплюнул в очаг.

— Ты переплатил, конунг. Я бы его за так прирезал. Он слабый. У него рука дрожала, когда он топор держал.

— Мертвый Сварт — это мертвец. А живой Сварт с моим серебром — это еще десять мечей, которые встанут в мой строй, если придут даны.

Ингвар помассировал больное колено. Лицо его осунулось.

— К тому же, Торстейн... Иногда проще купить собаку и кормить её, чем убивать и потом самому лаять на дверь.

— А Хальфдан бы его сжег, — заметил старик.

— Вот поэтому половина острова ненавидит Хальфдана, а меня терпят. Власть — это не когда ты режешь глотки. Власть — это когда ты держишь всех за яйца так нежно, что они боятся пошевелиться, чтобы не потерять их совсем.

Он допил вино и поморщился.

— И всё-таки эль кислый. Скажи пивовару, чтоб добавил меда.

За окном шумел ветер, пригибая деревья Готланда, острова торговцев и убийц, где золото весило больше крови.

Глава 4: Золотая клетка

Лес дышал влагой и прелой листвой. Где-то высоко в кронах старых сосен перекрикивались сойки, но внизу, в густом подлеске, стояла напряженная, звенящая тишина.

Астрид замерла, слившись с корой замшелой ели. Её дыхание стало редким, поверхностным — маленькие облачка пара, вырывающиеся изо рта, растворялись раньше, чем могли бы выдать её присутствие. В руках она сжимала лук — не девичью игрушку из ивы, а настоящий, тугой, тисовый, с костяными накладками, который она тайком выменяла у заезжего финна два года назад.

Чуть левее, в кустах орешника, затаилась Хельга. Рыжая, мелкая, но злая как хорек, она уже нервно покусывала губу. Ей не хватало терпения.

Астрид скосила глаза. Хельга чуть сдвинула ногу, ветка предательски хруснула.

В двадцати шагах от них благородный олень, до этого мирно щипавший пожухлую траву, вскинул голову. Его уши, похожие на мохнатые локаторы, развернулись в сторону звука. Ноздри раздулись, втягивая воздух.

«Ну же, Хельга, не дыши», — мысленно прорычала Астрид.

Олень напряг мышцы, готовясь к прыжку. Это была доля секунды.

Астрид не думала. Тело всё сделало само. Пальцы разжались. Тетива пела коротко и сухо, как удар хлыста.

Тс-с-сок!

Стрела вошла точно под лопатку, пробив легкое и задев сердце. Олень дернулся, подпрыгнул, ударив копытами воздух, и рухнул, ломая кусты.

— Ха! — завопила Хельга, выскакивая из своего укрытия. — Готов! Я думала, он уйдет!

Из-за деревьев появились остальные «волчицы» из маленькой свиты княжны. Брана, высокая и широкая в кости дева, которая могла перепить иного хускарла, и Тора, более тихая, с мягкими чертами лица, которая всегда таскала с собой бинты и целебные мази.

Брана подошла к дергающемуся в агонии зверю.

— Чисто сработала, княжна, — присвистнула она, глядя на оперение стрелы, торчащее из бока. — Прямо в "мешок". Сердце насквозь. Печень не задела, желчь мясо не попортит. Будет славный ужин.

Астрид подошла последней. Она достала нож, чтобы перерезать животному горло и спустить кровь — последний акт милосердия и кулинарной необходимости.

— Ты ногой шаркнула, Хельга, — холодно бросила она, вытирая лезвие о шкуру зверя. — В настоящем бою ты бы уже ловила кишками собственный желудок.

— Да ладно тебе, Астрид, — отмахнулась Хельга, вытаскивая стрелу. — Ноги затекли. Мы час тут сидели! У меня уже задница мхом поросла. И вообще, я есть хочу. Брана, у нас вяленое мясо осталось?

— Ты сожрала всё еще на привале у ручья, прорва, — хохотнула Брана, взваливая ноги оленя себе на плечо, чтобы помочь подвесить тушу. — Куда в тебя лезет? Сама как жердь, а жрешь за троих.

— Это от нервов, — огрызнулась Хельга. — И от воздержания.

Девушки рассмеялись, грубовато, по-мужски. В лесу, вдали от крепостных стен и внимательных глаз служанок отца, они сбрасывали маски благородных девиц и приживалок.

— Какого воздержания? — Брана подмигнула. — Я видела, как ты вчера у конюшни с Иваром крутилась. С тем, у которого уши торчат.

— Ивар? — фыркнула Хельга. — Пф-ф. У него не только уши торчат, у него в голове сквозняк свистит. Полез ко мне целоваться, так от него луком несет так, что глаза режет. Я ему сказала: «Иди рот в реке прополощи, герой, потом приходи».

— А он что?

— А он обиделся. Сказал, что я гордячка. И пошел к кухарке Магде.

— Ну и дура, — философски заметила Тора, помогая свежевать добычу. — Магда ему и нальет, и приголубит. А ты так и помрешь девственницей с луком в обнимку.

— Лучше с луком, чем с вонючим Иваром, — отрезала Хельга.

Астрид слушала их болтовню вполуха. Она любила эти моменты. Грязь на сапогах, запах крови и хвои, грубые шутки. Здесь она была собой. Не товаром, не дочерью конунга, а хищником. Вожаком.

— Тихо, — вдруг сказала Астрид, поднимая окровавленную руку.

Вдали послышался топот копыт и лай своры. Настоящей своры, не пары гончих, которых они брали с собой.

На поляну выехали всадники.

Впереди, на гнедом жеребце, возвышался Ингвар Справедливый. Его сопровождали пятеро дружинников и тот самый Ивар с оттопыренными ушами, который вел гончих на поводках.

