vrochek

vrochek

Шимун Врочек, писатель. Автор романов "Питер" из серии Метро 2033, "Рим" из серии Этногенез, проекта "Кетополис", романа "Золотая пуля".
пикабушник
поставил 386 плюсов и 0 минусов
отредактировал 3 поста
проголосовал за 3 редактирования
41К рейтинг 562 подписчика 936 комментариев 172 поста 88 в горячем
525

Каравелла уходит в небеса

Каравелла уходит в небеса Владислав Крапивин, Смерть, Вечная память, Книги, Личное

Мой друг и соавтор Юрий Некрасов о Командоре.


Здесь неизбежно должен быть поклон длиной в жизнь. Я слеплен из книг Крапивина. Они торчат из моего фундамента и кровли, дряхлые и седые, упругие и окровавленные, прижизненным собранием сочинений и журнальными вырезками. Владислав Петрович. Шеф. Последним именем я не имею особого права его называть, я не ходил под флагами "Каравеллы". Но Командор сделал из меня гипсового пионера с перевязанной коленкой. У меня выломаны палочки из рук и барабан изрядно покоцан. Я упрямо смотрю на надвигающуюся тучу, полную свинцовых шмелей. Я не опускаю взгляда, но меня бьет дрожь. Храбр не тот, кто не боится, а тот, кто побеждает себя. Меня зовут Ярослав Родин, Журка, Сережа Каховский. Я был у Стены. Я прыгал с обрыва в пересечение граней Кристалла. Я - Цезарь Лот и Корнелий Гласс, Ежики, Тимсель. Я рвал рельсы, заправский темпоральный террорист. "Если за душой паруса, нельзя бояться" - этим я утешал себя, уткнувшись в подушку и пережидая острый присиуп безволия, вспоминая, как меня пинали и унижали, а я не давал сдачи, мог, но руки кисель, мог, но сдавался без боя, мог, но пробоина в днище и слезки на колесиках. Я мечтал о парусах и шпагах. Ни то, ни другое не зашло мне позднее. Я жил книгами, и Крапивин делал эту жизнь чудом. Он твердил мальчишкам, вроде меня, что идеалы - не хрусталь и небожительское право - это тяжелая каждодневная работа по тренировке себя: не отступать перед несправедливостью и горем (хотя бы иногда не давай себе пройти мимо чужой беды, я стал поднимать пьяных, останавливаться рядом с припадочными, совать им в рот палку, хотя сейчас говорят, что это бред, просто положи голову эпилептика на бок, так ему проще дышать, выходить из машины, видя беду, встревать, вступаться, лезть), не трусить сказать "нет", отбиваться, руками и ногами, зубами выгрызать гордость, орать, сдаваться, уползать, зализывая раны, но не сдаваться совсем уж без боя (хотя ёкает, иногда инстинкт врубает такие предохранители, что любая воля сочится сквозь стиснутые в кулаки пальцы, помню, дикую драку на Ленина, две группы бывалых сцепились, обычный пожар, драка идет секунд 5-10, но здесь сошлись титаны, я стоял, разинув рот, и смотрел, как два самосвала утюжат друг друга 20-30 секунд, битую минуту и дальше, я хорошо помнил формулу выживания: "Неважно, как сильно ты бьешь, важнее, как долго ты держишь удар"), бить первым (это просто, попробуйте, дайте себе волю, только держитесь верного фарватера, бить первым стоит только по скотам и мудакам, а ошибиться порой так просто), защищать слабых (первый раз я стукнул человека затылком об асфальт, когда спасал парочку тонких, как травяные эльфы, подростков от двух ошалевших гопников, мы с Кабаном шли вдоль Оперного, я первым увидел шакалов, они набрасывались на парнишку, неподалеку стояла его подруга, ее качало, как водоросль течением, трясло от ужаса, мы вторглись двумя ледоколами, оттеснили гопов от парня, свалили их обоих на асфальт и методично, с удивившей меня самого ледяной злобой, принялись бить). Крапивин не учил одному: останавливаться. Его герои всегда шли в лобовую атаку. Бездумные герои. Никогда не заботились о будущем. Рассекали Гордиев узел здесь и сейчас. Идеальная секундная стрелка отрубает настоящее от прошлого безупречно чисто. Взрослые старожилы "Каравеллы" рассказывали: "Среди нас не выросло бизнесменов и политиков, зато пачка спасателей, авантюристов, педагогов, фанатиков, писателей, исполнителей авторской песни, прекраснодушных алкоголиков и несколько Героев России". Мир не любит отчаянных храбрецов, их некуда пристроить. Слишком острые для семьи, слишком рьяные для карьеры. Мы - книжные крапивинские пасынки как-то приспособились. Мы ковали себя о книги. Мы остыли. Закалились во внешнем шкурном мире. Но угли в душе остались. Они тлеют.


Юрий Некрасов

Отсюда
Показать полностью
79

Король мертвых (рассказ)

Король мертвых (рассказ) Авторский рассказ, Авторский мир, Зомби-Апокалипсис, Средневековье, Темное фэнтези, Длиннопост

- Долгой жизни и честной смерти, милорд.

Серое утро. Раскисшая, стоптанная в грязь земля, влага в воздухе, мелкими каплями оседающая на коже. Осень лезет мокрыми руками в чужой дублет...

В мой дублет.

- Долгой жизни, сэр Аррен, - ответил я негромко. - Пришли посмотреть на казнь?

- Я пришел проводить несчастного в последний путь.

- Вам он нравился? - поинтересовался я. - Впрочем, не отвечайте... Я знаю, что нравился.

- Он так молод.

"Он стоил мне восьми солдат."

- Сэр Олбери приговаривается к смертной казни, - возвестил глашатай. Потом сделал паузу - казалось, я слышу, как толпа вдохнула и замерла... Тишина. Лишь издалека доносится обычный гул: шлеп, шлеп, шлеп и всхлипывание грязи под сотнями ног. Хучи не знают усталости. Месяц и два дня назад я думал, что сойду с ума от этого шума... Обманывался.

- Он будет повешен.

Роковые слова отзвучали, и я увидел, как в одночасье молодость обращается в старость. Сломался. Он готов был умереть, этот сэр Олбери, дерзкий и отважный рыцарь, красавец и волокита... Глупец, нарушивший мой приказ. О чем он грезил? Не просить, не умолять, твердо шагнуть на эшафот и положить буйную голову на плаху...

Уйти красиво.

Только вот я не верю в красивую смерть.

Смерть -- уродлива. Чтобы убедиться в этом, достаточно сделать два шага за ворота...

- Приговор привести в исполнение немедленно. Генри Ропдайк, граф Дансени, писано восьмого октября, тысяча пятьсот тридцать второго года от рождества Господа нашего, Иисуса Христа...

Какое страшное молчание. Мертвой тишину делают люди... и хучи.

Шлеп, шлеп, шлеп.

Я обвел взглядом толпу. Ну, кто из вас самый храбрый? Кто попросит за Олбери. Ты, толстяк? Или ты, лысый? А, может, предоставите это женщине -- какой-нибудь сердобольной старухе? Ее-то уж точно не трону...

- Милости, милорд! - взвыл голос. - Честной смерти! Милости!

Наконец-то.

А то я устал ждать.

