user11265289

поведать некому его.

А так хотелось, не тая,

обнять тебя, прижать.

Признаться в чувствах —

в нежности и тяге,

той самой тяге,

что ломит кости изнутри.

Тянусь к рукам твоим —

к тем, что дарили любовь и ласку.

Ты ими огонь

в сердце разжигал,

а после — сам же

его и потушил.

Та тяга стала камнем —

неприподъёмным, давящим.

И лишь одно желание —

в том омуте тонуть .

В чём дело, друг,

ты проронил слезу?

Не плачь — слезами

горю не помочь.

И шрамы

ими не залечишь.

Из омута выбраться можно:

подай мне руку,

сделай шаг.

Нельзя.

Урок усвоен был —

тобой

и мной.

Подашь мне руку —

рушится мир.

— Наконец-то! Выйди же, ты должна это видеть! — Кассандра, моя неугомонная тень и отныне соседка, уже кружилась на месте. Её тёмная фигура казалась всплеском жизни на фоне каменного безмолвия. — Смотри! Это же готический идеал! Чувствуешь, как время впиталось в эти камни?

Я вышла. Платье — чёрное, высокое до подбородка — не дрогнуло складкой. Движения мои были отточены десятилетиями: осанка, замороженная в позапрошлом веке, взгляд, сканирующий периметр.

— Я чувствую запах старой пыли, полированного дерева и большого капитала, — ответила я. — И хватит называть меня Кейт. Мы не в пансионе для благородных девиц.

Кассандра лишь фыркнула, её димидианские глаза сверкнули азартом.

— Соседки — это куда серьёзнее, чем подруги, дорогая. Привыкай к близости.

Наша комната оказалась в башне, что выходила окнами в лес. Пространство было просторным, пахло пылью и старым деревом. Пока Касс возилась с сундучком, развешивая пёстрые ткани и расставляя кристаллы, я одним движением поставила свой чемодан у дальней кровати — спиной к стене, с видом на дверь. Инстинкт.

— Надеюсь, тебя не смутят мои ночные прогнозы, — тараторила она. — Видения иногда прорываются наружу. Я могу говорить во сне. Бессвязно.

— Меня не смущает ничего, что происходит во сне, — сказала я, подходя к окну. За стеклом густела лесная тьма. — У меня своих видений достаточно наяву.

Их прервало едва уловимое движение воздуха. В центре комнаты материализовалась фигура в мантии. Ни лица, ни намёка на личность — просто форма. Служитель. Он парил в сантиметре от пола, протягивая ладони. На них лежали два амулета.

Кассандра ахнула от благоговения и взяла свою подвеску — серебряную спираль. Я медленно протянула руку. Моё кольцо было чёрным, холодным и невероятно тяжёлым для своего размера. В тот миг, когда кожа коснулась металла, сила, дремавшая в глубине, сжалась и отпрянула. Ошейник. Ярлык. Напоминание.

Призрак исчез. На столе с шуршанием появились два свёртка.

— Расписание! — Касс развернула свой, глаза бегали по строчкам. — «История искусств», «Алхимия для начинающих»... О! «Защита и самоконтроль». Обязательный курс. Интересно, кто ведёт?

Я взяла свой свёрток, даже не глядя.

— Какая разница? Всё это сводится к одному — как лучше притворяться, чтобы нас не прикончили.

— Не знаю... — голос Кассандры стал тише, её взгляд ушёл куда-то внутрь. — Мне кажется, этот курс... он окажется важным. Особенно для тебя.

Она сказала это странно, словно не ей. Я резко обернулась, но она уже сияла прежней улыбкой, тяня меня к двери.

— Пошли! Бал в честь начала года! Танцы, знакомства...

— Социализация не входит в мои планы, — отрезала я, глядя в тёмное окно. Лес был таким тихим. Таким безопасным.

— Но она входит в наши правила, — её голос прозвучал мягко, но неумолимо. — Такова цена входа, леди Вейл.

Я сжала челюсти. Именно этого я и боялась. Не охотников с серебром, не открытой битвы — этого утончённого насилия, завёрнутого в правила и улыбки.

С обречённостью, которую не смогла скрыть даже от себя, я повернулась к ней. Свет лампы поймал мои глаза — жёлтые, с железным отливом.

— Хорошо, — сказала я, и в голосе прозвучала холодная, отточенная резкость. — Покажем им, на какого монстра они так любезно пригласили в свою гостиную. Но только на один танец.