Ингвар был в богатом плаще, подбитом куницей. Он посмотрел на тушу оленя, с которой Брана уже умело снимала шкуру, на забрызганных кровью девушек, и, наконец, на свою дочь. Астрид стояла прямо, сжимая в руке лук, и смотрела на отца без страха. Но внутри всё сжалось.

— Неплохая добыча, — протянул Ингвар. Его голос был ровным, в нем не было гордости. Скорее, усталость.

— Олень на семь отростков, отец, — сказала Астрид. — Один выстрел. Сердце.

— Вижу, — Ингвар спешился. Он подошел к ней, не обращая внимания на поклоны остальных девушек. — Ивар сказал, ты забрала лучший тисовый лук из оружейной.

Астрид покосилась на Ивара. Тот злорадно ухмыльнулся и тут же сделал вид, что занят собакой. «Язык бы тебе вырвать, крыса», — подумала она.

— Мне нужно тренироваться, отец. Если придут даны…

— Если придут даны, — перебил её Ингвар, — их встретят мужчины в кольчугах. Хускарлы. А не девки, бегающие по лесу в штанах.

Он протянул руку и властно выдернул лук из её пальцев. Осмотрел оружие, проверяя натяжение тетивы.

— Хорошая вещь. Слишком тугая для женских рук. Ты пальцы себе изуродуешь. Как ты будешь вышивать или наливать мужу вино с такими мозолями?

— Я не хочу наливать вино, — тихо, но твердо сказала Астрид. — Я хочу быть полезной роду.

Ингвар вздохнул. Он бросил лук Ивару.

— Убери это. И вы, — он обвел взглядом остальных девушек, — приведите себя в порядок. Вы выглядите как шлюхи из портового кабака после поножовщины. В крови, лохматые… Срам.

Он снова повернулся к дочери и взял её за подбородок. Его пальцы были жесткими.

— Хватит этих игр, Астрид. Ты выросла. Пора убрать игрушки в сундук. Завтра приедут послы с юга. Я хочу видеть тебя в платье. В том, синем, с вышивкой. И с чистыми руками. Ты меня поняла?

— Да, отец, — она опустила глаза, не желая показывать вспыхнувшую ярость.

— Вот и умница. Оленя заберите. Хоть на кухне от вас прок будет.

Ингвар вскочил в седло и, не оглядываясь, поскакал к замку. Дружина двинулась следом. Ивар, проезжая мимо Хельги, сделал непристойный жест бедрами, за что получил беззвучное обещание перерезать горло от лучницы.

Когда топот стих, Брана сплюнула.

— «Игрушки», — передразнила она басом. — Этот олень тяжелее его совести. Что за послы, Астрид? Кого черт несет?

— Не знаю, — Астрид смотрела на удаляющуюся спину отца. — Но мне это не нравится. Он был… слишком спокоен. Будто сделку уже заключил.

Они разделывали тушу молча. Радость охоты улетучилась, сменившись липкой тревогой.

Когда они уже шли обратно к замку, ведя в поводу своих лошадей, груженных мясом, Тора, которая шла последней, вдруг подала голос.

— Астрид… Я не хотела говорить при остальных. В прачечной болтали сегодня.

— О чем? — Астрид шла, сбивая палкой головки чертополоха.

— О Хальфдане. О Жестоком.

Все остановились. Имя Хальфдана на Готланде произносили либо шепотом, либо с проклятием. Соседний конунг, чьи земли граничили с их землями, славился не воинской доблестью, а тем, что любил слушать, как люди кричат.

— Что с ним? Сдох наконец? — спросила Хельга.

— Нет. Жена его померла. Берта.

— Земля пухом, — буркнула Брана. — Отмучилась бедолага. Говорят, она уже год как тенью ходила.

Тора оглянулась, словно деревья могли подслушивать.

— Прачки говорят… служанка оттуда сбежала, к нашей знахарке пришла за мазью. Говорит, не сама она померла. То есть сама, но… он ей «помогал».

— Бил? — спросила Астрид, чувствуя, как холод ползет по спине.

— Хуже. У них детей не было. Хальфдан бесился. Говорит, он приводил к ней в спальню старух с болот. Они её… лечили. Кипящим маслом с травами чрево промывали. Вливали внутрь ртуть с вином. Хальфдан стоял рядом и смотрел. Говорил: «Если не родишь, я из тебя все внутренности выжгу, чтоб пустое место зря хлеб не ело».

Брана побледнела, её круглое лицо перекосило от отвращения.

— Боги… Это ж как пытка.

— Это и была пытка, — прошептала Тора. — Она кричала три дня. Говорят, кровь черная шла. А когда затихла, он просто вышел и приказал тело собакам выкинуть в ров, мол, «бракованная сука». Только хускарлы побоялись проклятия и тайком сожгли её.

Астрид сжала древко ножа на поясе так, что пальцы побелели. Она вспомнила взгляд отца. «Послы с юга. Синее платье». Хальфдан жил на юге. У Хальфдана только что умерла жена. И ему нужна новая. Здоровая. Из хорошего рода.

Лес вокруг, еще час назад казавшийся домом, вдруг сомкнулся вокруг неё решеткой.

— Отец знает? — спросила Астрид, и голос её дрогнул.

— Все знают, — тихо ответила Тора. — Только говорят шепотом.

Астрид подняла голову к небу, серому и равнодушному.

— Убрать игрушки, — повторила она слова отца. — Конечно. Ведь скоро меня повезут как игрушку к нему.

Она резко повернулась к подругам. В её глазах больше не было девичьей обиды. Там зажегся огонь, холодный и злой.

— Хельга, проверь, сколько у нас стрел осталось в тайнике. Брана, сходи к порту, узнай, какие корабли стоят на ремонте. Тора, собери всё золото, что сможешь украсть или выпросить.

— Ты чего удумала, Астрид? — испуганно спросила Хельга.

