vrochek

vrochek

пикабушник
Шимун Врочек, писатель. Автор романов "Питер" из серии Метро 2033, "Рим" из серии Этногенез, проекта "Кетополис", романа "Золотая пуля".
пол: мужской
поставил 279 плюсов и 0 минусов
отредактировал 3 поста
проголосовал за 3 редактирования
31К рейтинг 308 подписчиков 612 комментариев 102 поста 50 в "горячем"
470

Рядовой

Овчинников Никита Петрович.

Родился в 1905 году на Урале, в деревне Сухая Речка. Мой прадед по отцовской линии.

Я бы очень хотел написать, что мой прадед был добровольцем, одним из первых подавшим заявление в Первый Уральский Добровольческий танковый корпус, прозванный немцами "Дивизией черных ножей" за клинки с черными рукоятками и бесстрашие. Как прошел с боями до Берлина. Как стал гвардейцем, получил из рук маршала Жукова "Орден славы" и как на броню его Т-34 женщины освобожденной Европы бросали букеты цветов... Как закончил войну майором или полковником. Как вернулся домой, красавец, увешанный медалями, и прабабушка кинулась ему на грудь, рыдая от счастья.

Я бы хотел.

Но правда такова, что мой прадед был призван в армию в первые дни войны.

И погиб примерно через месяц или полтора, в конце сентября, начале октября 1941 года.

Рядовым.

Умер от ран, написано в похоронке.

Похоронен в братской могиле в деревне Моисеевичи Валдайского района Новгородской области.

Точная дата смерти неизвестна. Мой прадед один из нескольких солдат и сержантов в этой могиле, у которых дата смерти не установлена. Похоже, в деревне был полевой госпиталь, потому что у всех в этом списке стоит причина смерти "умер от ран".

Именно поэтому я думаю, что это был сентябрь-октябрь 1941. Первые даты смертей — у тех, у кого дата стоит — приходятся на конец сентября. И как раз к концу сентября фронт откатился к этому рубежу.

Полная неразбериха первых месяцев войны привела к тому, что некоторые смерти не были толком зафиксированы.

У меня нет ни одной фотографии прадеда.

Я даже не видел ни одной его фотографии.


34 армия на этом рубеже стояла полтора года, до начала 1943 года. Сначала была Демянская оборонительная операция, затем Демянская наступательная... Но в общем и целом до начала 1943 года фронт топтался здесь примерно на одном месте.

Еще до войны дед сказал детям: война скоро будет. Меня сразу заберут в армию. Надо ехать в деревню, там вам будет легче пережить войну.

Был 1940. И они поехали из Кунгура, где прадед заведовал конюшней, в деревню Полетаево.

Бабушка рассказывала: в деревне дети бегали и кричали "богачи едут"! Потому что две телеги с вещами и лошади везут.

Колхоз был тогда богатый, знатный. Потом его объединили с несколькими захудалыми колхозами и стал колхоз очень бедный. Но ничего, прадед оказался прав... Ели все, собирали зерна, выпавшие из колосьев, варили ботву, копали мерзлую картошку с убранных полей. Выжили.

Отец рассказывал мне, что прадед вел дневник. Каждый день мелким аккуратным почерком записывал в толстую тетрадь все, что произошло за день. У него была целая гора этих тетрадей.

Ни осталось ничего.

Ни клочка бумаги.

Дорого бы я дал, чтобы прочитать одну из этих тетрадей.


Уверен — прадед до последней минуты был достойным человеком. Дед Никита.


P.S. Фото очень известное. "Солдат" Эммануила Евзерихина. Конечно, здесь запечатлен не мой прадед. Но примерно так я представляю деда Никиту.

Рядовой Реальная история из жизни, Великая Отечественная война, Прадед, Урал, Длиннопост
Показать полностью 1
34

ВУДУн

1


Был у меня автомат, но автомат я потерял. И пятый день тащился по джунглям, имея из оружия собственные руки, ноги и армейские ботинки сорок второго размера, со стальной пластиной в мыске и полуфунтом гвоздей в подошве. А ещё у меня был трофейный нож. И пробитая голова. И если голова ещё на что-то годилась, то нож уже не годился ни на что. Заржавленное лезвие норовило сломаться о любую ветку, а костяная рукоять - выскочить из ладони, словно мокрое мыло. В общем, самоубийство я решил отложить до тех пор, пока не обзаведусь чем-нибудь поприличней.


По крайней мере, без дурацких надписей на клинке.


2


Я старика издали приметил. Худущий, жилистый, сидит на своей поляне, черный, как крем для ботинок, и палочкой в котелке помешивает. А из котелка – мясом вареным пахнет. У меня чуть желудок наружу не выскочил, кишки в трубочку свернулись. Живот заурчал почище тигра в джунглях. Странно, что старик не заметил.


Я на поляну шагнул, руки перед собой выставил. Безоружный, мол.


- Здорово, дед!


Старик посмотрел на меня – мне жутко стало. Один глаз у старика черный, а другой – белый, слепой. Но не это самое страшное. Старик белым глазом на меня уставился.


Я страх переборол и говорю:


- Найдется чего пожрать солдату удачи? – у меня, когда поджилки трясутся, наглость появляется.


Старик пролопотал что-то по-своему.


- Я говорю: пожрать не найдется?!


Тут старик вскочил, как молодой, палочку из котелка вытащил и на меня бросился...


- Не понял, - сказал я уже на земле. Что-то с голодухи совсем ослабел. Встал, смотрю – старикан опять меня бить собирается. Уже разбег взял.


Хрясь! Больно!


Тут я разозлился и нож вынул. Последнее дело на такую древность с ножом кидаться, но ведь зашибет, проклятый. И как звать, не спросит.


- Меня, - говорю, – Джонни зовут.


Старик как солнце на ржавом клинке увидел, сразу в лице переменился. И по-английски заговорил:


- Брось нож! Брось нож!


- Ага. Щас, - говорю. Что, старикан, моя очередь глумится? - Конечно, брошу – только кусочек откромсаю. Ма-а-ахонький!


Тут до старика дошло. Понял, какой сувенир мне на память требуется. Старикан подхватился и – место заветное ладошками прикрыл.


Правду говорят, - думаю, - седина в бороду, а бес в ребро. Есть полосатенькому за что бояться, есть. Это ж надо! А по виду ему на том свете уже лет семь прогулы ставят... Если не все десять.


- Может, договоримся? – предложил старик дипломатично.


3


Договорились, конечно. Умным-то людям чего не договориться.