...Мне всегда казалось, что я умру осенью. Шагну в объятия старухи с косой, свалюсь в грязь, под ноги наемной швейцарской пехоте -- острие алебарды пронзит кирасу и войдет в живот. Но умру я не сразу. Рана загноится, будут кровь, жар и мучительные сны. А еще через несколько дней, почернев и воняя, как брошенная волками падаль, я отойду в мир иной. Жаль, что я лишился юношеских грез о героической кончине... Прекрасная дама, рыдающая над телом рыцаря, наденет на его белое чело венок из красных роз и запечатлеет на устах... Жаль.

Прекрасная дама, рыдающая над хладным телом, гораздо приятней хуча, с громким чавканьем это тело пожирающего.

- Честной смерти, Генри, прошу тебя, - шагнул ко мне Вальдо. Рослый и плечистый, с белыми усами и черной шевелюрой, Вальдо хороший боец, но никудышный правитель. Он не понимает. Нельзя давать черни даже призрачной власти над собой. Были жестокие правители, были умные правители, были жестокие умные правители... Добрых -- не было. Вместо них правили другие.

В жестоком деле доброта - сродни глупости.

- Кузен, Алан Олбери - всего лишь мальчишка, - вступил Сидни. Как же без двоюродного братца?

- ЧЕСТНОЙ СМЕРТИ! - кричит толпа.

...Ему двадцать три с небольшим. И он стоил мне восьми солдат.

Я поднял руку. Толпа смолкла, "жалельщики" отступили назад и приготовились слушать. Вот только услышат ли они меня...

- Вы просите милости? - я обвел взглядом площадь. Ожидание, весомое, словно тяжесть кольчуги, легло мне на плечи. - Ее не будет.

Толпа выдохнула...

- Святой отец, - обратился я к священнику. - Сэру Олбери нужно исповедаться... Пусть Господь его простит.

- А вы, милорд? Неужели..?

- Я, в отличие от Господа, прощать не умею, - сухо сказал я. "И, может быть, именно поэтому до сих пор жив."

...Мертвое тело вдруг дернулось, заплясало на веревке, серые губы искривились в неестественно широкой улыбке, обнажая зубы. Налитые кровью глаза - черные и вылезшие из глазниц - казалось, взглянули прямо на меня.

Глаза хуча.

Я дал знак.

Один из стражников, Мартин, шагнул вперед, ухватил бывшего сэра Алана Олбери за щиколотки, повис на нем всем телом. Веревка натянулась. В мертвой (шлеп, шлеп, шлеп) тишине отчетливо прозвучал скрип пеньки...

Другой стражник, Аншвиц, ударил.

Острие алебарды вонзилось дергающемуся Олбери под челюсть и вышло из затылка. Мертвец обмяк. Кончено! Хучи тоже умирают. Достаточно нанести удар в голову, разбить череп или снести голову с плеч...

То же самое, проделанное с живым человеком, называется честной смертью.

Такой смерти просили для несчастного Алана Олбери...

И я отказал.

...Влага мелкими каплями оседает на коже, осень лезет мокрыми руками...

В дублете холодно и сыро.

А они смотрят на меня. Благородный сэр Аррен, великан Вальдо, белобровый и темноволосый; кузен Сидни, по обыкновению кривящий губы в ухмылке... И даже верный Джон Оквист, моя правая рука... Смерды и солдаты, лучники Уильяма Стрелка и наемники Брауна... И вон тот толстяк, и тот длинный, с рыжей бородой...

Все смотрят.

И я понял, что совершил ошибку.

Поставил себя на одну сторону с вечно голодными живыми мертвецами...


Никто не знает, с чего все началось. Просто в один прекрасный день мертвые отказались тихо догнивать в своих могилах. И превратились в хучей...


...И каждый год мне кажется - вот она, последняя моя осень. Острие алебарды в бок, падение, жар и гной по всему телу. Приходится делать усилие, чтобы не поддаться мрачному очарованию смерти. Желание умереть - передается в нашем роду из поколения в поколение. Мои предки травились, выезжали один на сотню в одном дублете, прыгали с колоколен и дерзили королям. Долгие годы, с самой юности, я боролся с самим собой. Меня тянуло к каждому обрыву, каждый пруд казался мне местом желанного покоя. Глядя на кинжал, я представлял, с каким облегчением загоню клинок себе под ребра...

Но я - жив.

Потому что чертова гордость - мое проклятие и мое спасение - встала поперек дурацкому желанию. Мне не быть героем? Пусть так. Зато и самоубийцей я не стану...

Как ни странно, до Бога мне дела нет.

- Честной смерти, брат! - насмешливо поприветствовал меня Сидни. Значит, уже не "долгой жизни"?

- Тебе того же, - ответил я холодно, - любезный брат. О чем ты хотел поговорить? Если о предложении Готфрида, то ты знаешь - я не меняю своих решений.

Сидни ухмыльнулся. Вот что меня в нем бесит - эта ухмылка "я знаю то, чего никто не знает"...

- Пройдемся, кузен?

Мой замок в осаде. Хучи... сотни, тысячи мертвецов окружают его, бессонные и неутомимые, голодные и лишенные страха. Шлеп, шлеп, шлеп... Будь у меня больше тяжелой конницы, я бы прошел сквозь хучей, не сбавляя шага. А следом пошла бы пехота, те же наемники Томаса Брауна - вымуштрованная пехота, ощетинившаяся пиками и лезвиями эспадонов - и мертвая кровь залила бы поле, а тела хучей удобрили мои поля. Будь у меня побольше конницы...

Впрочем, ее и так вполне достаточно.

Просто мне некуда бежать. Мне, Генри Ропдайку, последнему из графов Дансени, некуда бежать, оставив на произвол судьбы родовой замок. Кто меня примет? Разве что Готфрид, герцог Велльский... Нет, только не он. Вот если прыгнуть со стены...

Отсюда до земли тридцать с лишним футов.

- О чем задумался, Генри?

Я вздрогнул и повернулся.

"Проклятый кузен!"

- Прикидываю, когда Король Мертвых прикажет своим подданным сделать подкоп, - сказал я с издевкой. - И нам действительно придется туго.

- Скоро.

- Что?!

Я посмотрел на кузена внимательнее. Нет, Сидни совершенно серьезен, даже неизменная ухмылка выражает не издевку, а горечь. Скорбная складка в уголке рта...

- Я слушаю.

- Ты никогда не задумывался, Генри, откуда взялась эта легенда? Король мертвых, лорды-мертвецы, его свита...

- Что еще за лорды-мертвецы?

- Не слышал? Плохие у тебя осведомители...

- Я слушаю, Сидни, - холодно напомнил я.

- О, это интересно. Я бы даже сказал, интригующе... Укушенный хучем, если будет скрывать укус, на некоторый день переродится и станет лордом мертвецов.

- Это еще почему? Чем он лучше убитого в бою или умершего от болезни?

- Ходят слухи, брат, что таким образом будущий лорд-мертвец сохраняет память и разум. Ты представляешь, что было бы, командуй ходячим гнильем под нашими стенами кто-нибудь с мозгами? Или хотя бы один из твоих сержантов?

Я представил. Замок продержался бы пару дней... от силы. Хучи не знают страха, не устают и их тысячи. Они могли бы атаковать волнами, раз за разом - днем и ночью, без передышки...

- Вижу, представил, - заключил Сидни.

- Это правда?

- Это слухи. А ты прекрасно знаешь, дорогой кузен, как часто слухи оказываются правдой...

- Не реже, чем ложью.

Сидни помолчал, глядя мне в глаза и кривя губы.