— Я не разделю судьбу Берты, — Астрид полоснула по воздуху ножом. — Если отец продал меня мяснику, значит, у меня больше нет отца. Мы не пойдем на свадьбу, девочки. Мы пойдем на войну. Или на дно.

Они двинулись к замку, уже не как охотницы, а как заговорщицы, несущие на плечах не мясо оленя, а тяжесть своей будущей судьбы.

На следующий день её лицо было похоже на грозовую тучу. Она подошла к Александру, который уже пришёл в себя и руководил строительством.

«Пойдём на охоту,» — сказала она, и её голос был резок. — «Только вдвоём. Разведаем дальние угодья. Добыча сама себя не добудет».

Александр, чувствуя её настроение, но не желая спорить, согласился. Ему и самому нужно было развеяться в лесу.

Они шли долго, молча, углубляясь в чащу дальше, чем обычно. Лада шла впереди, и Александр видел, как напряжена её спина. Когда они зашли в особенно глухое, уединённое место, она вдруг резко остановилась и обернулась.

В её руках уже был лук с наложенной стрелой.

Прежде чем Александр успел что-либо понять, она выстрелила.

Т-щ-щ-щ!

Инстинкты, отточенные до предела, спасли его. Он рванулся в сторону, и в тот же миг стрела, пролетев там, где только что была его грудь, с глухим стуком вонзилась в ствол дерева за его спиной, задребезжав оперением.

Он замер, сердце бешено колотилось. Шок смешался с недоумением и гневом. Он хотел закричать, броситься на неё.

Но не успел.

Лада, выронив лук, одним прыжком оказалась рядом и вцепилась в него, крепко, почти до боли, обнимая. Её тело сотрясала крупная дрожь. И он, к своему изумлению, почувствовал, как его рубаха на плече намокает от её слёз.

Лада. Сильная, дикая, непокорная Лада. Плакала.

«Я же говорила тебе! Ты только мой!» — сдавленно, почти шёпотом, выкрикнула она, уткнувшись ему в грудь. — «Мой!»

Она продолжала плакать, её всхлипы были похожи на рычание раненого зверя. «Я... я тоже хочу, как они! Как Зоряна... Как Агния... Просто... просто прийти к тебе. Чувствовать твоё тепло. Не только на охоте... не только ночью...»

Её голос прервался. Она подняла на него свои заплаканные, полные ярости и боли глаза.

«Прости меня,» — прошептала она. — «Прости за стрелу... Это не я... это злость моя... Ревность... Я чуть не...» Она не смогла договорить.

Александр, отойдя от первоначального шока, смотрел на неё. И вдруг понял. Вся её сила, вся её дикость, всё её соперничество — это была лишь броня. А под ней скрывалась такая же раненая, испуганная душа, как и у всех них. И она просто не умела выражать свои чувства иначе, чем через гнев и силу.

И тогда он улыбнулся. Тепло, устало.

Он обнял её в ответ, крепко, прижимая к себе, давая ей выплакаться. Затем осторожно опустился на землю, подтянув её за собой и усадив к себе на колени, как маленькую, нахохлившуюся птицу.

Они сидели так долго, в тишине, пока её дрожь не утихла, и она не успокоилась, просто прижавшись к его груди.

«А кто сказал, что я не твой?» — тихо спросил он.

Лада шмыгнула носом. «Но... они... Я всё видела».

«Я знаю,» — сказал он, гладя её по спутанным волосам. — «Все хотят тепла. И они, и ты, и я. Это нормально. Просто... у каждого свой способ его давать. И получать».

Она ничего не ответила, лишь крепче прижалась к нему. Когда она наконец успокоилась, он мягко отстранил её, взял её лицо в свои ладони и поцеловал. Нежно, как целовал Зоряну, но с толикой той самой дикой силы, которую она так ценила. Это был поцелуй-примирение. Поцелуй-обещание.

«А теперь вставай, охотница,» — сказал он, поднимаясь. — «Хватит сырость разводить. Негоже вождю и его лучшей воительнице возвращаться с пустыми руками. И так уже слухов по лагерю ходит больше, чем белок в этом лесу».

Лада, утерев слёзы, посмотрела на него, и в её глазах впервые за долгое время блеснула не ярость и не вызов, а слабая, но искренняя улыбка. Она подняла свой лук.

И они пошли дальше охотиться. Вместе.

Прикинув, что с приближением праздника ажиотаж будет только расти, он решил закупиться не на неделю, а на месяц вперёд, чтобы не становиться больше частью этой суеты.

В его доме, расположенном на отшибе, вплотную к лесу, царило спокойствие. Стороннему наблюдателю могло показаться, что атмосфера жилища больше напоминает холодную серую апатичность, но нет. Это было его спокойствие. Дрова в камине потрескивали, нет-нет, да выстреливая иногда яркими искорками. Царящий в комнате полумрак не был пугающим. Он был загадочным, спокойным, уютным.

Позвякивая льдом в бокале с виски, хозяин дома подошёл к окну. Приблизился лицом к стеклу так, что почти упёрся в него носом. Глядя на несомый метелью снег, он обдумывал покупку хотя бы четверти леса, прилегающей к его дому. Четверть с другого края уже выкупил какой-то бизнесмен, в планах которого было поставить там очередной торговый центр, вырубив несколько акров прекрасных деревьев, многие из которых пережили больше сотни лет. Нельзя было подпустить суету, машины и людей вплотную к его Крепости Одиночества. Ему слишком нравились уединение и чистый лесной воздух, расставаться с ними он был не готов.

Погрузившись в собственные мысли, он не заметил, как среди деревьев промелькнул тонкий силуэт, который, хромая, метался от дерева к дереву.