- Ты совсем дурак?! – опять старик на меня орет. - Ты бокора убил, бокора нож взял, меня ножом бокора убить хотел!


- Так не убил же...


- Потому и не убил, барабанная твоя башка, что нож бокора проклят!


- Кем?


- Бокором!!


- А зачем бокору свой нож проклинать? Он, что, на почве колдовства крышей поехал?


Вообще-то, я не знал, что тот парень – бокор. Это у черных так колдуны называются. Мы однажды через деревню шли. Впереди Картер, ирландец, который своей жены боится, дальше четверо ребят, я – замыкающим. Жарко до невозможности. Ак-47 нагрелся, уже голый живот обжигает.


Один из ребят девчонку увидал. Обрадовался. Иди, говорит, сюда, я тебя вот чего дам.


И зеркальце ей показывает.


Она подошла, этот дурак схватил ее в охапку и давай тискать. Та орет, конечно. Картер повернулся, кричит:

- Отпусти, ее, идиот, быстро!


Не успели.


Черные закричали, заулюкали и давай из окон на нас выпрыгивать. Копья, палки, все такое.


Мы постреляли аккуратно, чтоб никого не задеть – черные вроде угомонились. Они автоматов боятся.


Только мы рано расслабились.


В парня, что девчонку ихнюю тискал, камень прилетел. И точно по уху. Парень рухнул, как подкошенный.


Мы стоим, дураки-дураками. Чего делать-то? Откуда бросили, кто бросил – поди сыщи. Дали очередь в воздух, парня под руки подхватили и – бегом. Я самый последний, прикрываю.


Почти всю деревню прошли. Все, думаю, пронесло. Ага, как же! Накаркал.


За околицей еще одна хижина оказалась. Мы ее прошли было, да только из кустов кто-то как выскочит! Потом оказалось, птица, но уже поздно было. Наши чуть в штаны не наделали.


У меня нервы и так на пределе. Я развернулся и по кустам очередь дал.


Сначала тишина. Потом стон.


Пожилой негр из кустов вышел и под ноги мне свалился. Мне нехорошо сделалось. Ни за что, ни про что человека пристрелил. Ладно бы он с автоматом был – тогда понятно.


Негр лопочет что-то. Ко мне руки тянет. Я фляжку с пояса снял, наклонился. Не пьет.


А негр мне нож в руки сует. Меня сначала дрожь пробила, вот думаю, хотел бы заколоть – заколол бы. Растяпа ты, Джонни. А негр все лопочет. Я нож держу и вроде как его понимаю.


Вроде: возьми, святое это, подарок.


- Это проклятие, - говорит старик.


Вот блин, обрадовал. Тот негр мне еще пару раз во сне являлся. Звал, лопотал по-своему, руками размахивал. Пугал до чертиков, короче.


- Проклятие, делающее владельца ножа... - и так далее в течение часа.


Одним словом, хитрое проклятие оказалось.


Меня после еды так разморило, что я стариковские объяснения мимо ушей пропустил. Ем деда глазами, а на самом деле сплю. Тут, главное, проснуться, когда начальство до сути дойдет...


- Я, - говорит старикан, - тебя в ученики беру.


Вот, дошел. Чего?!


- Будешь мне служить, чесать спину, сушить травы, убирать хижину, готовить еду, работать на меня всю жизнь, а потом, когда буду умирать, я передам тебе свою душу в наследство.


Ну нафиг такое счастье, говорю. Задарма работать. У вас хоть профсоюзы есть? Нет, не хочу.


- Иначе, - говорит старик и белым глазом на меня смотрит. – Я тебя в котле сварю и съем.


Короче, договорились. Как умным людям и положено.


4


- Это кто такие? – спрашиваю.


Старик на меня недобро посмотрел. Ну, думаю, опять бить будет. Я голову на всякий случай поглубже втянул, воротник поднял и жду. Только попробуй, старая ты черепаха. Завел себе моду ученика обижать.


Вообще, старик мой с утра не в настроении. Не с той ноги встал. Даже поесть толком не дал – погнал на берег, залив изучать.


В это время катер развернулся, взревел, выкатился на песок и остановился. Из катера вылазит толстый негр в белой шляпе и белом костюме, а двое худых его под руки поддерживают. Видно, важный мужик, к нему из-под пальм еще несколько негров выбежало – все с калашами и в камуфляже. Кланяются.


Толстый лениво так кивает. Пальцы у негра в перстнях, а в руках палочка, вроде как у моего старика – только подлиннее.


- Это кто?


- Это, - говорит старик, – враг мой. Леонидас Грациус.


- Бокор?


- Молчи, барабанная башка! – нервный все же мне учитель попался. - Бокор – светлый! А у Грациуса сам барон Суббота в друзьях ходит.


Старичок вроде не из робких, а про этого Субботу, как про дьявола говорит. Хотя был у нас в команде ирландец, который своей жены больше черта боялся. А в бою ничего, храбрец.


- Ну, - говорю. – Ты, дед, так бы сразу и сказал, что Суббота. Я же не дурак, все понимаю. Мафия?


Старик сплюнул и назад пополз. А я еще посмотреть остался.


Леонидас начал худым в камуфляже речь толкать. Я не слышу ни черта, но зрелище любопытное.


Оказалось, толстый, как рот откроет, может маяком работать. Поймал солнце на зуб и давай катать. Отблеск на той стороне океана видно. В пасти у негра столько золота оказалось – я даже пожалел, что не могу оказаться в радиусе прямого удара прикладом. Уж я бы от всей души...


Тут мне в спину что-то твердое уперлось.


- Турамб! – говорят. «Руки вверх!», в переводе. У меня, стоит меня испугать, сразу знание языков прорезается.


5


Здоровенная змея упала сверху. Плюхнулась в воду и ушла на дно.


- Мартух фухта! – говорит старик. Если лингвистические способности меня еще не покинули, это означает «дети жабы».


Слышится смех. Я пытаюсь отойти подальше, но яма маленькая и залита водой по пояс. Никуда особо не денешься. К тому же змея под водой видит нас – а мы ее нет.


Смешная шутка. Надеюсь, змея не голодна?


Вообще, Леонидас любит пошутить. Я с ним знаком не очень долго, в отличие от старика – но насчет чувства юмора усвоил.


Поэтому я прячусь за учителя.


- Дед, - говорю, – да она тебе на один зуб. Я же твой аппетит знаю.