- Это утешает, - сказал он наконец. - Только вот хучи последнее время ведут себя странно. Они, конечно, продолжают бродить как попало, но...

- Что, Сидни? Договаривай.

- Ты сам посмотри, Генри, - сказал "братец". - Ты умный, ты поймешь... надеюсь. А я, пожалуй, пойду, - кузен заложил большие пальцы за ремень, приняв вид беззаботного гуляки. - Дела, знаешь... Долгой жизни, кузен. И будь осторожен, - я вскинул голову. - Не подходи близко к краю. Не дай бог, упадешь...

Мы посмотрели друг другу в глаза. "Я все знаю", улыбнулся одними губами Сидни.

- Да, - сказал я медленно. - Я буду осторожен. Долгой жизни, кузен.


Ежедневная проверка - не самое приятное испытание. Ты стоишь голый, как новорожденный младенец, а здоровенный мужик осматривает тебя, словно новую, только что купленную, кирасу. Пятна, царапины, следы укусов... Особенно последнее. Все люди в замке разбиты на десятки, в том числе женщины, старики и дети. Десятники проверяют своих, потом идут на проверку к сержанту.

Не очень приятное испытание.

Джон Оквист, он хоть одного со мной роста. Представляю, как чувствуют себя десятники под командованием шести-с-лишним футового Вальдо. Не очень хорошо, думаю. А вот мой кузен, по слухам, опирается на меч во время проверки...

На него похоже.

Мужчина чувствует себя голым - только будучи безоружным, по его словам. Впрочем, это редкий случай, когда я согласен с кузеном...

- Готово, - сказал Оквист. - Ты чист, Генри.

Я принялся натягивать штаны.

- Что по гарнизону?

- Двое под подозрением. Старик из сотни Черного Тома и... - Оквист замялся. Дурные новости? Опять?

- Я слушаю, Джон.

- Один из людей Уильяма.

- Это плохо, - протянул я. Конечно, плохо, черт возьми... Стрелки одни из самых ценных сейчас бойцов. Стрела в лоб с расстояния в сотню шагов - лучшее средство против хуча. - Что с ним?

- Следы зубов на ляжке. Барри клянется и божится, что его собака укусила, когда он проходил мимо кухни. Говорит, хотел перехватить кусок, а тут она...

- Ты ему веришь?

- Все может быть, Генри... Все может быть. Посидит взаперти пару дней - будет ясно. Жаль было бы терять такого лучника...

- Жаль. Как люди? - спросил я. - Какие слухи бродят?

- Как обычно.

Что-то темнит моя "правая рука".

- В глаза смотри, Джон. Ты не договариваешь.

- Генри!

- Я слушаю, Джон.

- Тебя уже называют Королем мертвых, - сказал Оквист негромко, но веско. Вот так, значит. - Не надо было этого делать... Олбери был всего лишь самонадеянным мальчишкой...

- Восемь солдат, Джон. Он стоил мне восьми хороших солдат.

- А твое решение может стоить тебе мятежа.

- Знаю. Но я не меняю своих решений. Что же касается предложения герцога... Ты ведь об этом хотел поговорить? Готфрид слишком многого от меня хочет, Джон... Слишком многого.

Оквист помолчал. Провел ладонью по короткой черной бороде с редкими вкраплениями седины. Этот жест у него означает мучительное раздумье...

- У меня, в отличие от собаки, есть гордость, Джон. Что с тобой?

- Ничего, - глухо сказал он. Потом неожиданно улыбнулся и покачал головой. - Я понимаю, Генри... Ты же знаешь, я всегда был твоим другом. И всегда им останусь.

Он встал.

- Обойду дозоры. Ты уже проверил своего оруженосца?

- Подрика? Нет еще. Позови его, будь добр.

- Не беспокойся, - отмахнулся Джон. - Я сам его осмотрю. А ты, Генри... ты обещаешь подумать над предложением Готфрида еще раз?

Я промолчал. Сколько же это будет продолжаться...

- Генри?

- Да, - сказал я. - Обещаю.

Я достал свернутое в трубочку письмо. Мои просьбы о помощи, направленные к различным властителям, остались без ответа... кроме одной. Готфрид Корбут, герцог Велльский, милостиво согласился "возложить на Генри Ропдайка, графа Дансени свою десницу, дабы оный Генри Ропдайк..." Проклятое письмо! Я представил, чего стоило гонцу добраться до родового гнезда Готфрида - через кишащую мертвецами долину, не имея сна и отдыха... А затем обратно, лишь поменяв коней...

Ради этого чертова письма!

Ты слишком гордый, Генри. Склонись перед Готфридом, прими вассальную присягу, отдай в заложницы дочь... Как странно, что о дочери, восьмилетней... или девятилетней? - Элизабет, я вспоминаю только в такие минуты... Отдай в заложницы дочь, и Готфрид милостиво откроет для тебя и твоих людей путь в места, куда хучи еще не добрались...

Пока еще не добрались.

Страна разваливается на части, король неизвестно где, а эти... Готфрид, Ансельм Красивый, Оливер, маршал марки, другие... Они желают править среди мертвых. Не знаю, существует ли настоящий Король мертвых, но...

"Возложить на Генри Ропдайка, графа Дансени свою десницу, дабы оный Генри...

Писано собственной рукой, сего дня, пятого октября, тысяча пятьсот тридцать второго года от рождества Господа нашего, Иисуса Христа.

Готфрид Корбут, герцог Велльский.

Король мертвых.

Никто и не знал, что он - человек.

Чем этот приговор лучше твоего, зачитанного утром? А, Генри?! Я, Генри Ропдайк, граф Дансени... Из тех графов Дансени, что никогда не склоняли головы ни перед кем, кроме короля...

Гордый Генри.

"А ты прекрасно знаешь, дорогой кузен, как часто слухи оказываются правдой..."

"Тебя уже называют Королем мертвых".

Очень гордый Генри...


ЧЕСТНОЙ СМЕРТИ!

Скандирует толпа. И благородный сэр Аррен и великан Вальдо, белобровый и темноволосый; кузен Сидни, по обыкновению кривящий губы в ухмылке... И даже верный Джон Оквист, моя правая рука... Смерды и солдаты, лучники Уильяма Стрелка и наемники Брауна... И вон тот толстяк, и тот длинный, с рыжей бородой...

Все кричат в один голос.

ЧЕСТНОЙ СМЕРТИ!

Мертвец на виселице, ранее бывший сэром Аланом Олбери, красавцем и волокитой, дерзким рыцарем, задергался, веревка заскрипела, натянулась... Я не поверил глазам... Лопнула!

Мертвец приземлился мягко как кошка, смахнул с дороги Мартина - стражник ударился головой о виселичный столб, хрустнул череп, брызнули желтые мозги. Аншвиц, заступивший было хучу дорогу, лишился алебарды... Удар. Лезвие вошло стражнику под челюсть и вылезло из затылка.

Честная смерть.

Олбери, странно склонив голову на бок и задрав подбородок, кошачьим шагом двинулся ко мне...

- Генри, - прошипел он. Голова, запрокинутая назад, мягко качнулась. У него сломана шея, догадался я.

- Почему ты разговариваешь? - спросил я, вытягивая меч. Серое лезвие с тихим скрежетом выскользнуло из ножен. - Хучи не могут...

- Теперь могут, Генри. Пришло время лордов-мертвецов. ПРИШЛО ВРЕМЯ.

А-а-а!