/с помощью ии/

— О, я настоящая, — её улыбка напоминала трещину на фарфоровой маске. — Настоящая ошибка мироздания.

— Я пришёл понять! — в его голосе зазвучали ноты отчаяния. — Почему в наших архивах нет отчёта о казни?

— С чем? — она сделала шаг вперёд. — С раскаянием? С той глупостью, что вы, смертные, называете любовью?

— Со страхом! — выдохнул он. — Он боялся тебя до самого конца.

Кейтрин замерла.

— Страх — единственный дар, что способны принести Торнфилды, — прошептала она.

— До встречи в следующей жизни, Рэй Торнфилд, — её слова прозвучали как далёкий колокольный звон.

Он резко шагнул вперёд.

— А если я стану последним... — голос его дрогнул, — ...последним Торнфилдом, кто попытается разорвать этот круг?

Кейтрин остановилась на краю света.

— Наивный мальчик. Круги не разрывают. В них либо вращаешься, либо выпадаешь в небытие.

— Я найду способ!

— Ищи. Но помни: иногда единственный способ выиграть в этой игре — отказаться в ней участвовать.

Тьма поглотила её очертания. Рэй остался один, слушая, как в тишине рождается новая мелодия — горькая и прекрасная, как эхо несбывшихся возможностей. Лунный свет продолжал литься сквозь разбитый купол, но теперь он освещал лишь пустоту — ту самую, что поселилась в его груди на смену надежде.

/с помощью ии/

Рядом сиял чистый экран Вики. На её столе царил безупречный порядок: ровные стопки бумаг, параллельно лежащие ручки, даже скрепки были выстроены как солдаты на параде. Мой угол выглядел так, будто здесь взорвался архив — горы бумаг, пять кружек с остатками кофе, окурок в пепельнице, который я не помнил, когда потушил. Мы были антиподами — она, холодная и точная, как скальпель, я, вечно раздерганный и живущий на нервах. И все же между нами существовала незримая нить понимания, спаянная годами совместной работы, где слова часто были лишними.

— Ты измотан, — её голос прозвучал не как упрёк, а как констатация факта. Она поставила передо мной кружку. Пар поднимался плотной струйкой, а аромат крепкого кофе на мгновение перебил запах тоски. — И пахнешь страхом. Сквозь одежду.

Я сделал глоток. Обжигающая жидкость опалила язык, но странным образом вернула к реальности. — Лебедев — призрак, — прохрипел я. — Слишком стерильно. Ни судимостей, ни связей. Идеальный кандидат в покойники.

— Бизнес? — предположила она, и я почувствовал, как её взгляд изучает моё лицо, читая малейшие изменения. — Конкуренты? Деньги?

Я покачал головой, снова глядя на обрывок. Детский вихор, арочное окно... В висках застучало. — Нет. Слишком... лично. Это почерк мстителя. Того, кто получает кайф от процесса.

И тогда память выдала образ. Жара, пахнущая пирогами веранда, шершавая поверхность кожзамного альбома под пальцами. Бабушкин голос: «Смотри, Мишенька, это твой папа... А это их старый дом в Луге...» На черно-белом снимке — мальчишки у стены кирпичного здания. С арочным окном. Тот самый дом.

Холодная игла страха вошла в сердце. Я резко откинулся в кресле, пытаясь отогнать наваждение. Пыльный ангелок на потолке казался насмешкой.

— Вик, — сказал я, и голос мой прозвучал чужим. — Копни родителей Лебедева. Особенно отца. Все социальные связи.

Она не задала лишних вопросов. Её пальцы уже замерли над клавиатурой в ожидании. — Думаешь, корни там?

— Не знаю. Но когда не знаешь, с чего начать, начинай с самого начала.

В этот момент мой телефон завибрировал. Неизвестный номер. Холодная волна прокатилась по всему телу, сковывая мышцы. Я посмотрел на Вику. Наши взгляды встретились — и в них был один и тот же вопрос, одна и та же тревога. Без слов она надела наушники, её поза стала собранной, готовой к бою. Этот немой диалог длился секунду, но в нём был целый год нашей сыгранности.

Я сделал вдох, чувствуя, как воздух обжигает легкие, словно я вдыхал не кислород, а ледяную пыль. Пальцы сжали телефон так, что корпус затрещал. — Громов.