Старик недобро смотрит на меня. Черным глазом – значит, еще не сильно разозлился. Интересно, когда худые негры его вязали, обещал дед сварить их в котле и съесть?


- Твоя обязанность – защищать учителя!


Честно говоря, я особо не напрашивался.


- Дед, если у тебя есть лишний автомат – то пожалуйста!


- Ты совсем ду... – старик замолкает. Это на него так не похоже, что я заглядываю через плечо.


Змея выставила из воды голову. И смотрит на нас с дедом, как на шведский стол. Наверное, решила, что проголодалась.


- Дед, ты это – спасай престиж! - у меня, когда я напуган, прорезается красноречие. Сроду таких слов не знал, а тут вспоминаю. - Не годится, чтобы учителя съели на глазах его ученика. Представляешь, как это травмирует мою психику?


- Отвернись, - говорит старикан. В этом он весь. Какая-то нечеловеческая логика.


Змея угрожающе шипит. Раздвоенный язык появляется и исчезает.


Хорошо, думаю я, что в яме воды по пояс. Не придется оправдывать мокрые штаны. Кстати... Я нащупываю за поясом знакомую резную рукоять. Нож бокора!


- Слушай, дед, - начинаю я, и тут змея прыгает...


6


Леонидас Грациус улыбается, отчего, наверное, все корабли в радиусе пятидесяти миль сбиваются с курса.


- Что будешь пить, Джонни?


Знаю, что Леонидас – сволочь, каких мало, но устоять не могу. Мало кто умеет так обаятельно улыбаться половиной американского золотого запаса.


- Джин с тоником.


В руке у меня бокал, в котором плавают куски льда. Вот это, я понимаю, жизнь.


У моих ног свернулась змея. На огромной треугольной голове зияет колотая рана. Змея почти как живая.


- Я предлагаю тебе стать моим учеником.


Я думаю.


- У меня уже есть учитель.


- Гукас? Этот зануда? Правда?! – Леонидас начинает смеяться. Делает он это долго и с удовольствием. Голос напоминает Луи Амстронга. Солнце играет на золоте.


Змея у моих ног поднимает голову и шипит. Теперь она зомби и должна меня охранять. Нож, проклятый бокором, оказался не так уж прост.


- Что он тебе предложил, Джонни? – говорит Леонидас, отсмеявшись.


- Котел, если я не соглашусь. Он пообещал меня съесть.


Леонидас опять начинает смеяться.


По краям веранды стоят худые негры с ак-47. Негры тоже смеются.


- В твоих руках, Джонни, оказалась великая вещь. К сожалению, - Леонидас ослепляет меня улыбкой, - ты и нож неразрывно связаны. Такова сила проклятия. Я предлагаю тебе стать моим учеником. Ты постигнешь все секреты черной магии, получишь...


- Я согласен, - говорю.


- Что? – моя капитуляция застает Леонидаса врасплох.


Я подхожу к краю веранды и смотрю на море. На волнах качается красный катер. Все это может стать моим.


- Отпусти старика, - говорю я.


Леонидас перестает улыбаться.


- Ни мне, ни тебе не будет тогда покоя. Гукас слаб, но мстителен.


Толстяк говорит:


- Лучше ему умереть.


Я смотрю на Леонидаса. Затем поворачиваюсь и снова вижу красный катер. Моим. Станет моим...


Я делаю шаг, выдергиваю из рук ошалевшего негра автомат и размахиваюсь. Бум!


Леонидас зря подошел ко мне на расстояние прямого удара.


- Фас! – говорю я змее. Она шипит. Негры в камуфляже пятятся, кричат, стреляют... потом бегут. Змея догоняет их и сбивает с ног.


7


Я подхожу к яме и смотрю вниз. Ничего не видать. Кидаю туда камешек. Плеск.


Оттуда раздается: «Мартух фухта!»


- Привет, дед, - говорю я.


- Джонни?! – неверящий голос. Через мгновение он звучит уже по-обычному сварливо. – Кидай веревку!


- Ну, - говорю. - Не так быстро. Я бы хотел сперва обсудить условия моего ученичества. Во-первых: чесать тебе спину я больше не буду. Во-вторых: готовим теперь по очереди. В-третьих...


- Проклятый дурак! – доносится из ямы. – Я сварю тебя в котле!


- А я могу уйти и оставить тебя здесь, упрямый старикан. Ну, как, обсудим мои предложения?


Почему умным людям не договориться?


Договорились.

Показать полностью
58

Комик

Комик (от нем. Komiker, Komikus, в свою очередь от лат. cōmicus) — амплуа, а также актёр, исполняющий комические роли.

Комик Реальная история из жизни, ГИТИС, Театр, Учеба, Александр Пороховщиков, Длиннопост

Режиссерский курс Щуки. Статическая мизансцена. Игорь придумал отличный этюд -- солдаты-срочники в музее. Зал музея. Справа -- обнаженный бюст античной богини, слева на скамеечке отдыхает прекрасная живая дева -- длинноногая, в миниюбке, в блузочке, в чулках в сеточку. Это наша одногруппница секси Надя. Перед бюстом богини замер "прапорщик", за ним выстроилась череда срочников. Головы срочников повернуты отнюдь не к мраморной богине. И только бедный прапорщик смотрит в мрамор. Этюд назывался "Экспонат" (это было задолго до Шнура).

Я был срочником, стоящим последним. И если первые в шеренге только повернули головы, то я почти целиком развернулся к живой богине. И пялюсь на нее во все глаза. Впитываю красоту.

Для срочников нужна форма. Игорь взял в костюмерной старые советские гимнастерки, штаны, ремни, пилотки. Прапора одели, как положено прапору, фуражка, брюки с лампасами, даже ботинки нашли. А вот с сапогами -- засада.

Сапог на всех не хватило. Игорь обегал всю Щуку, но нашел еще пару сапог. Занял у курса Иванова, кажется. Только сапоги оказались бракованные. Внутри подошвы выгнуло как от пожара, ступни целиком не засунешь. Ходить в таких сапогах невозможно. Что делать? Я посмотрел на осунувшееся лицо Игоря и говорю: ладно, давай их мне. Я на носочках постою. Десять минут? Подумаешь, задача.

Генеральный прогон перед показом. Принимает ВВ, куратор курса.

И вот -- смена мизансцены, мы расставили выгородку, разбежались по местам. Я вынес сапоги в руках на сцену, поставил и сунул туда ноги. Стою на пальцах. Забавно, я так даже выше ростом кажусь. Я приосанился.