Я проснулся в холодном поту. Свеча почти догорела, аромат горелого воска лезет в нос...

Шлеп.

- Кто здесь?

Шлеп, шлеп, шлеп.

Из темноты вышел Подрик, мой оруженосец.

- Подрик, ты... Что с тобой?

Голова оруженосца при очередном шаге мотнулась, и я увидел, что горло Подрика перерезано, а рот скалится в улыбке хуча...

Джон Оквист, моя правая рука, выбрал другого Короля мертвых.


(с) Шимун Врочек

Страница ВК

Показать полностью
19

Один день среди хороших людей (рассказ 2004 года)

Один день среди хороших людей (рассказ 2004 года) Авторский рассказ, Фантастика, Будущее, Палач, Древний Рим, Длиннопост

Все палачи делают это.


Тимофей Гремин приехал в Москву утренним поездом. Его почему-то не встречали. Забыли? опаздывали? - Тимофей не знал. Поставил чемоданчик на платформу, раскрыл портсигар (он у Тимофея редкий -- из белого металла с синей монограммой "БС-2018"), солидно закурил. На него обращали внимание.

Солнце пригревало. Тимофей выдыхал дым, щурился на возвышающуюся вдали телевизионную Вавилонскую башню. Ему было хорошо. Даже то, что его не встретили, казалось пустячным. Встретят! Москва большая, вот и не успели. Третий Рим.

Прошли две девушки в коротких платьях, улыбнулись симпатичному приезжему. Тимофей улыбнулся в ответ, проводил взглядом загорелые ноги.

- С дороги уйди! - резко окрикнули сзади. - Расставился тут!

Тимофей оглянулся. Увидел огромную сумку "мечта оккупанта" в бело-черную клетку. Рядом с сумкой увидел женщину. Некрасивую и вздорную.

- Пардон, - сказал Тимофей миролюбиво. Не хотелось портить первый день в столице. Шагнул в сторону, освобождая проход.

- Понаехали тут! Лимита! Провинция! На московский-то хлеб!! - заметив, что на нее обратили внимание, тетка раскрутилась на сто оборотов. - Я коренная москвичка! А должна из-за этих... проходу не стало!

Тимофей про себя удивился. Выговор у "коренной москвички" был явно не "расейский" -- скорее, северный, протяжный.

- Ворье всякое едет!! - радостно голосила тетка. Народ оглядывался на тетку, на Тимофея... Первый день в столице был испорчен. Поскорей бы встретили, подумал Тимофей. Тоже мне... москвичи. Он сделал шаг назад. И еще.

В локоть Тимофея врезалось что-то массивное.

- Ты, мудила, осторожней!

Тимофей сосчитал до трех и повернулся. Перед ним стоял молодой мужик в кожаной куртке. Не сказать, чтобы стройный. В руке у мужика была бутылка пива "Консульское". Рожа наглая.

- Че, оглох, что ли?

- Что ты сказал? - Тимофей выпрямился. Его рост и выправка произвели обычное впечатление. Пивное брюхо на глазах стал меньше на голову.

- Эээ, извини, браток! Я это...

- Чего? - уточнил Тимофей.

- Прощения просим!

- Прощаю, - сказал Тимофей со значением. "Столичный" насторожился, отшатнулся было...

Тимофей без замаха, коротко и жестко всадил костяшки в пивное брюхо.


* * *

- Мы в армии и за меньшее морду били, - пояснил Тимофей. Чувствовал он себя дурак дураком. Первый раз в столице -- и на тебе! Подрался. - Он же в общественном месте матом пошёл! Его судить надо. Пятнадцать суток дать...

- А ты кто - судья?! - завелся усатый легионер. - Человека чуть не искалечил!

- Скажи еще: палач, - буркнул Тимофей.

Усатый осекся. Долго смотрел на Тимофея -- тому отчего-то стало неловко.

- Ну, чего?

- Дурак ты, парень, - сказал легионер. - Такой дурак, что... ой-ей-ей. Ладно, твои проблемы. Пойдешь сам или наручники надеть? Не убежишь?

- Пускай дураки бегают, - огрызнулся Тимофей.

- Обиделся, что ли? Ну и зря.

Идти было недалеко. Усатый провел Тимофея по лестнице на второй этаж, длинным сырым коридором к двери с надписью "Пункт порядка". За дверью была небольшая комната. Вдоль левой стены -- желтые шкафы до потолка, справа -- горшок с пальмой, посередине -- стол.

За столом сидел легионер. На пришедших он внимания не обратил -- решал кроссворд. Усов у легионера не было.

- Вот привел еще одного... бедняжку, - сказал усатый. - Принимай.

Легионер оторвался от газеты, посмотрел на Тимофея снизу вверх. Усмехнулся.

- Вадик, какой же это бедняжка? Это целый жирняшка...


* * *

- Ты откуда такой резвый? - спросил безусый. Глаза у него были светлые. - Вадик, проверь-ка его чемодан... Так откуда?

- "Белая сталь", - сказал Тимофей хмуро. - Шестой пограничный легион.

- Научили вас на свою голову, - сказал безусый. По-доброму сказал, даже с какой-то грустью: мол, дети вы еще неразумные, шестой пограничный легион "Белая сталь"... Только Тимофей доброте этой не поверил. Больно уж нехорошие глаза были у безусого. Как подмерзшие.

Усатый легионер присвистнул.

- Чего там?

- Ты только посмотри...

Усатый принялся доставать из чемодана узлы и узелочки. Подарок для матери -- персидский шелковый платок.

- Ворованное? - безусый посмотрел на Тимофея. У того вдруг похолодело на сердце.

- Я чужого сроду не брал... Трофейное.

- Идет страна Киммерия, сплошная чемодания! - напел безусый. - Есть такая песня. А трофеи тебе с неба упали, правильно? Ну, ну, не обижайся. Шучу я. Чем подтвердишь?

- Честное слово!

Легионеры переглянулись и засмеялись. Смех был нехороший.

- Ты, брат, даешь! Честное слово! Святая простота!..


* * *

- Извините, Тимофей Васильевич, виноват. В пробку попал...

Машина мягко покачивалась, скорость почти не ощущалась. Темный салон, прохладный воздух. За тонированным окном проплывала столица.

Тимофей постарался расслабиться. Половина лица опухла. Ребра ныли. Будем надеяться, что трещин нет.

- Просто Тимофей. И на ты.

- Хорошо, - кивнул строгий. - Тимофей. Я с себя вины не снимаю. Но этих двоих... мы с ними разберемся, обещаю.

- Пусть живут.

Строгий внимательно посмотрел на Тимофея. Снова кивнул.

- Как скажешь. Сейчас тебя осмотрит врач, потом... Консул о тебе уже спрашивал. У него для тебя работа. Очень важный человек... он должен говорить, понимаешь?

- Да.

Строгий помолчал.

- Можно вопрос?

Тимофей кивнул.

- И все-таки не понимаю, - сказал строгий. - Специалист твоего класса. Да ты их мог в бараний рог скрутить одним пальцем! Скажи честно, мог?

- Мог.

- А почему тогда? Почему позволил?

Тишина. Проплывающая за окнами Москва.

- Я им завидую, - признался Тимофей. - Ты бы видел, какое они получают удовольствие от своей работы... Настоящее удовольствие! Мне этого так не хватает.