Подойдя к камину, он протянул руки к огню, но в последний момент одёрнул себя и взял кочергу, чтобы поворошить дрова. Внезапный шорох на улице привлёк его внимание. Звук доносился со стороны окна, но удалялся к углу дома. Взяв кочергу покрепче, он вышел на крыльцо. Ледяной ветер хлестнул его по лицу резким порывом, похожим на пощёчину, и бросил горсть снега в глаза.Стряхнув с бровей и ресниц налипший снег, он двинулся туда, откуда доносился шорох. Подойдя к углу дома, он прислушался. Шорох дополнился дыханием, возней и непонятным шелестом. Выдохнув, он сделал решительный шаг, выходя из-за угла и занося кочергу. Его ледяные серые глаза встретились с изумрудными, и кочерга застыла в воздухе. "Помоги..." — выдохнула бледная тень, теряя сознание.

На секунду дыхание перехватило. Существо напоминало истощенную бледную женщину, но что-то было с ней не так. Выдохнув и откинув отвлекающие мысли, он подхватил невесомое тело на руки и занёс незнакомку в дом. За его спиной на снегу остались следы и несколько жухлых листьев.

Положив гостью на диван, он растерянно огляделся, пытаясь сообразить, что делать дальше. Женщина дышала, а её кожа была до прозрачности бледной и казалась зеленоватой в полумраке.

Встряхнув головой и оставив разглядывание на потом, он прикрыл гостью пледом и отправился в ванную. Включив горячую воду, он заткнул пробкой слив и, слушая журчание набирающейся воды, стал рыться в шкафчиках, ища аптечку. Наконец найдя её, он вернулся в комнату с камином. Незнакомка пришла в себя и сидела на диване, поджав колени и укутавшись в плед до самых глаз. Огромные изумрудные глаза изучающе, но с опаской глядели на него.

— Пр... здравствуй, — выдохнул он. — Что с тобой? Чем я могу помочь?

Зеленоглазка глубоко вдохнула и тихо ответила: «Воды. Много. Теплой». Он кивнул и ушел на кухню. Там клацнул кнопкой на чайнике и, пока тот закипал, быстро соорудил несколько разнообразных бутербродов. Выставив на поднос чашки, коробку чая, тарелку с бутербродами, кувшин с водой и горячий чайник, он, стараясь ничего не уронить, подхватил поднос и отправился обратно, по дороге всё же расплескав немного кипятка. Поставив поднос на стол перед всё-ещё-незнакомкой, он кивнул:

—Угощайся. Сахара нет, но, кажется, где-то есть мёд, могу поискать.

Зеленоглазка, откинув плед, рванула к столу, но тут же застыла, прикрывая руками грудь, на которую налипли мертвые листья. Ни слова не говоря, он развернулся и пошел в свою спальню за вещами. Откопав просторную футболку и удобные шорты, он вернулся, молча положил вещи перед гостьей и так же молча вышел в коридор. Подождав пять минут, он вернулся в комнату, где его необычная находка растерянно разглаживала на себе одежду. Под футболкой проступали очертания прилипших к коже листьев.

— Ванна почти полная, можешь смыть с себя этот... гербарий, — он неопределенно кивнул в сторону ванной комнаты.

— Он... они... не смываются, — прошептала гостья.

— Что? — удивился он, наконец позволяя себе рассмотреть незнакомку. Невероятно худая, болезненно бледная, она казалась призраком с огромными зелёными глазами и очень редкими снежно-белыми волосами. На левой ноге зеленоглазки он увидел глубокий свежий порез чуть выше лодыжки, местами покрытый зеленовато-белесой коркой. — Нужно промыть и обработать, — он указал на рану. — Я принёс аптечку. А потом расскажешь мне о своих листьях.

Девушка присела на диван и, поджав ногу, осмотрела рану на ней.

— Нужен мох, — прошептала она.

— Мха нет, но есть перекись и зелёнка, — пожал плечами хозяин дома.

— Зель... зелёнка? — изумрудные глаза удивлённо уставились на него.

— Ты не знаешь, что это? И вообще, кто ты? Как тебя зовут? — вопросы сдерживать было уже невозможно.

— Не знаю. Древесница. Ио, — коротко ответила уже-знакомка.

— Ио? — от имени у него перехватило дыхание; слишком много значения для него несло оно в себе. Выдохнув, он продолжил: — Древесница? Что это значит?

— Нас ещё называют дриадами, — небрежно пожала плечами Ио. — А как зовут тебя?

— Эте... Глеб. Что? Дриада? — изумился он.

— Даа, — протянула она. — Зимой мы обычно спим, но меня разбудила вырубка леса, — на её глаза навернулись слёзы. — Много моих сестёр погибло, а мне повезло... Если это можно так назвать.

— Постой... Что?? — его глаза полезли на лоб. — Я думал, что это миф.

— Все так думают, — тыльной стороной ладони Ио стёрла слёзы с глаз. — Но это не так. Мы настоящие. Но теперь я не знаю, кто я.

— ? — издал невразумительный звук Глеб, вопросительно глядя на Ио всё ещё вытаращенными глазами.

— С каждой дриадой, — дрожащим голосом начала она свой рассказ, — связано несколько деревьев, не меньше десяти. Чем старше дриада, тем с большим количеством деревьев она связана. Когда с последнего из наших деревьев опадает последний лист, мы засыпаем до первой проросшей почки, — она запнулась, делая несколько резких коротких вдохов. —И умираем, когда умирают все наши деревья, — её взгляд метнулся к окну, а губы задрожали. —Видишь несколько веточек, торчащих из земли на границе леса? Это орешник. Весь орешник этого леса связан с одной из нас, но на территории вырубки не было ни одного куста. Зато было много ягодных. Каждое лето они цвели и плодоносили так, как бывает только в сказках. С ними была связана Вирго, самая юная древесница в этом лесу. Он-на бы-была ещё ребё-бёнко-о-ом, — голос Ио сорвался, и, содрогаясь, она зарыдала.