ВВ оглядел мизансцену, улыбнулся. Вроде доволен. Потом ко мне:

- Овчинников, что ты стоишь, как герой-любовник?!

- Ээ...

- Добавь смущения. Смущайся! Еще!

Я добавил. Зрители-режиссеры засмеялись.

- Вот! - одобрил ВВ. - Теперь хорошо. Зафиксируй.

Так я понял, что от меня ждут точно не героя-любовника.


* * *

Задолго до этого.

Военные сборы. Отдельная трубопроводная бригада под Нижним Новгородом.

Репетируем присягу.

Я беру автомат наизготовку, встаю по стойке смирно. Подбородок задран, лицо торжественное.

- Курсант Овчинников, для принятия воинской присяги, ко мне! - командует замком взвода.

- Есть!

Иду, печатая шаг.

Слышу странный звук. Смотрю -- это замком взвода мучительно сдерживает смех. Его сгибает. Но меня не собьешь. Я репетирую присягу.

- Тарищ заместитель командира взвода, курсант Овчинников для принятия присяги прибыл! - чеканю я.

- Торжественно присягаю...

Замок опять сгибается. Красный.

- Блин, ты замучил, - говорю я шепотом. - Издеваешься?

- Овчинников! - говорит он. - Слушай, хватит. Я не могу, когда ты с таким лицом идешь.

Я потом посмотрел в зеркало, когда брился. А что не так? Лицо как лицо.

Красивое даже.

Можно героев-любовников играть. Точно.


* * *

- Думаете, я всегда играл героев? - говорит Порох. Он суров и мощен, как литая старинная мортира. Боксерская челюсть в седой щетине, лысина отливает патиной. - Э, нет. Это в кино вы привыкли, что я герой. А в театр Сатиры меня когда-то приняли как комика.

Александр Шалвович Пороховщиков, наш мастер. Порох.

Когда я его увидел в Гитисе на поступлении, я подумал: "Это же тот актер, из "Свой среди чужих"!" Оказывается, он ниже ростом.

А теперь я учусь у него на актерском курсе.

- Завтра будет пересдача сценречи, - объявила преподавательница. - Тебя, Овчинников, это особенно касается. Что у тебя с упражнениями? Всем знать теорию и практику. Дома перед зеркалом потренируйтесь. Овчинников! Ты понял?

- Понял, - я вздохнул. Из всех предметов мне труднее всего давались сценречь и танец. Особенно с танцем беда. Временами я чувствовал себя как сороконожка, которую спросили, с какой ноги она обычно начинает движение. Вот как можно одновременно быть почти Траволтой на танцполе -- и таким бревном в учебном классе? Однажды в клубе "Кабана" негр-кубинец, подвижный как ртуть, пожал мне руку, признавая свое поражение. Я сделал его в латине, а на уроке не могу повторить три движения, не запутавшись в ногах. Чертовы шаги!

С речью лучше, но далеко до совершенства. Остальных на пересдачу оставили с акцентами и южным выговором, а нас с Пашкой -- за лень и глупость.

Порох вошел в зал -- седой, мощный -- вместе с вокалисткой и сел в первом ряду. Его темные глаза смотрели на нас отрешенно и задумчиво.

Пересдача началась. Нас было четверо. Две девчонки, Пашка и я.

- Кто начнет? - спросила педагог по сценречи.

- Давайте я.

Я сделал шаг вперед. Рассказал теорию и принялся за практику.

Упражнение называется "Колокол". Оно в принципе простое -- встаешь, ноги чуть шире плеч, руки прижаты вдоль тела. Нужно качаться с ноги на ногу, изображая язык колокола и произносить при этом "БОМММ-БОМММ", начиная с низких нот и до самых верхних. Главное, чтобы звук шел из груди, а потом из головы. Это упражнение развивает резонаторы.

Я это упражнение делал дома, прекрасно знал. Даже перед зеркалом репетировал. Так что в себе я был уверен. Как настоящий адепт системы Станиславского, даже в учебное упражнение я вложил внутренний монолог и киноленту видений. Я представлял, что я не просто колокол, а колокол из фильма Тарковского "Андрей Рублев", который отливают в последней новелле, и что я духовное воплощение шута, которому вырвали в начале фильма язык за правду, а теперь меня отлили в бронзе и дали мне новый медный язык, и я звоню над всем миром, над этой юной возрождающейся Русью, которая скоро сбросит рабское монгольское иго, и я смотрю на всех с высоты полета воздушного шара, подо мной проплывают поля и реки, и рыбаки в лодках, и табун лошадей, и я звоню. И звон мой чист и ярок. И разносится далеко.

- Начали, - сказала педагог по сцен.речи.

И я начал.

- БОМММ, БОМММ, - очень низко.

- БОМММ, БОМММ, - чуть выше.

Я делаю -- и чувствую, что вокруг меня что-то происходит.

Смех. Затем -- грохот горного обвала.

Порох стал багровый, как помидор. Никогда его таким не видел. И хохотал. По лицу катились слезы.

Что-то не так? - подумал я. И удвоил усилия.

Порох рубанул ладонью воздух, задыхаясь.

- Ты! - крикнул он своим мощным хриплым голосом. - Комик!!

И продолжил смеяться. Рядом с ним плакала от смеха преподавательница вокала, а педагог по сцен.речи -- стояла с красным лицом, она честно пыталась сдержаться.

- Овчинников, спасибо, - сказала она наконец сдавленно. - Все.

На этом экзамен благополучно завершился. Всем поставили "зачет" и отпустили.

После ко мне подошла Тамара и говорит со своим характерным гортанным акцентом:

- Спасибо, что рассмешил Пороха.

Я рассеянно кивнул.

А я стою и не могу понять. Как я это сделал?

Я же герой. Не комик.


============

отсюда

(с) Шимун Врочек

В качестве иллюстрации: Александр Пороховщиков (Клавдий), Алла Демидова (Гертруда) и Владимир Высоцкий (Гамлет) в спектакле Юрия Любимова «Гамлет», Театр на Таганке.

Показать полностью
772

Про любоффь

Дед Гоша рассказывал, как его приезжали снимать с телевидения. Как раз на Золотую свадьбу. В общем-то, снимали их обоих -- и деда и бабушку, но бабушка перед камерами превращается в Хозяйку Медной горы -- замирает, как малахитовая. А вот дед нет. Дед органичный и прекрасно себя чувствует. Правда, на вопросы отвечает только на те, на которые хочет. К тому же он глуховат, так что не факт, что он точно услышал, о чем журналисты его спросили. Но это не важно.