(c) Шимун Врочек

Показать полностью
34

Деревенские хроники. Победитель моста

Деревенские хроники. Победитель моста Реальная история из жизни, Мечта, Крымский мост, Ока, Башкортостан, Длиннопост

- Есть у нас в деревне старичок один, - говорит Айгуль. - Странный. Поехал недавно на открытие Крымского моста. Завел свою "оку"...

Я даже ушам не поверил.

- Серьезно? Я их сто лет уже не видел.

- Да-а! "Ока" у него. Везде на ней ездит. Жена говорит ему, куда ты дурень собрался на своей "оке". Вон, езжай в Уфу, покупай билет, садись на самолет и лети. А тот уперся. Нет. Поеду сам. И поехал. Доехал сначала до Самары... там сломался, но его починили.

- Доехал в итоге?

- Подожди, - Айгуль поднимает палец. - Все расскажу. Два или три месяца он жил в Крыму.

- Это как? На какие деньги?

- Да у него там братья живут. У них и остался.

- Так он крымский татарин?

- Ну да.

- А как сюда попал? - спрашивает Лариса.

- Он раньше в Уфе жил с женой, она из нашей деревни. Потом сюда переехали. А познакомились в Крыму, на пляже.

- Вон она, судьба.

Я задумываюсь. На "оке" даже до Самары — это тяжело.

- Хорошо ездит, наверное?

- Да нет, куда там. Он права-то года два назад получил. Сел сразу на "оку" и поехал в Красноуфимск. Ехал-ехал и остановили его гаишники. Оказалось, по просьбе дальнобойщиков.

Это настолько неожиданно, что мы хохочем.

- Серьезно?

- Да! Туда же фуры идут. "Мы же, говорят, его раздавим". Он так ездит. Ночь, темно, машинка маленькая.

- Подожди. А с Крымом что?

- Сейчас расскажу. Через три месяца возвращается старичок в деревню. И отмалчивается. Жена спрашивает: в Крыму был? Был. "А машину-то куда дел?" Он молчит.

Айгуль таинственно замолкает.

- Разбил что ли? - говорю я.

- Да хуже! Влепился во что-то и не признается. В общем, машины нет, жена.

Мы смеемся.

- Ну все, зато дальнобои могут вздохнуть свободно, - говорю.

- Куда там! У него вторая "ока" есть.

Вот это номер. Вот. Это. Номер.

- Да! Стоит у него во дворе. Старичок этот ушлый, деловой. Как-то давай вторую "оку" продавать Ильназару...

Я не сразу понимаю.

- Твоему Ильназару?

Сыну Айгуль девять лет.

- Да! В том-то и дело. Две "оки" у старичка тогда еще было. Одну он затеял продавать. Я, говорит, тебе дешево отдам. Всего за двадцать пять тысяч. Ильназар загорелся. Начал думать, где денег взять.

Мы смеемся.

- Ильназар как-то пошел смотреть "оку" к тому старичку во двор. А тот как раз открыл капот и зачем-то там ковыряется. Ильназар развернулся и домой пошел. Идет и ругается. "Так он мне сломанную машину продать хотел?!"

- Словно уже деньги собрал и покупать шел. Серьезный парень.

- Точно, точно, - говорит Айгуль. - Идет и весь кипит. Ругается, руками машет. Вылитый мой Талгат, когда сердится.

Представив Ильназара, который идет и ругается, как его отец, я смеюсь. Ильназар хороший мальчишка, настоящий, как из моего детства. Все время что-то мастерит, режет копья, стрелы, делает силки на лисицу (правда, еще не испытанные). А еще он черный от солнца, как негритенок, и серьезно хмурит выгоревшие брови.

- Не, конечно, старичок молодец, - говорит Айгуль. - Ему семьдесят лет, но на вид не дашь. За собой следит, за здоровьем очень. Бодрый, зарядку делает. Обливается каждый день холодной водой.

- Ничего себе.

- Вот представь. Мой Талгат как-то пошел к нему зимой. Дело у него было какое-то, не знаю. А у старичка ворота с крышей сверху, как у русских, видели? Талгат слышит, что во дворе кто-то есть, что-то делает. Талгат стучит, а из двора как закричат: "Подожди, не входи! Подожди!". Это старичок кричал. Талгат спрашивает: А что так? "Дело у меня". Какое дело, спрашивает Талгат. "А кто спрашивает?" Талгат. "Талгат? Тогда входи. Входи, Талгат". Мой Талгат зашел, а там... Мороз же! А тот старичок голый, снегом обтирается. Вот все, прям как есть. Представляете? Чего он голый, скажите? Не мог в трусах, что ли, обтираться?

Айгуль смеется и качает головой.

- А тогда мороз был сильный. Талгат с этим старичком пять минут разговаривал, сам замерз в тулупе стоять, а старичку хоть бы что. Потом еще два ведра воды на себя вылил. Талгат пришел домой и рассказывает. "Представляешь? И не холодно ему". Как он ничего себе не отморозил?

- Однако.

- Но старичок молодец. Хорошо выглядит, всегда хорошо одет. Вон он пошел, видите...

Мы выглядываем в окно кухни. Мимо бодро пробегает старичок в клетчатой рубахе, спортивных штанах с лампасами и в бейсболке козырьком назад. Икона стиля, без сомнения.

- А как его зовут? - спрашиваю.

- Его-то? Фатих, кажется. Да, Фатих.

- А прозвище у него есть?

- У кого?

- Ну, у старичка этого, покорителя Крыма.

- Откуда! Нет, нету. Он здесь недавно, лет шесть или семь всего живет. Приехал из Уфы с женой. Она местная. Живут в доме ее отца.

Так-то, он хороший. С ним поговорить всегда можно. И поможет, если что. Идет он как-то с "Дружбой" в лес. А я в это время на сеновал залезла, тюк спускаю...

- Тюк? - я не понимаю.

- Ну, сено. Для коровы. Видел, может, такие круглые?

- А! Да, у дяди Феликса. У него весь двор такими заставлен.

Тюк — это круглый цилиндр сена. Перевязанный нитью плотно-плотно. Это машина делает.

- Ну, у Феликса и скотины побольше. Пять коров, лошадь, бычки. А у меня одна Цветочек. Так вот. Еле спускаю тюк, он двести пятьдесят килограмм весит, а его еще надо развязать. Больше всего это не люблю. Пока развяжешь, намучаешься. А тут старичок. "Давай, говорит, я тебе, Айгуль, помогу". Я ему: как ты мне поможешь? Тюк "Дружбой" разрежу, говорит старичок. Вот как он его разрежет?

Айгуль смеется.

- Так он получается, исполнил свою мечту, - говорю я.

- Ну, по мосту же он не проехал. Он же по мосту хотел. Самолетом прилетел, скорее всего.

- Может, он позвонил брату в Крым, тот приехал за ним на машине?

- Может, - говорит Айгуль с сомнением.

Я почти вижу, как этот Фатих, раскинув руки, едет в открытой машине. А та мчится по огромному мосту. Вокруг солнце, огромное море и крики чаек. Фатих раскинул руки и ловит воздушный поток железно-золотозубым ртом. И улыбается.

- Крутой старичок, - говорю.

Айгуль задумывается.

- Не, он не крутой, - заключает наконец. - Он странный.

P.S. Кстати, Фатих — в переводе с арабского, "победитель".