Тишина в трубке была оглушительной. Затем — ровное дыхание, и тот же металлический голос, но теперь с язвительной ноткой: — Ты медлишь, детектив. Второй уже боится. Его страх... пахнет так сладко. Прямо как тогда.

— Кто ты? — сдавленно выдохнул я, сжимая аппарат так, что пальцы заныли. — Что тебе нужно?

— Я — напоминание. Собирал же когда-то пазлы? Ищи связь. Между теми, кто должен был умереть тогда... и теми, кто умрёт сейчас.

Щелчок прозвучал как выстрел. Я опустил телефон. Ладони были ледяными и мокрыми. Холод шёл изнутри, поднимаясь от сведённого судорогой живота. В ушах стоял забытый звук — хрустлявого хряща и собственный стон. Тело помнило.

— Ничего, — тихо сказала Вика, снимая наушники. Но её глаза говорили обо всём — о провале, о профессионализме противника, о моём состоянии. — Призрак.

«Между теми, кто должен был умереть тогда...» Фраза впивалась в мозг, как раскалённый гвоздь. Я машинально потер плечо. Под тканью рубашки проступал шрам — не просто след раны, а карта моего страха. Каждый сантиметр этой повреждённой кожи помнил больше, чем моё сознание. Иногда мне казалось, что если прислушаться, можно услышать эхо того детского крика, навсегда вплавленного в ткань.

И тогда память нанесла новый удар. Тот день. Давящий страх, железная хватка Артёма, его перекошенное лицо. Резкая боль, разлившаяся по плечу. Теплая, липкая кровь на футболке с роботом. И его шепот, полный непонятного тогда ужаса: «Вы все должны были...»

Я резко встал, отшвырнув кресло. В висках стучало, в глазах потемнело.

— Миша? — голос Вики прозвучал приглушённо, будто из-под воды.

Я подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. Свинцовые воды Мойки, расплывчатые огни... Всё плыло перед глазами.

— Просто... старый шрам, — вымучил я, чувствуя, как ложь режет горло. Но объяснить было нельзя. Как объяснить, что ты чувствуешь, как двадцатилетний кошмар просыпается под кожей?

Я обернулся. Взгляд Вики был твёрдым и понимающим. Она не предлагала помощь, не пыталась утешить — её молчание было красноречивее любых слов. Она просто стояла, готовая принять мой следующий приказ, как всегда. В этом и была наша странная близость — мы умели молчать вместе, и в этом молчании было больше понимания, чем в часах разговоров.

— Всё по Лебедеву, — сказал я, и голос мой был хриплым от напряжения. — И... запусти отдельный запрос. Подростки. Вырица. Конец девяностых. Несчастный случай. Может... со смертельным исходом.

Она не удивилась. Лишь чуть заметно кивнула, её пальцы уже летали по клавиатуре. — Интуиция?

— Нет, — тихо ответил я, глядя в её ясные, умные глаза. — Эхо. То самое, что возвращается, когда думаешь, что всё уже закончилось. Оно становится только громче.

И в тишине кабинета это эхо действительно звучало оглушительно — в стуке сердца, в гуле в ушах, в тиканьи часов, отсчитывающих время до следующего удара.

«Мы — «Клуб искателей приключений». Я, Гром. Андрей, Умник, вечно с книжкой. И Серёга, Силач, который мог втащить на дерево любого из нас. Наше королевство — старая банька на окраине, строго-настрого запретная. Бабушка крестилась, когда я спрашивал, почему. «Место это нехорошее, Мишаня. Еще до войны там...» Но она не договаривала, а мы, распираемые детским любопытством, видели в этом только лишний повод для храбрости.

«Клуб» должен был быть скреплён не просто словом. Нам нужен был обряд. Настоящий.

— Кровь, — шепотом сказал Андрей-Умник, снимая очки и заговорщицки сверкая глазами. — Все самые крутые клятвы скрепляют кровью. Пионеры, индейцы...

— Ты псих, — фыркнул Серёга-Силач, но в его глазах читался азарт. — Где мы её возьмём?

— Есть один гвоздь, — сказал я, показывая на торчащий из стенки баньки ржавый уголок. — Самый старый. Самый настоящий.

Молчание повисло в воздухе, густое, как смола. Мы понимали — это уже не игра. Это был переход. Мы смотрели друг на друга — три испачканных в земле мальчишки, стоящие на пороге чего-то большего.