В утешающем жесте Глеб протянул руку к её плечу, в нерешительности отдернул, но, поколебавшись, всё же положил свою горячую ладонь на холодное острое плечо дриады.

—Ты хотела тёплой воды, — попытался сменить тему он. — Может, будешь чай? И тебе стоит подкрепиться. Древесницы едят хлеб, мясо и овощи?

—Д-да, — всхлипывая, ответила Ио. — Вода и солнце нам жизненно необходимы, но и обычная еда не чужда нам. Ягоды, рыба, грибы, мелкие грызуны и птицы — этим мы питаемся летом. Хлеб некоторые тоже пробовали, но очень редко и не все. Иногда туристы оставляют еду в лесу. Мусор оставляют чаще, — мокрые глаза Ио гневно сверкнули.

—Да, людям это свойственно, — почесал затылок Глеб. — Но не все такие.

— Я з-знаю, — прерывисто вздохнула Ио. — Хорошие люди тоже бывали в нашем лесу.

— Ааа, — вопросительно протянул Глеб. — Только ты смогла спастись?

— Да, — Ио уткнула лицо в ладони. — Дриада умирает, когда умирают её деревья. Люди совершенствуют свои машины убийства, новые позволяют им срубать молниеносно даже деревья, обхват которых достигает нескольких метров. Некоторые мои сёстры даже не успели проснуться, другие успели, но было уже поздно что-то делать. Меня разбудила адская боль, — опухшие изумрудины на лице Ио снова стали влажными. — Они успели срубить три моих дерева, — дриада запустила длинные тонкие пальцы в свои редкие волосы. — Три! Они были такими красивыми! А скольким живым организмам давали пищу и кров! — вновь задрожал её голос.

— Это… ужасно, — грустно сказал Глеб. Страдания древесницы отзывались болью в его сердце. — Но что делать теперь? Завтра вырубка продолжится. Что будет с тобой? Могу ли я чем-то помочь?

— Со мной ничего не случится, — прошептала Ио. — Дриада умирает вместе со своими деревьями. А деревья погибают, когда умирает их дриада… или уходит.

— Уходит? — переспросил Глеб. — Что это значит?

— Они, они спали. Я решила избавить их от боли. Когда я ушла, все они погибли во сне, — Ио шмыгнула носом. — Умерли без боли. Деревья, которые срубят завтра, уже мертвы. Они ничего не почувствовали. Кроме тоски, которая быстро для них закончилась.

— И которую испытываешь теперь ты, — утвердительно-вопросительно прошептал Глеб.

Ио кивнула, безучастно глядя в пол.

— Что теперь? — помолчав, продолжил разговор Глеб.

— Не знаю, — затрясла головой Ио. — Я дриада без деревьев, долго мне не прожить, тем более под зимним солнцем.

— Эм… Может, ты сможешь взять другие растения под опеку?

— Зачем? — горестно вздохнула Ио. — Я всё равно не смогу вернуться в лес, там больше нет моей семьи. А семьи сестёр могут так же вырубить в любой момент.

— Кхм… Не знаю, как сказать, но совершенно случайно именно сегодня я обдумывал выкуп четверти леса, окружающей мой дом. После твоего рассказа и нашей встречи я готов выкупить не четверть, а всю оставшуюся территорию леса. Весной высадим новые деревья для тебя, а до тех пор… не знаю. Сможешь продержаться на кактусах? — Глеб нервно хихикнул. — У меня есть парочка. Я привезу ещё растений, если нужно.

Огромные глаза Ио сверкнули надеждой. — Правда? Ты это сделаешь? Для меня? Но почему?

— Не только для тебя, — медленно качнул головой Глеб. — Я не хочу, чтобы город и его суета подступили вплотную к моему уединённому уголку. А ещё ты - первое, что удивило меня за, наверное, тысячу лет, — он усмехнулся. — Я думал, что знал и видел уже всё, но теперь на моем диване сидит дриада, пьет чай с бутербродами и... ВАННА! — вскричал, подрываясь с места, Глеб. В ванной ситуация близилась к вселенскому потопу. Чертыхнувшись, Глеб закрыл кран и стал собирать с пола воду. В дверях замаячила Ио:

— Я могу что-то сделать?

— Можешь допить чай и принять наконец ванну. Я вытру полы, пока ты расправляешься с чаем.

— А здесь?

— Здесь помощь не нужна, — отрезал Глеб. Ио молча упорхнула обратно на диван.

Вытирая пол, Глеб пытался упорядочить царящий в голове сумбур. Дриада! Живая! Настоящая! Он даже подумать не мог, что этот мир подкинет ему подобную диковину. Вытерев полы и убедившись, что Ио доела бутерброды, он выдал ей полотенце и купальные принадлежности. Пока дриада плескалась в ванне, он, сидя на диване, допивал холодный чай, пытаясь прийти в себя и распланировать дальнейшие действия. Вышедшая из ванной Ио выглядела немного свежее, и Глеб был уверен, что она стала менее бледной: её кожа стала нежно-салатной. Рану на ноге они обработали. Глеба забавляло шипение Ио, которое она издавала, когда он лил на рану перекись водорода. Перевязав порез, Глеб проводил её к постели.

— Я... я правда могу остаться?

— Конечно, — Глеб закатил глаза. — Мы ведь уже это обсудили.

— Спасибо, — Ио порывисто обняла его. Слегка растерявшись, Глеб похлопал гостью по спине. Отстранившись, он достал из комода постельное бельё и, пожелав спокойной ночи, удалился в комнату с камином. Сидя на диване и глядя на пляшущее в камине пламя, Глеб всё ещё пытался осознать происходящее. Может, после поездки в город он напился виски, и всё это лишь его пьяный бред? Терзаемый вопросами, он забылся беспокойным сном.