(c) Шимун Врочек

В качестве иллюстрации: сэр Шон Коннери в роли агента 007 рядом с автомобилем "остин мартин". Нет, это точно не "ока":)

Показать полностью
13

Сентиментальное путешествие на полноприводной машине времени

Сентиментальное путешествие на полноприводной машине времени Детство в СССР, 80-е, Урал, Путешествие по России, Дядя, Реальная история из жизни, Длиннопост

Сижу в кабине "Урала", а рядом хохочет дядин напарник, огромный, двухметрового роста, все называют его Малыш. Дядя за рулем, я вижу его светлую голову, он тоже смеется. Передо мной железная панель приборов, выкрашенная армейской зеленой краской, на ней переводные картинки. Девушка в синем платье, волк из "Ну, погоди"... Под потолком качается из стороны в сторону шоферский талисман – желтовая прозрачная рыба, сплетенная из трубок от капельниц. Мне пять лет или шесть лет, мне все интересно. Я счастлив! Дядя взял меня с собой в рейс – покатать на машине.

Вокруг нас Урал, а мы на "урале" то забираемся на горку, то едем вниз. Грузовик подпрыгивает и грохочет металлом. Справа и слева тянутся поля – красные, желтые, сиреневые, зеленые квадраты. Они похожи на цветные заплаты на одеяле. Потом вижу полосой – деревья, кусты. Когда дует ветер, шумящая волна пробегает по ним. Солнце выглядывает в разрывы облаков, оно слепит глаза, и я щурюсь. Но это красиво – красноватый свет, в который мы въезжаем, как в прозрачный туннель. Если вытянуть шею и заглянуть сквозь лобовое стекло вверх, то над светлыми облаками и полоской неба видно глубокую черноту – это собирается гроза.

А потом пошел дождь. Мы едем сквозь водяную стену. По железной крыше бешено стучат капли. Мне становится страшно, потому что когда "урал" влетает в очередную лужу, на стекло летит вода – это как огромный грязный плевок. С громким "тук!" он шлепается на лобовое стекло. Становится темно и страшно. Дворники тут же прочищают в грязи треугольные сектора, но видно все равно плохо. Надсадно ревет обдув стекол и греет печка, но боковые стекла все равно запотевают. Я протираю ладонью окошко и смотрю. Мокрые зеленые кусты, обочина убегает, дальше все сливается в серый мокрый сумрак. Иногда молния проявляет все, как фотовспышкой. Сердце сжимается. А потом грохочет гром. Дядя с Малышом все еще пересмеиваются, но уже как-то настороженно.

Потом дядя замолкает и пригибается к рулю. Едем молча, сосредоточенно. Я пишу на стекле пальцем "Д И М А", я недавно научился читать и писать.

А потом машина сказала «хррр» и остановилась. Мы сломались.

Дядя с минуту просто сидел, не двигаясь. Потом выматерился и полез наружу. За ним вслед выбрался Малыш. Дверь захлопнулась, отрезав от меня шум дождя.

Проходит время – не знаю сколько. Я сижу в кабине один. Мне холодно и скучно. За окном все одно и тоже – обочина, остальное не разглядеть. Даже молний и грома больше нет, только дождь.

Дворники застыли на лобовом стекле. Как мертвые.

Потом я нащупал ручку и надавил что было силы. Дверь крякнула, точно сломалась. В меня ударила струя холодной сырой свежести. Я вылез на подножку – черный металл, рифленые пупырышки. Сверху меня окатило дождем, я тут же промок. Я в сандалиях на босу ногу, там хлюпает вода. Я спрыгиваю на землю. Выщербленная обочина, по асфальту бегут потоки воды, белые и красноватые камешки, капли разбиваются вокруг них и на них.

Я ныряю под машину и сажусь на корточки. С мокрых волос на лоб стекает вода.

Под грузовиком расстелен кусок брезента, на нем лежит дядя Саша, дождь хлещет вокруг, вода течет по брезенту. Дядя промокший и злой, но спокойный, в темном, промокшем снизу комбинезоне. Рядом в развернутой матерчатой скатке лежат ключи и отвертки. Дядя ковыряется вверху ключом. Меня он не замечает. Я смотрю направо и вижу ноги Малыша. Он что-то делает под капотом.

- Иди в кабину! - говорит дядя, увидев меня. Ему приходится почти кричать. - Иди, промокнешь!

Впрочем, я и так уже промок.

Позже.

Машина стоит на дороге, я сижу в кабине, дрожу от холода и сырости. Двигатель не работает, поэтому печку не включить. Становится по настоящему страшно.

В кабину залазят Малыш и дядя, и мы пьем чай из зеленого пластикового термоса. Рифленая поверхность термоса, белая горловина. Пластиковая зеленая кружка (это крышка термоса), над ней поднимается пар. Я держу ее обеими руками и продолжаю дрожать. Горячий чай обжигает горло. Дядя с Малышом мокрые насквозь. Меня раздевают и укрывают шерстяным одеялом – оно такое старое и вытертое, что не разобрать узора. Наконец-то тепло. В этом есть что-то сказочное. Пар, поднимающийся над кружками, усталые лица, запотевшие от дыхания стекла. Уютно горит маленькая лампочка над приборной панелью. Рыба-капельница плавает в подсвеченном желтым сумраке. Малыш начинает что-то рассказывать, чтобы развеселить меня, но все это уплывает в туман.

Кажется, я засыпаю.

Потом я слышу, как рядом остановилась большая машина. Шум дождя уже не такой сильный. Сквозь лобовое стекло виден темный силуэт грузовика. Я снова проваливаюсь в сон.

Я просыпаюсь, когда мы едем.

Я даже не сразу открываю глаза, слушая, как негромко переговариваются дядя и Малыш, работает двигатель (починили!), стучит и подскакивает машина. Я ощущаю, что сейчас солнце – даже сквозь закрытые веки.

Потом я открываю глаза. Дождь давно закончился. Светит солнце, полосы лежат на одеяле. Я сажусь. Грузовик мчится в горку, мимо пролетают поля, деревья и стоящие на обочине машины. Красный жигуленок. Все вокруг такое свежее и отмытое, ясное голубое небо с парой маленьких облачков. Мы едем домой.

Потом мы проезжаем Кунгур. Низкие деревянные дома, уютные, выкрашенные в голубой, оранжевый, салатовый цвета. Машин немного. Серая бетонная ограда городской "зоны", высоченная, на вышке стоит, облокотившись на ограждение, часовой с автоматом. Он смотрит на нас равнодушно. Мы едем вдоль забора, поворот налево и "урал" выходит на дорогу, ведущую через весь город к остановке "Пещера". Там, за рекой – горы. Мы их видим. Белые выступы известняка на зеленом фоне.

Потом мы подъезжаем к дому. Это трехэтажный дом из светлого кирпича. На торце вывески – синяя «Хлеб» и белая «Галантерея». Левее дома скопление железных гаражей, выкрашенных бордовой краской.

У входа в «Хлеб» стоит мой дед. Я не знаю, откуда он взялся, может быть, так и стоял здесь, ожидая машину. Но как же дождь? Дед почему-то суровый и натянутый, как корабельный швартов. Русые кудри, рубашка в синюю клетку, штаны от спецовки. Сильные руки. Фуражка из грубой синей ткани.

Он молча смотрит, как мы с дядей вылезаем из машины.

Деду тогда было лет пятьдесят пять. Сильный.

И вот мы идем с дядей к деду. Я хочу рассказать ему все, как было здорово, и как я устал и как хочу есть. А дядя идет какой-то тихий, словно чуть втягивая голову в плечи. Поэтому я ничего не говорю, а просто иду.