Дед рассказывает: они меня спрашивают, как вам удалось сохранить такую крепкую семью? Сколько лет прошло. А я говорю: жену свою надо любить крепко. И все.

Смеется.

- Любить надо и все. Ясно тебе?

Я говорю: ясно.

- Я бабушку твою встретил -- у нее тогда волосы были белые-белые. Красивая девка, - говорит дед. - Косы -- толстущие, длинные.

И заканчивает победно:

- Вот за косы я ее и полюбил!


===

На фото:

Третий слева, в шикарных носках -- дед. Крайняя справа, в косынке -- бабушка.

Деда уже нет, а бабушке недавно исполнилось 84 года.

Про любоффь Реальная история из жизни, Бабушки и дедушки, Любовь
21

Голубая краска

Голубая краска Реальная история из жизни, Север, Печаль, Длиннопост, Кладбище

Голова обвязана, кровь на рукаве


след кровавый стелется по сырой траве


эээээ, э-э, по сырой траве


Чьи вы, хлопцы, будете,


кто вас в бой ведет?


Кто под красным знаменем


раненый идет?


Дед в ощущениях был белый, седой и надежный.


С сильным насмешливым голосом.


И чем хуже шли дела, тем бодрее звучал голос деда.


Алексей поморщился, перевернулся на бок. Чертово одеяло опять сползло, холод забрался и жег кожу на плече. Как ледяным языком облизывал. Котяра инеистый. Сволочь.


Хорошо бы сейчас взять трубку и позвонить.


Дед бы сказал "Здорово, внук!" и еще одну заготовленную фразу. Разговор у него был отрепетирован до пауз и интонаций. Не сразу можно было сообразить, что собеседник ни черта не слышит, кроме звука твоего голоса, и отвечает себе сам. Но в первую секунду это звучало убедительно.


Когда-то дед был молод, силен, крепок и уверен в себе. Красавец, русоволосый, типажа Крючкова из "Трактористов". Даже голос и интонации похожи. У Алексея до сих пор сохранилась где-то фотокарточка, где дед, молодой и красивый, как советская кинозвезда, снят у полкового знамени. Гимнастерка, ППШ в руках, пилотка и все при нем. Девки, наверное, по деду сохли вагонами. Штабелями. Лесосплавами.


С глухотой и телесной слабостью пришла к деду неуверенность.


Неуверенность привела в некогда каменный бастион — старость, от которой крепкий и сильный дед отбивался раньше кулаками. Он вообще в обиду себя не давал.


А тут был — чужой город, чужая квартира, хотя и купленная сыновьями специально для деда с бабкой. Чтобы были поближе к внукам. Хотели как лучше. И никакого выматываюшего силы огорода...


Заботливые дети и внуки не понимали одного. Выматывающая работа и резкий ветер в лицо позволяли деду держать марку. А теперь все стало ненужным. Весь его форс. И грудь колесом. И начищенные до блеска сапоги. И наградная фотокарточка у полкового знамени. Не с чем сражаться. Не за что. Не надо.


Ты становишься ненужным.


Так приходит старость.


Тебя больше не слушают. Никто не слушает. Словно ты пустое место. Малый ребенок.


Бабка обижалась сначала... да и потом обижалась. "Рюмочку деду-то налей", говорила она высоковатым, просяще-требовательным голосом. А потом пыталась рассказывать о войне, о голоде, о работе с утра до вечера, об отце, пришедшем с фронта в сорок третьем — с ногами, издырявленными мелкими осколками снаряда в решето, о том, как ему, инвалиду, после войны не давали пенсию по ранению, потому что не было бумажки, что он ранен. Как он пошел за ней, этой бумажкой — почему-то ночью, и пропал. Искали все. Нашли его через три дня какие-то прохожие — замерзшего на холме, недалеко от деревни. Поскользнулся и упал. И встань не смог. Бабка рассказывала и плакала. Ее не слушали. Иногда, ради вежливости кивали. А потом и кивать перестали. Зубоскалили.


Она уже не умела дать отпор. Раньше перепалки с невесткой, женой среднего сына — острой на язык бабой, которая легко отбривала самого отпетого мужика — переходили в обиды, но жар от сражения все обиды стирал рано или поздно. А сейчас обиды накапливались. Множились.


Игра в одни ворота.


Трудно быть стариком.


А они, молодые, этого не понимали. Да и не хотели понимать. У них были свои заботы. Важные и повседневные, их нужно было решать.


А стариков можно было послушать и позже. Как-нибудь в другой раз. Но не сейчас, желательно. И — не завтра.


Потом.


Дед давно перестал пытаться. Он и не пробовал. Он был гордый. Теперь он тарабанил свою бодрую заготовку, смеялся на всякий случай и все, отдавал трубку бабке, которая еще не смирилась.


Старость делает нас неслышными. Выключает звук.


А потом тебе даже не говорят, когда умирает твой сын. Чего-то ждут.


Словно еще день неизвестности воскресит его.


Впрочем, так оно и было. Для деда Юрка был живой еще целых два дня.


Чего уж обижаться. Грех. Могли вообще не сказать.


И от этого "могли не сказать" внутри все скручивает, как в узел.


Кладбище здесь было новым. Отвели место, когда заполнилось на старом кладбище. Могилок всего ничего. Ровная песчаная земля. На Урале кладбище было старое, огромное, от земли, травы и аккуратно выкрашенных оградок шло ощущение умиротворения и покоя. Здесь, на севере, кладбище было маленькое и непутевое.


Как и Юрка, младший сын.


Нервное. Без густой и прозрачной тишины покоя, деловитой жизни, привычной там, на древнем и красивом уральском склоне.


Здесь кладбище было коротким отрезком в песке, дорогой к концу.


Ветер дул и теребил редкие кустики зелени и пожухлые цветы в вазах.


И дед вдруг понял, что это все.


Сорок дней прошло со смерти младшенького. Бабку тогда отхаживали, успокаивали, но бабам проще. Бабы могу рыдать и плакать...


Дед же молчал и внутри него умирал, бился, корчился чудовищный вой.


Словно еще живой Юрка умирал там, в этой пустоте, сейчас. И кричал от боли. И ему было не помочь.


Тоска. Он встал тогда и пошел. В сердце гнулась и торчала длиннющая, с полнеба, стальная игла.


Юрка, непутевый. Юрка.


Младшенький. Любимый.


Вызвали скорую. Сделали укол от сердца. Живи, дед. Как?! Живи, как хочешь.