Утро настало внезапно. Солнечный луч, проскользнув между шторами, упал на глаза Глеба. Заворочавшись, он потянулся и, откинув одеяло, сел, оценивая ситуацию. Итак. Он спит на диване, а не в своей постели. На журнальном столике остались следы вчерашнего чаепития. Обернув бёдра пледом, Глеб дошёл до своей спальни, чтобы убедиться, что в кровати действительно лежит дриада. Ио крепко спала, смешно подёргивая носом. Прикрыв дверь, Глеб задумался. Предстоит сделать незапланированную вылазку в город, нужно докупить еды, обзавестись набором женской одежды, пополнить аптечку витамином D, а ещё скупить ассортимент пары магазинов, продающих домашние растения. Дриада! Подумать только, в его доме, в его постели спала настоящая дриада! Мир приятно удивил его впервые за... вечность?

Рассказ - это первая часть небольшого фэнтези-романа, рождённого в процессе литературного ивента, и моя самая-самая первая попытка что-то написать. Решилась выложить его на обозрение для широкой публики :) С удовольствием приму конструктивную критику, а если рассказ заинтересовал, то его продолжение можно найти здесь https://vk.ru/club232098060

https://dzen.ru/id/69580ad5c3e44520c240e9bb

Помните - это первая в жизни попытка что-то написать, не пытайтесь оценивать рассказ, равняя его на произведения профессиональных писателей. И, в любом случае, спасибо, что дочитали до этого места :)

Но, безусловно, в прежнем обществе не все понимали и довольствовались имеющимся. Отчего биоразнообразие значительно сократилось, а воздух, несмотря на кажущуюся чистоту, приобрел строгий запах копоти и мазута… В последние годы природа как бы забавлялась, воплощая умопомрачительные картины трэш-арта – на фоне сумрачного прежнего великолепия то тут, то там подкидывая отнюдь не самые благоприятные сюрпризы.

Так и сегодня, компания наших друзей обедала в чудесной атмосфере, между тем рискуя как сесть на мель благодаря смещению географии мирового океана, рискуя быть затянутыми в водоворот большого пластикового пятна… И это еще не самые злосчастные события, открывающиеся на горизонте. Но, конечно, наш экипаж был настроен боевито и с присущей юности позитивом смотрел в будущее. Мужчины составляли карту Новой Земли, помечая и передавая «в центр» горячие очаги «воспаления», требуемые незамедлительного вмешательства команды «защитников океана». А особо «ноющие» места «выкорчевывали» самостоятельно. Так, про одно из таковых недавняя история…

***

В тиши той ночи судно постепенно затягивало в болотистое пятно из мусорной залежи. Основой ее составлял «суп» из микропластика, пакетов, тетра паков и др. человеческого барахла, затягивающего в свою воронку новые «находки».

В это время команда похрустывала свежепожаренными личинками Черной Львинки в морской панировке. Своего рода макароны по-флотски нашего времени – питательно, дешево и сердито!

Такой рацион стал необходимым трендом. И, в целом, земляне достаточно быстро привыкли к нему. Стоило корпорациям только привлечь к этому делу лидеров мнений в области кулинарных изысков, кои давно прозябали без коммерческих предложений… И все – от первичного «Фии» людской молвы не осталось и следа! Чудотворная сила маркетинга, пхех! Ну или попросту человеческая страсть смотреть «в рот» к успехехешному соседу и перенимать привычки. Особенно тому, кто вроде-как что-то да значит.

Отвлекшись от чаевничества деликатесами Юра заметил, что корабль стал идти вязко, постепенно понижая скорость…

– Что там, дружище, посмотри, – спросил он у юнги, смотрящего в даль на палубе и, видимо, задумавшегося о чем-то своем.

– А, да, конечно, – опомнившись ответил Виктор, так звали юнгу. – Ох ты ж, пропасть! Да тут самая настоящая свалка!!!

– Очередная, – вздохнул Юрий и резво выпрыгнул на палубу, видно было, что подобных «изысков» он уже повидал на своем веку. – Даа, но такой кадр точно занесем не только в судовой журнал, но и книгу морских антирекордов.

– Ей же не видно ни конца ни края, а из пучины всплывает едкая пенящаяся субстанция! Ну ничего, и не такое видали! Юрий, включаем чистящий бур, верно?! – было заметно, что для молодого моряка такое в новинку и одновременно как будоражило кровь, так и наводило щемящий до пяток ужас. Но Виктор старался показывать лишь первое, причем в достаточно удалом контексте.

– Юрий громко свистнул да так, что на зов собрался не только весь костяк команды, но и сам капитан шхуны.

– Ох, Юра, Юра, да ты вовремя, – сказал Владимир, бывалый морской трудяга, а нынче капитан самоходного судна. – Братья, сейчас же достаем снасти, бур и опускаем паруса. По всей видимости, нам предстоит жесткая схватка. Возможно, о ней даже сложат легенды… если кто-то выживет и сохранит потомкам несколько клипов в своем гаджете. Ладно, насчет последнего я шучу, конечно. Куда тут без юмора, когда играешь в покер со смертью. Благо уж это, разменяв седьмой десяток я усвоил – подумал он, но не произнес вслух.

Кто давно знал капитана, усмехнулся и без лишних раздумий принялся за дело. А вот новичкам, тому же Виктору, пришлось еще пару минут соображать над предметом шутки. Вероятно, если бы не товарищеская оплеуха от Сильвестра Виктор еще продолжал витать в облаках.