И вот мы подходим. Дед не смотрит на меня, а смотрит на дядю. Пристально. Потом делает шаг вперед и бросает что-то резкое и хлесткое, как удар плетью.

Я ничего не понимаю, а дядя сжимается и опускает голову.

- Куда ты его потащил?! - говорит дед. Потом опускает взгляд, кладет мне на плечо руку – крепкая ладонь, под ногти въелась чернота, на тыльной стороне ладони бледно-синяя татуировка – половинка солнца с лучами, на костяшках пальцев бледные буквы "Г О Ш А". Дед после войны служил в Австрии четыре года, танкист, командир танка. Сейчас он сварщик.

Дядя молчит. Дед тогда говорит:

- Пошли, Димулька. Там бабка для тебя пирогов напекла.

Мы уходим. На ходу я оборачиваюсь. Дядя поводит головой, словно у него занемела шея, потом поворачивается и идет мимо луж, в которых отражается небо, к машине. Это зеленый крытый "урал", у кабины стоит и курит Малыш. Тоненькая струйка дыма поднимается в небо. За машиной дорога, дальше – кованая ограда местного стадиона, насмерть заросшая крапивой, репейником и лопухами. Дальше дома из кирпича, беленые; высокие тополя, а над всем этим – горы с тонкой полоской леса на гребне. Кустистые облачка плывут в голубом небе. Пять часов дня. Лето. Урал.



(c) Шимун Врочек

В качестве иллюстрации: фото Раифа Абляшева (Кунгур)

=====

Мои истории о советском детстве

Показать полностью
-8

Поколение

На кухне хожу и рычу блюзовым вокалом:

- Нинка как картинка, с фраером гребет. Дай мне, керя, финку, я пойду вперед. А поинтересуюсь, а шо это за кент? Ноги пусть рисует, Нинка это ж мент... я знаю.

Дочь, задумчиво:

- Какая странная песня. Картинка гребет флаером... Что это?

Боже, мы теряем культуру.

Поколение Тонкий юмор, Музыка, Культура, Поколение, Шансон, Родители и дети

На фото: блюзовый певец, композитор, поэт и актер Том Уэйтс. А песня "Нинка как картинка", конечно, авторства Александра Розенбаума :)

8

Как закалялся опиум (18+)

Как закалялся опиум (18+) Фэнтези, Китай, Отзывы на книги, Жестокость, Опиум, Кунг-Фу, Магия, Длиннопост

"Опиумная война" Ребекки Куанг

Штамп на штампе — но некая освежающая жестокость в книге присутствует.

И старые фильмы кунг-фу где-то рядом. Тоже штамп, но приятный :-)

По сюжету – это "Как закалялась сталь", только героиня девчонка с кунг-фу и магией.

Вот эта безжалостность к себе ради высшей цели, китайцам и нам это близко.

Учитель героини Цзян — мастер-пьяница из старых фильмов с Джеки Чаном. Только вместо вина и рисовой водки закидывается опиумом.

Интересно перелицована популярная история Китая. Никан – китайцы, Муген — японцы. Спир — айны, скорее всего (Корея, по другой версии). Бодхидхарма в книге тоже упомянут и в отличие от остальных даже не переименован (почему, кстати?).

Очень подростковая вещь. Психология на примитивном уровне, один плюс один равно два, хотя там больше и не надо, в принципе.

Если бы не жесткач, можно было бы спокойно давать читать юным читателям Гарри Поттера.

При этом Гарри Поттер сложнее психологически. Это забавно.


* * *

Приятно, что героиня не Мэри Сью. Точнее, она, конечно, Мэри Сью, но удачно замаскирована (как Джен Эйр, например).

За каждый бонус она платит сполна. Это правильный подход, имхо.

Мир недобрый. Живет независимо от героини, а не вращается вокруг нее. Мир «Опиумной войны» жесток и равнодушен. Тут нет друзей Гарри Поттера, только те, кому на него плевать.

Хороший вариант. Хотя вот в ГП есть море деталей, которые влюбляют тебя в этот мир, там очарование просто, всякие эти живые фотографии, конфеты со случайным вкусом, разные клевые фишки…

А тут совершенно другой подход – я не знаю, сознательный или нет.

Мне мир Никана напомнил "Многорукого бога Далайна" Логинова..

Мир, который формализован, схематичен и жесток настолько, что нужно совершить невероятное, чтобы получить покой и волю.

И то герой Далайна провалился в этом.

Никан "Опиумной войны" не до такой степени жесток к героине, но примерно так же равнодушен.

* * *

Здесь есть такая мощная прямолинейная динамика первой Матрицы.

Когда автор не рассчитывает на вторую книгу, а пишет первую как единственную...

* * *

Вообще, в "Опиумной войне" есть настоящая энергия. Энергия ненависти.

Это я про бойню в Голин-Ниисе.

В Китае же был чудовищный геноцид.

И вот эту ненависть и боль транслирует Куанг.

На самом деле у китайцев наверняка остался вопрос. Почему Япония после всего, что натворила во время войны, так и осталась существовать на свете?

Интересное сочетание. Принадлежность к народу Китая у Куанг и – американская, христианская жажда справедливости и воздаяния.

Возможно, нужна некоторая дистанция от Китая, чтобы написать такое.

Куанг молодец.

Интересно, что это не отрефлексировано, а именно напрямую транслируется, хотя и с отрешенным лицом (от этого и действует сильнее).

Одна книга: от Шаолиня — война — резня — через отчаяние.

При этом штампы никуда не делись. Другое дело, что транслируется совсем не то, что в обычном YA.

Думаю, в массовом сознании Шаолинь и Нанкинская резня никак не связываются. А тут прямой мостик перекинут — и от этого такой холодок по спине.

Очень сильный ход. Очень не надуманный, искренний.

От милых фильмов кунг-фу к дикой ненависти, когда никакое кунг-фу не спасет.

Вот это блестяще, создание такой связи — книга же прогремела на весь мир.

Интересно, что что-то похожее делал Сапковский в цикле Ведьмак. Только там волей-неволей прорывалось обаяние Нильфгаардской империи. Всякие Эмгыры вар Эмрейсы, Белое Пламя, пляшущее на могилах врагов, эльфы в черных мундирах с серебром…

В «Опиумной войне» есть сильный контекст, который штампы переворачивает.

* * *

Что не понравилось. Мне кажется, Куанг дает слишком простой ответ на вопрос, почему мугенцы делают это. В смысле, устраивают резню. «Это просто расчеловечивание противника», говорит Куанг.

Мне кажется, что она дает простой и — неверный ответ.

Просто расчеловечивание — это ерунда. Это не объясняет массовости убийств. Их чудовищности.

Боюсь, тут именно удовольствие.

Во время войны японцы убивали ради удовольствия.

И ели китайцев тоже поэтому (и американцев тоже, судя по хроникам).

Кстати, почему вот такие штуки должны страшнейшим образом наказываться в действующей армии, особенно находящейся на территории противника. Это разлагает армию в бешено короткие сроки. Солдаты превращаются в стаю кровавых обезьян.

Я не про моральную сторону, а именно про практическую.

Так что на стороне Мугена (Японии) тоже демоны, просто они не упоминаются напрямую. И любые реальные демоны и адские силы, выпущенные в ответ никанцами (китайцами), это адекватный ответ (на самом деле нет, имхо. Только моральная чистота может служить противником таким демонам, что и провозгласили в свое время Мао и его сторонники).