И теперь это кладбище. Свежепокрашенная железная оградка, застывшие наплывы голубой краски. Земляной холмик. Не уральская земля, коричневая. Не сладкая. Не родная. Стакан с водкой. Черный хлеб. Памятник, выкрашенный голубой краской.


И фотография в овальной рамке.


Юрка на ней был какой-то другой. Не ту выбрали, подумал дед. Непохожий на себя он здесь был. Словно человек на фотке знал, что уже умер.


Дед повернул голову к старшему внуку — молодому, красивому.


"Вот, Лешка, пришел я к сыну, а он смотрит на меня и не встает", — сказал он внуку. Без всякого надрыва, просто. Алексей передернулся. Эх, дед. Ну что ты...


И дед замолчал.


Раньше ты выбирал ему машинку — вот эту, синюю! И чтоб большие колесики.


А сегодня выбираешь ему гроб.


Юрка. Эх, Юрка.


Мы сыны батрацкие, мы за новый мир


Шорс идет по знаменем


красный командир


В голоде и в холоде


жизнь его прошла


но недаром пролита


кровь его была


эээээ, э-э, кровь его была

Показать полностью
0

Old Times (Толкин-рэп)

Old Times (Толкин-рэп) Стихи, Властелин колец, Постмодернизм, Длиннопост

Когда мы верили, что виновато только кольцо,


Когда мы знали, что зло можно победить


Нужно только дойти, дожать, вцепиться зубами и доползти


Нужно откусить себе палец и посмотреть, как летит.



Все было просто. Старые закончились времена,


Кольца больше нет и незачем больше идти,


Но я все жду, замирая душой, и жду,


И кажется мне: кольцо все летит и летит.



Над Ородруином струится новый рассвет,


Над раскаленной лавой собрался новый туман.


Око закрылось. Навечно, по сводкам гондорских газет.


А также в номере: Гавани!! и океан.



Но нет покоя, я лежу к стене


И кажется мне, что мир беспробудно пьян,


Я хочу верить, где-то есть конкретное зло,


А не этот, сука, вездесущий туман.



Что случилось с миром, чертов Эйяфьятлайкудль,


В мутной пелене, где повсюду ложь...


Неужели ради этого я, бросив все дела,


Взял себя за жопу, дотащил и дополз?



Нет ни добрых, ни сильных, все в одном говне,


В серой копоти света не найдешь ни зги,


Все замазаны сажей. Я пишу: Гэндальф,


а так же — брат, друзья и возвратившиеся короли...



Я знаю: вы скажете, что кольца больше нет,


Что времени в обрез, что времени просто швах,


Слушай, Фродо, дружище, давай в следующий раз, а?.


Устроим пати и накидаемся в дрыбадах.



Друзья, пусть я совсем дурак


Не стоит убивать сумасшедшего гонца.


Я скажу вам прямо: черт с ним, с кольцом!


Главное, что нужно, это Братство кольца.



Я устал слышать, как вы зовете друг друга говном,


"Орками", "ватой", "подстилками для обезьян".


Знаете,


Страшно не то, что сделало с нами кольцо...


Страшнее, что делаем мы, - без кольца.


* * *


Орки повсюду, и важно не сбиться с пути.


Давайте, как прежде, встаньте рядом со мной


Я самый слабый, но с вами смогу доползти,


Погасим чертов вулкан — и домой.

Показать полностью
696

Сухов и гарем

Сухов и гарем Реальная история из жизни, Институт, Назад в 90е, Поступление в вуз, Текст, Длиннопост

Мы с Андрюхой учились вместе с первого класса школы и по выпускной курс "Керосинки". И даже в академ отпуск успели сходить, хотя и в разные годы и по разным причинам, но в итоге РГУ нефти и газа мы начинали и заканчивали в одной группе. Судьба, видимо. А лучшими друзьями мы стали уже на второй день школы. И до сих пор так.

В 1994 году в ГАНГе (так тогда называлась Керосинка) на экзаменах была забавная система. К нам в Вартовск приехала выездная приемная комиссия. Можно было выбрать любые экзамены и получить баллы. Баллы как-то хитро суммировались. Самыми престижными тогда считались экономический и юридический факультеты, недавно созданные. А самыми отсталыми -- технические, вроде разработки и геологии. Чертовы 90е годы все поставили с ног на голову. В нефтяном институте (пятый в Европе), технари считались неудачниками.

Чтобы попасть в экономисты-юристы, нужно было больше всего баллов. Я недобрал баллов для юридического (кой черт меня вообще понес в юристы? загадка) и поступил на автоматику и вычислительную технику. Для АСУ моих баллов не хватило, поэтому я попал в АТП (автоматизация технологических процессов). И до сих пор этому рад. Это была золотая середина. И прекрасные люди.

Андрюхе хватило баллов для экономического факультета, но там, видимо, многим хватило. Все хотели быть элитой. В ход пошли неконституционные методы. Среди абитуриентов ходили смутные полумифические рассказы про охоту на вертолетах, где на пути комиссионеров лежали заранее подстреленные олени и ковры с черной икрой, политые коньяком... В общем, Андрюху по-тихому сдвинули из элиты в простые "разработчики". Когда в первый день в институте я пришел к нему в подвал (Буквально. Разработчики, считавшиеся черной костью, сидели где-то внизу, в подвальном лабиринте), то обнаружил, что вся его группа состоит из красивых девушек, а Андрюху, как единственного мужчину, уже обласкали и выбрали старостой. Я сразу вспомнил красноармейца Сухова с его гаремом. "Дорогая Катерина Матвевна, во первых словах своего письма хочу сказать... я разработчик".

Как он мог от этого отказаться? Не понимаю.

Но в Андрюхе всегда было сильно чувство справедливости. Офигев от поворота с поступлением, Андрей вскипел. Это было дело принципа. Андрюха обегал весь институт, нашел лысого главу приемной комиссии, взял за грудки и напрямую спросил (о вертолетах и оленях... нет, конечно), каким образом вместо экономической элиты подающий надежды абитуриент оказался в безнадежных разработчиках?

История умалчивает о деталях разговора, но на следующий день Андрей уже входил в аудиторию, где занималась моя родная АТ-94-1. В экономисты он не попал, но в автоматчики -- пожалуйста. Это было круто. Мы снова сидели за одной партой и ржали, как в школьные времена.

И только где-то там, глубоко в недрах института, в подвальном лабиринте, тоскливо вздыхала прекрасная женская группа, лишившаяся в один день и старосты, и единственного мужчины.