Итак, команда стала шустрить, словно единый организм. Единый, но не слишком здоровый, как это часто бывает… Корабль пошатывало из стороны в сторону и затягивало в сгусток слизи вперемешку с мусором, фракциями нефти и пластика и других популярных в быту артефактов 20-го и начала 21 века. Часть из которых, конечно, было утеряно в морской пучине при перевозках или катастрофах, а часть нагло выброшенных производителями и компаниями на произвол судьбы… Плюс ко всему... а вернее сказать минус – на небе стали сгущаться коварные тучи и от былого спокойствия уже не осталось и следа.

Филип яростно отгребал в стороны прилетающую слизь. – Эй, дружище, не изволите подсобить?! – ухмыляясь окликнул его кто-то из команды. – Повежливее дружище – парировал Фил, но взялся за дело уверенно. Нужно было запустить установку, раскидывающую лопастями вязкую субстанцию и буквально прорезающую дальнейший путь. Весила установка, минимум, пару-тройку тонн и команда меньше, чем из 15 человек пыталась сдвинуть ее с места. Благо, что махина оборудована колесами. Но одно колесо, как порой и случается в экстренных ситуациях, конкретно заглючило. Поэтому четвертую грань юношам пришлось подтаскивать и помощь напарника была явно не лишней. Дело делалось и общими усилиями машину вытащили на нос корабля. Капитан обозначил курс идти вперед, хотя противоположенный вариант явно пока еще мог иметь место, и мужчины стали запускать установку.

– Ёеееп, не хочет запускаться. Пытаюсь пятый раз, но пневмат ни в какую! – почти как приговор почти отчаявшись озвучил Тимур.

– Говорят, две головы лучше, – произнес Фил и подсказал идею проверить давление и перезарядить компрессор.

– Думаешь я совсем …, очевидных вещей не знаю?! – начал вскипать темперамент Тимура.

– Спокойно, Тим, тебе я, конечно же, доверяю, – обронил Фил однако сам посмотрел и убедился, что Тим, действительно, соблюдал эти нехитрые азы.

– Возможно, проблема в том, что он попросту устарел пусковой распределитель. Надо найти кривой стартер и попытаться запустить через него. Если проблема, действительно, в этом – поможет.

– Ну а если не в этом!?

– Проще проверить, чем спорить или у тебя есть стопроцентный вариант?! – ответил Фил. Уверенно подкрепляя сказанное делом Фил в течение часа из того, что нашел на складе в трюме собрал нехитрую конструкцию. И, на удивление Тиму и команде, итогом его работ стал сиплый хрип нехотя заводящегося движка… Задыхаясь и плюя, словно живая, с похмелья проснувшаяся установка медленно, но верно раскручивала свои крылья-лопости, давая возможность дальнейшему продвижению корабля.

– Ну ты – Кулибин, блин, – нехотя и язвительно «похвалил» Тим. Но дело было сделано и команда уже похлопывала товарища по плечу. А дальше началась рутинная работа по утилизации проходящего мимо мусора специальным септиком, менявшим состав жижи. Так, твердые частички собирались в мелкие фракции, а жидкая консистенция густела до состояния, когда ее можно легко собрать ловушками судна.

Ребята трудились и на подмогу им вышил сияющий и свежий Юрец, тоже не терявший зря время ранее – он наносил отметки на карты и кубатурил по поводу дальнейшего изменения курса, рассматривая вариации. Его появление на палубе выдало мощный прилив сил команде одним своим появлением. Да, состояние подъема сил, зарождающейся энергии и трансляции света и детского энтузиазма весьма органично сочеталось в этом, уже немолодом человеке. Он ободряюще сказал – Да Вы истинные атланты, друзья! – и принялся за командную работу по очистке вод от последствий человеческой неосознанности, не знающей границ. Состояние приподнятости передавалась и другим членам команды на каком-то интуитивном уровне. Возможно, воздушно-капельным путем?! Объяснения не было, но в медитативной совместной работе явно было что-то удивительное и трогательное. Люди с разными целями объединялись общими ценностями и делом, по капельке восстанавливающем океан… Конечно, последствия климатического коллапса охватывали весь мир и обобщать было бы не правильно, что ребята будто герои комиксов спасают планету. Нет. Тут было что-то другое… Каждый из команды имел за плечами (а кое-кто и сохранял) свои недостатки. Но разве это было важно в минуты объединения общим делом, направленным на воссоздание возможности лучшего будущего для всего живого на Земле?! Разве важно, что, возможно, этого лучшего будущего может и не быть, а человечество погрязнет в новых войнах и витке потребления… Надежда, творчество и ценности – вот три кита, позволявшие ребятам жить, трудиться, наслаждаться моментом и строить настоящее по своему лекалу!

А между тем корабль под гордым названием «Стоик» набирал свой ход!

***

Приключения практически всегда задавали тон и вкус жизни Филиппа. Но бывали периоды и немыслимой скуки. Обычно наступала она тогда, когда Фил задумывался о многогранности и противостоянии интересов разных людей и групп мира. О том, что, действительно, масштабные и эффективные решения по совершенствованию облика мира и сохранению природы, порой, просты в теории, но иногда невозможны в реализации в обозримом будущем. Иногда. А это самое коварное "невозможное" иногда, столь неустойчивое, зачастую нужно сделать возможным, реальным, допустимым в самые что ни на есть разумные сроки.

Принятие такой апатии, понимание конечности любых жизненных циклов и их полное проживание помогало справляться Филу с психологическими «капканами». Помогало вставать по утрам, с энтузиазмом жить, творить и регулярно встречаться в новом бою с самым трудным соперником – собой.

А вдохновляли его, конечно же, люди рядом. Люди, шаг за шагом меняющие мир даже после груза сотен падений и нестыковок их задумок с реальностью. Ведь, в конце концов, мир бы уже увяз в алчности и других пороках еще ранее… Да и не было бы всего того благого и светлого, которое в мире дарят друг другу близкие, а иногда и совсем незнакомые люди – бескорыстную теплоту, поддержку, вклад своей энергии и времени в восстановление в настоящих человеческих ценностей, естественного здоровья и красоты природы, созидания настоящего и наполнения моментов частичками своей души.