Когда Советская армия ударила по Квантунской армии — та уже разложилась изнутри. Конечно, военные навыки и эффект победителя тоже имеют значение (Советская армия была на тот момент лучшей в мире, с эндорфином победы в крови), но и — внутренние демоны уже дожирали японские войска. Они позволяли себе все — и гнили изнутри.

Я даже не представляю, какой отпечаток все, что совершили японские солдаты в Азии, должно наложить на следующие японские поколения.

На китайцев-то понятно. Там любви к японцам и в помине никакой нет.

Дочитал "Опиумную войну". Даже ядерные взрывы отыграны (и вполне органично).

Не думаю, что этой книге нужно продолжение.

Странно, после Опиумной войны другие книги кажутся мне неточными, приблизительными и водянистыми.

После книги Куанг — долгое время хочется чего-нибудь такого же простого, конкретного и яростного.

Показать полностью
12

Ритуал (рассказ)

Ритуал (рассказ) Авторский рассказ, Фантастика, Артбук, Война, СССР, Иные миры, Alex Andreev, Длиннопост

Еще один рассказ к Артбуку "Движение миров" художника Алексея Андреева.


Ритуал

Вдалеке, разбиваясь на отдельные фрагменты, как огромный военный оркестр, прогремел гром.

И затих с ядовитым шипением турецких тарелок. Остался только тяжелый низкий гул.

- Вадим Семеныч, кажется, самолет.

Он вырвал себя из тягостных мыслей, поднял голову и не сразу сообразил, о чем ему говорят.

- Гриша, что?..

- Летит, - ответил водитель. - Вроде бы бомбардировщик, не пойму. В грозу-то какие самолеты?

Генерал вздрогнул. Гул двигателя "Волги", прежде мощный, ровный, вдруг показался ему натянутым, нервным. Ненастоящим.

- И будто заячий хвостик внутри у меня дрожит, - сказал водитель, поежился. - Простите, Вадим Семеныч.

Генерал не слушал. Значит, это случилось раньше. И застало его не в тиши кабинета, не в специальной комнате в Кремле, а здесь — в дороге, среди новгородских полей, где ветер качает спелую пшеницу. Придется действовать.

- Гриша, останови.

Водитель едва заметно кивнул. С шорохом шин притормозил машину, но не стал съезжать на обочину.

Когда они остановились, стал явственней шум дождя за стеклами автомобиля. Стекло запотело, генерал протер его ладонью. За дождевой пеленой неторопливо и медленно качалась пшеница.

- Вадим Семеныч, - напомнил водитель.

- Да, - генерал очнулся, поднял голову. - Сейчас, Гриша.

С утра болела старая рана. Ныла. Тогда, под Берлином, осколком прилетело. Старые раны всегда ноют в дождливую погоду, подумал генерал. Только... Он помедлил. Это же была другая рука?

Осколок влетел в правую, безымянный палец до сих пор онемевший, ничего не чувствует. А тут — левая.

«Сердце?»

Генерал грузно сдвинулся к левому окну. Мягко заскрипела кожа сиденья. Генерал поморщился. Новая машина не нравилась ему, не нравилось, что в ней пахнет чем-то нежилым, запахом необжитого дома.

Ноющая боль за грудиной стала сильнее. В груди словно мокрая вата.

Он посмотрел вперед сквозь стекло. Да, это оно.

Он повернул ручку, открыл дверь. Шум дождя ворвался в машину с запахом сырости и перестуком капель.

Генерал высунул ногу, поставил на дорогу. И вылез прямо под дождь, не дожидаясь, пока водитель обежит машину с зонтиком.

- Вадим Семеныч, ну что же вы..! – укорил тот.

- Ничего, Гриша. Ничего. Не торопись.

Он вышел на середину дороги. Встал на разделительную линию.

Повернулся.

Вот она, эта тень. Приближается. Ее уже видно сквозь серую пелену облаков.

Генерал поднял руки, вспоминая заученные слова.

На языке стало кисло и мерзко.

"Не для того я брал Берлин", подумал он вдруг.

Водителя с зонтом все не было. Генерал помедлил и опустился на колени, брюки сразу промокли. Он воздел руки, как молящийся. Да, теперь мы молимся другим богам.

Это приближалось. Он видел в небе два огромных светящихся "глаза".

Он начал бормотать слова. И тут на него опустилась тень. И дождь перестал барабанить по фуражке.

Генерал повернул голову. Над его головой держал зонт водитель Гриша. Что он так запоздал? - раздраженно подумал генерал. Что он там искал в своей машине? Но отмахнулся. Сейчас было не до этого.

- Простите, Вадим Семеныч… - начал водитель.

- Не сейчас, - отрезал генерал.

Он сосредоточился, поймал мысленную линию — к ним, к новым... хозяевам. Она была черной и жирной, как пролитая нефть. Его замутило. Мокрая вата в груди налилась свинцом.

Хозяева, подумал он с горечью.

Роковой 48-й год, когда мы еще на что-то надеялись. И следом страшный 49-ый, когда рушилось и валилось уже все.

Экономика Советского Союза не выдержала второй войны и рухнула. Американцы в этот раз помочь не могли, да и не хотели — у них были свои проблемы, и не сказать, чтобы они здорово справлялись. Война воистину стала мировой проблемой.

И в какой-то момент уцелевшим пришлось пойти на переговоры. Заговор командующих привел к смене власти в Кремле.

Вдруг тень над головой исчезла. Капли с силой забарабанили по голове и лицу. Генерал повернул голову. Водитель отбросил зонтик – тот черной птицей метался, неровно подскакивая, над дорогой. Вспорхнул и улетел в мокрую пшеницу. Генерал снова вспомнил тот запах весенних полей. Как тогда, в 45-м, перед наступлением… Тогда казалось, что это последний бой.

Водитель смотрел на него. В руке пистолет — ТТ, именной. Прежде чем стать личным водителем генерала, Гриша служил в армейской разведке. Проверенный и надежный солдат. Сын старого боевого друга. И вот на тебе.

- Гриша, ты с ума сошел? – спросил генерал спокойно.

- Это вы, товарищ генерал, сдались, - водитель взвел курок. - А мы — нет.

- Вы, это кто?

- Люди.

Генерал устало прикрыл глаза. Затем открыл. Гул нарастал. Он уже видел, как впереди, в тумане проявляются два светящихся огромных глаза. Хозяева шли проверить своего раба...

- Хорошо, Гриша, - сказал он спокойно. - Только дай мне подняться. Не хочу умереть на коленях.

- Ладно, - водитель сделал шаг назад, но пистолет не убрал.

Генерал поднялся на ноги. Выпрямился.

Ему вдруг стало легко и свободно. «Хрен вам, а не рабы», подумал он.

- По схеме партизанских отрядов? – спросил он у водителя. - Как против фрицев?

Гриша помедлил и кивнул.

- Старая надежная схема, - сказал генерал. – Это хорошо.

Он выпрямился, поправил фуражку. Боль отдалась в руку. В груди беззвучно лопнуло, перед глазами поплыли черные круги. Он понял, что еще миг – и упадет.

- Стреляй, Гриша.


(с) Шимун Врочек

Арт (с) Алексей Андреев

=====

Еще рассказы из Артбука "Движение миров" на Пикабу:

"Вторая волна" (Врочек)

"Отпусти меня" (Сергей Лукьяненко).

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!