В общем, грустная история.

Сейчас экономистов-юристов как собак нерезаных, а разработчикам и геологам, говорят, сразу после поступления выдают золотую лопату.

И это хорошо.

Значит, земная ось опять повернулась правильно.

Показать полностью
17

Носки для Кинг-Конга

Носки для Кинг-Конга Реальная история из жизни, Родители и дети, Юмор, Уборка

Злата (6 лет) по случаю соплей осталась дома, надела теплые носки и занялась уборкой. Закрылась в гостиной, включила музыку на старом мамином телефоне и давай изо всех сил убираться.

Видимо, у женщин это в крови. Только старшей, Василисе не досталось. У нее на рабочем столе Кинг-Конг взбирался на небоскреб, все разрушил, гулко кричал в ночное небо, бил себя кулаками в грудь, потом аэропланы прилетели, немного постреляли, пожарные машины приехали, немного потушили, затем Кинг-Конг упал, раздавил пару пожарных машин... В общем, все так и лежит с 1933 года. А на том пятачке, где упавшего Конга чуть сдвинули, Василиса делает уроки.

В целом, старшая дочь вся в меня. Назовем это творческим беспорядком. А у младшей другой темперамент.

Гляжу, Злата закончила расставлять вещи и шествует мимо с игрушечным набором -- щетка для подметания, швабра и щетка для пыли. Все настоящее, только под детский рост. Основательно. Забавно, что когда-то этот набор дарили маленькой Василисе.

Потом девица потребовала у меня ведро с водой и совок.

Злата подмела, стряхнула пыль и моет полы. Старательно, под музыку, елозит крошечной шваброй по ламинату. Мокрые разводы. Я подхожу.

- Папа, не наступай! - Злата шмыгает носом. И тут я вижу ее босые ноги и вспоминаю про насморк.

- Злата, где носки?!

- Сняла, чтобы не намокли, - кротко отвечает дочь.

Женщины. Как много в этом слове.


=======

В качестве иллюстрации: кадр из фильма "Кинг-Конг" (1933).

63

Криминальный талант

Криминальный талант Реальная история из жизни, Детство в СССР, Юмор, Пионерский лагерь, Длиннопост

В то лето я был в пионерском лагере на Азовском море.

Мы жили в маленьких синих домиках на четыре человека, а к морю ходили через сосновую рощу, усыпанную сухими иголками, там еще по пути было маленькое озеро с коричневой водой. Азовское море оказалось мелким и очень соленым, а по песчаной косе, куда нас, конечно, не пускали, можно было дойти до его середины.

Это было лето бумажных бомбочек.

Святой Ильич, благослови жару и воду. Я был мастером бомбочек -- всех размеров и форм. Я их сотни в то лето сделал. Я работал на себя и на заказ. Я мог свернуть бомбочку из одного листа бумаги, из двух, из четырех. Мои бомбы прекрасно держали воду и взрывались с гулким хлопком, гарантированно забрызгивая радиус поражения. В бумажном мире я был бы самым ценным бойцом Бумажной Ирландской Республиканской Армии (БИРА).

Когда я сидел и рисовал в свободное время, ко мне подошел пацан из отряда на два года старше. Он заглянул мне через плечо и кивнул.

- Ты умеешь рисовать, - сказал пацан из старшего отряда. Это был не вопрос, а утверждение. - А лепить ты умеешь?

- С какой целью интересуешься? - так надо отвечать, когда тебя собираются втянуть в явно криминальное дело, но тогда я не осознал угрозы.

- Умеешь?

- Да, - сказал я. И все заверте...

Пацан из старшего отряда рассказал, что ему нужно. Это был такой Дэнни Оушен, который сразу после отсидки затевает новое дело, а я при нем Брэд Питт, который жует арахис и работает голосом разума. "Ты хочешь ограбить казино?" "Четыре казино". Тут надо задумчиво пожевать арахис, но я даже не знал, что он так называется.

Дано: домик на четверых. Девчонки из отряда Дэнни, то есть старше меня. И мы должны их напугать. Клево!

Вообще-то, в идеале мы хотели достать фосфорной краски, чтобы нарисовать скелет на оконном стекле. Чтобы когда стемнело, скелет начал светиться, а девчонки увидели и завизжали. Но это план сорвался, потому что достать фосфорную краску было негде. Тогда мы приступили к плану Б. Лягушка из мыла!

Сначала мы придумали паука, но у него постоянно ломались ноги. Мышь? Нет, мышь не годится. Лягушка! Да. Все девчонки боятся лягушек. Ее должен был слепить я, потому что я талантливый, рисую, леплю, делаю бумажные бомбы, и теперь мой талант оценили по достоинству. Так сказал Дэнни.

Наконец-то.

А лягушку нужно подбросить в комнату девчонкам, чтобы...

"Смотри", учил меня Дэнни. "Девчонки испугаются, закричат, выбегут, будут дрожать и бояться. И прижиматься к тебе от страха. Там уж не теряйся". В общем, это была стратегическая цель великого проекта.

Не то, что тесные объятия девчонок казались мне в тот момент интересными, но сама мысль, что они увидят лягушку, испугаются, завизжат и начнут голышом выскакивать из домика, мне показалась забавной. Да животики надорвать!

Я слепил лягушку из розового мыла (ну, какое было). Из мыла очень сложно лепить, даже трудно сказать, с какой попытки я справился. Не помню, почему не из пластилина. Может, его у нас не было -- я был в двух лагерях, но нигде не помню, чтобы я лепил. Впрочем, покажите мне человека, который испугается лягушки из советского пластилина...

Очень похоже получилось, за исключением цвета. Лягушка была полупрозрачная и словно вареная. Или больная. Так было даже лучше, потому что девчонки никогда не возьмут в руки ничего больного, если это не котенок. Мы пошли на дело. К этому времени о готовящейся афере уже знали все мальчишки моего отряда, и всем это дико нравилось, поэтому на дело вместо двух человек пошли пятнадцать. Это все равно как если бы взрывать маленький мост через ручей пришла вся партизанская бригада Ковпака. И "Красная капелла" заодно. И Зорге.

Мы подкинули лягушку в домик и затаились в ожидании. Пятнадцать человек разбежались по кустам вокруг и стали ждать, подхихикивая и пихая друг друга локтями.

Прошло пять минут.

Прошло десять. Никакого эффекта.

Никто не кричал, не визжал в ужасе, не выбегал из домика в одном белье...