Да и Филипп не был бы Филипом без определенного ряда людей, повлиявших на его становление и развития как мужчины и личности. Так, обычно, постепенно и отступала это вредная апатичная вялость. Ведь человеческий дух постоянно нужно поддерживать, при этом понимая его позывы и давать возможность для раскрытия. Своего рода контролируемого «держать в узде». Соблюдать баланс, как и в остальных аспектах жизни…

***

Спустя несколько месяцев после прибытия на сушу Филип всерьез задумался том, чтобы набрать команду своих людей. Сначала он думал взять народ с Родных земель, а также друзей и близких. Но после нескольких небольших совместных проектов с уже записанными на карандаш членами будущей команды понял, что кардинально разное видение курса, вместо преумножения сил по известной поговорке «одна голова хорошо, а две лучше», может обернуться небезызвестной басней Крылова (пр. автора: «Лебедь, рак и щука) и накрыть «абзацем» всю продуктивность и достижимость целей великих помыслов.

В одном из проектов изначально планировалось создать новый, усовершенствованный (на основе старых-добрых примеров) сервис для путешественников, который учитывал как старую карту Земли, так и обновление данных о локациях путешественниками – участниками проекта. Простыми словами восстановить «букинг», только адаптировать под современный уклад и уйти от капиталистического тона в более дружеский и ламповый, сохранив возможность для монетизации и развития проекта.

Концепция понравилась и новобранцам, которые предложили партнерство и активную помощь в развитии. А также существенно повлиявших на методы реализации задуманного. Но, что главное, инициировав нововведения – не обеспечили их осуществление до логического финала. Как один из основателей, Филип был не прочь инноваций – лишь бы они служили на пользу людям и проекту. То и другое плотно взаимосвязано, ведь, по сути, сервис разрабатывался для людей. А те из них, кто стояли у истоков, должны были зарядить энергией и остальных! Это можно было реализовать за счет вовлечения и внедрения идей первопроходцев. Так, во всяком случае, размышлял наш герой.

И, ставшими основателями по дружбе, проект скатился в валюту нового времени, основанную на старой, как сам мир системе сетевого бизнеса… Только у руля не было сильного и опытного менеджера-сетевика. И чтобы его привлечь Филу, Леше и Вике приходилось тащить на себе стартовое создание площадки для взаимодействия путешественников – что-то типа облачного ресурса или сайта-форума, только доступ к нему могли получить люди на определенных участках земного шара ввиду отсутствия широкой зоны покрытия интернета. Правых во всей этой междоусобице уже было не найти, а вот посраться друг с другом получилось знатно!

Таким образом, Фил в дальнейшем проверял сплоченность и эффективность взаимодействия команды на небольших, но требующих смекалки, самоотдачи, взаимопонимания и уважения проектах. Один из нехитрых способов Фил открыл в процессе рабочей деятельности (в сфере восстановления облачных коммуникаций) – добирать людей под задачи и цели заказчиков. В таких случаях часть людей уже было набрано и вовлечено в работу ранее, а другую часть Филип подключал из своих новоиспеченных специалистов, неплохо проявивших себя на мелких задачках, либо специалистов с достойной репутацией на примете.

Но поначалу, пришлось пройти через семь кругов ада в подборе специалистов – объявления о наборе юнг и опытных матросов в сфере воскрешения онлайн-поля раз за разом давали эффект «дня сурка», когда после адаптации и вложений в человека по итогу оставалось чуть больше, чем ничего… И так раз за разом. Люди сменяли друг друга один за другим долго не задерживаясь.

Благо за двухлетний период проб и ошибок были и добропорядочные, трудолюбивые бойцы. За счет них Фил еще и не потерял надежду воссоздать отряд Своих. Тех самых людей, которым можно доверить и свою спину, и самого близкого человека на попечение в случае чего.

Иногда у нашего героя органично всплывал к себе вопрос: «не уходят ли люди из-за него, как капитана, его подхода, отношения к ним?!». Рефлексия была неизбежна, но проявление лояльности или, наоборот, большей жесткости и контроля не являлось универсальным средством. Правильнее было бы сказать, что универсального средства и не было. Каждый человек требовал своего подхода. Да, были общие, схожие типы. И только по прошествии более двух лет регулярного рекрутинга Фил понял главенствующие факторы продуктивной интеграции человека в команду – определить его истинные (а не озвученные только на словах) мотивы, психотип человека, его систему ценностей и убеждений, подтвержденную на практике в кризисных ситуациях, чекнуть репутацию. Первое, конечно, сложно выявить как при первом, так и втором и даже третьем знакомстве. Только время раскрывало занавес. А вот репутацию можно, возможно, не со стопроцентной, но с относительно средней долей вероятности, проверить. Если человек не переезжал с места на место, то реально было пообщаться с частью его партнеров, работодателей или наставников, составив карту впечатлений и достижений. Тут, конечно, тоже были свои нюансы – никто не отменял субъективность взглядов и подобное занятие затратно по времени. Поэтому в ход часто шла трансформационная методика отбора высококлассных и близких людей, включавшая разные элементы проверки, испытание делом среди которых стояло на первом месте.

Итак, твердо, хотя и не без провалов и токсичности, годами Фил строил мир близких по духу и идеалам людей в мире хаоса и постапокалипсиса… Однако пришли ли нужные люди, притерлись ли они друг к другу и сформировали ли команду?! Подобную единому организму постоянно взаимодействующих клеток-людей, тонко чувствовавших друг друга и смело откликавшихся на вызовы реальности?! А, быть может, эко-система сформировалась в процессе, под влиянием сильных личностей... Точнее, они возродили ее словно феникса из пепла...

p.s. Продолжение следует