В общем, что-то пошло не так.

Мы с друзьями переглянулись, я пожал плечами. Дэнни напряженно смотрел сквозь заросли. Лицо у него закаменело.

Вдруг дверь в полной тишине распахнулась. Мы вздрогнули. Сейчас! Сейчас побегут девчонки! Да!

На порог неторопливо вышла девчонка, взрослая и, как мне показалось, наглая. Волосы у нее были короткие, до плеч. Наглая девчонка огляделась. Вряд ли она собирается к кому-то прижиматься, подумал я.

- Дэнни! - крикнула она в окружающие кусты. (может, его звали Денис? Не помню) - Дэнни, я знаю, ты здесь! Слышишь!

Дэнни привстал, потом сел. Но молчал.

- Трус! - крикнула наглая девчонка.

Дэнни молчал.

- Как хочешь! - она выбросила на дорожку розовую лягушку из мыла. Мою лягушку. Фигурка развалилась на куски. Меня как ножом по сердцу резануло.

Наглая девчонка помахала красной расческой-массажкой.

- Ты все равно ее не получишь!

Дэнни сжал зубы, я видел, как он разозлился. Но Дэнни молчал, только уши багровели. Девочка покричала еще, затем ушла.

Все было кончено.

Дэнни и его пятнадцать юных друзей ушли ни с чем. Дэнни шел рядом со мной, хмурый и задумчивый.

- У тебя есть еще бомбы? - спросил он наконец.

- Только одна.

- Дай мне.

- Ладно, - сказал я. Хотя это была моя лучшая работа и мне было жаль расставаться с этой бомбой. Она казалась мне идеальной. Я сделал ее из двух тетрадных листов. Я разрисовал ее под атомную бомбу "Толстяк" и подписал. Не было ничего на свете, чего бы я боялся больше атомной войны (разве что собак), и я изживал свой страх через творчество. По оболочке в клеточку тянулись нарисованные шариковой ручкой защелки и швы.

Мне было жаль расставаться с этой бомбой, но чего не сделаешь для человека в беде?

Дэнни забрал бомбу, кивнул мне и ушел. Мне показалось, он шагал как-то по-особому решительно.

Когда мы сели ужинать, пришла вожатая. Рядом со ней стояли двое пионеров с красными повязками дежурных и в голубых пилотках. Пионеры ухмылялись. Я отложил ложку и встал.

За мной пришли.


Позже я узнал, как было дело. Дэнни взял бомбу, наполнил водой и, проходя, мимо домика девчонок, закинул внутрь. Бомба гулко лопнула и гарантированно залила водой радиус поражения. Девчонки визжали и выбегали из домика. И наглая девчонка тоже. Дэнни стоял рядом и смеялся.

В общем, фирма веников не вяжет.

В наказанных сидели мы оба. Не думаю, что Дэнни меня сдал. Наоборот, когда я вошел, он посмотрел на меня с удивлением. Меня подвело тщеславие художника. Бомба была аккуратно подписана моим именем.

Мы сидели в дисциплинарной комнате со сломанными стульями, потом нас отправили подметать двор.

- А зачем тебе расческа? - спросил я, орудуя метлой. Я наконец, сообразил, что было на самом деле целью Дэнни. Но зачем ему женская расческа? Массажки тогда считались женскими.

- Низачем, - буркнул он и смахнул волосы с глаз. - Дурацкая штука, терпеть ее не могу. Мать положила с собой. Если бы эта дура ее не взяла, потерял бы где-нибудь.

- А зачем тогда хотел забрать?

Дэнни пожал плечами. И мы продолжили трудовое воспитание.

На следующий день пришла наглая девчонка, смотрела, как мы подметаем. Дэнни упорно ее не замечал, мел и мел, поднимая пыль. Я чихнул, затем еще. Девчонка долго не уходила, даже окликнула Дэнни. Теперь она не казалась такой наглой. Дэнни поднял голову, посмотрел на девчонку и тут же отвернулся. Но что-то в нем изменилось.

Видимо, тут дело все же было не в расческе. Я так думаю.

На следующий день меня вернули в отряд, а Дэнни остался на штрафных работах. Бомбочек я больше не делал (именных точно). С Дэнни мы виделись пару раз, кивнули друг другу издалека, как старые подельники, а через несколько дней закончилась лагерная смена. Я без задних ног продрых "королевскую ночь", еле отмыл зубную пасту, вернулся в Вартовск и привез младшей сестре игрушечную плиту (увы, плита оказалась бракованной, лампочки не горели, но сестре все равно понравилось), а через неделю улетел к деду в Кунгур на остаток лета. Вот и конец истории.

Это было последнее дело Дэнни Оушена.


===

отсюда

(с) Шимун Врочек

В качестве иллюстраций: 1. Пионеры в лагере "Орленок", 80е. 2. кадр из фильма "Одиннадцать друзей Оушена" (2001)

Криминальный талант Реальная история из жизни, Детство в СССР, Юмор, Пионерский лагерь, Длиннопост
Показать полностью 1
769

Рок-звезда

У отца был высокий чистый тенор. Он брал такие высокие ноты, какие не всякое женское сопрано осилит.

Он пел в группе. Их было два солиста.

Забыл, как группа называлась. ВИА какая-нибудь.

Они ездили по деревням и колхозам, давали концерты. Гитары, барабаны, девушка на подпевке и для красоты. Все, как положено. Аппаратура была самопальная, усилитель отец собрал сам, а фабричные микрофоны постоянно ломались, поэтому в группе было два солиста — отец и еще один.

Во время песни отец спрыгивал со сцены и пел из зала, а второй солист — со сцены. Иногда наоборот. Стереозвук по-русски. И тут уже плевать, даже если оба микрофона откажут.

Песни у людей разные

А моя одна на века

Звездочка моя ясная

Как ты от меня далекааааа*

- лились два чистых тенора в унисон.

И зал деревенского клуба заводился и подпевал.

Успех турне был сокрушительный. Такого успеха не знали в кунгурской глуши даже роллинг-стоунзы.


=======


* "Звездочка моя ясная" -- знаменитая песня ВИА "Цветы" 1973. Одна из любимых песен моего отца.

На фото отец пятый слева, в модной жилетке. Это свадьба друга. Как понимаю, парень с правого края, в очках и в такой же жилетке, как у отца — тоже из группы.

Рок-звезда Реальная история из жизни, Назад в СССР, Музыка, Юмор, Детство в СССР
Отличная работа, все прочитано!