— Я первый, — вызвался Серёга. Он сгрёб свою ладонь в горсть и резко, с втягиванием воздуха сквозь зубы, дернул руку о гвоздь. На смуглой коже проступила алая полоска. Он смотрел на неё не с болью, а с гордостью.

Потом Андрей, бледнея, но с непоколебимым видом учёного, ставящего эксперимент, сделал то же самое.

Моя очередь. Сердце колотилось где-то в горле. Я боялся. Не самой царапины — она была ерундой. Я боялся подвести их, показаться слабым. Я сжал зубы, провел рукой. Острая, жгучая боль, заставившая вздрогнуть. И тут же — странное облегчение и восторг. Мы это сделали.

— Теперь вместе, — прошептал Андрей.

Мы прижали свои ранки друг к другу, сплетая руки в тугой узел. Теплая, липкая жидкость смешивалась на нашей коже.

— Кровь — один, до гроба! — хрипели мы, уже не пытаясь казаться взрослее. Мы ими стали. В этот миг мы были не просто друзьями. Мы были братьями. Мы были одним целым, одной кровью, против всего мира. Я чувствовал их пульсацию в своих жилах, видел в их глазах ту же лихорадочную решимость.

Резкий гудок фуры вырвал меня из прошлого. Я дёрнул руль, сердце бешено колотясь, словно я всё ещё стоял в той баньке. Я сжал руль, пытаясь вернуть себе твёрдость, но подушечки пальцев помнили шершавую кору сосны, а в жилах всё ещё плясал адреналин той клятвы.

«Но у каждого детского рая есть свой страж у ворот. Имя его было Артём. Старше нас, сын какого-то важного милицейского чина. Он появлялся, как гроза, — неожиданно и с громом. Мы его боялись. Он был большим, и в его глазах читалось холодное, взрослое удовольствие, когда он ломал наши шалаши или отбирал «сокровища». Однажды он поймал нас у баньки. Он не просто отобрал наши стёклышки. Он взял наш самодельный флаг, тот самый, из красной тряпки, и медленно, глядя мне в глаза, вытер им грязь с ботинка. «Короли помойки», — хмыкнул он и ушёл. А мы молча стояли, впервые поняв, что такое бессилие. Что клятвы, скреплённые кровью, бессильны против чужой, безразличной жестокости.»

От этого воспоминания по спине пробежал ледяной холод. Я резко съехал на обочину, заглушил двигатель. В тишине, нарушаемой только стуком дождя, голос из телефона и голоса из прошлого сливались в один оглушительный хор. «Первый. Следующий. Поспеши».

И тут я его почувствовал — не фантом, а вполне реальный спазм, сковавший плечо. То самое место. Память жила не только в голове. Она была вшита в плоть. И кто-то там, снаружи, дергал за ниточки.

Почему сейчас? Почему это дело вытаскивает наружу именно эти, давно захороненные воспоминания?

«...речка, 1999».

Детский почерк. Чужая фотография. Но та же боль. То же щемящее чувство утраты чего-то нерушимого. Что, если это не чужая фотография? Что, если это наша история, история «Клуба», только снятая за тринадцать лет до нас? 1999... В том году мой отец в последний раз надел военную форму. Могли ли эти истории быть связаны?

Я посмотрел в мокрое стекло. В своём отражении я видел не тридцатилетнего детектива, а мальчишку, который вот-вот должен был узнать, что у пиратских приключений бывает очень реальная и очень жестокая цена. И что тот самый ржавый гвоздь, о который мы клялись в вечной дружбе, мог пронзить не только детскую ладонь.

Следующая страница в той старой истории только начиналась.

— Ну что, Громов, наслаждаешься природой? — ее голос прозвучал слишком громко, раня тишину.

— Безмерно. Уже подумываю купить тут дачу. Говорят, местные жители очень тихие и никуда не спешат, — парировал я, отбрасывая окурок. Он с шипением угас в луже, словно и ему было противно. — Как там, уборщики наконец-то закончили создавать это произведение современного искусства? Можно зайти, или ты решила, что интерьер не дополнен нашими сияющими физиономиями?

— Остроумно, как всегда, — она бросила оценивающий взгляд на мои кроссовки. — Но твое остроумие меркнет на фоне твоего вкуса к обуви. Можно идти. Боишься запачкать новые кроссовки?

— Нет, я боюсь, что от этого великолепия у меня окончательно атрофируется обоняние. Представляешь, придешь в ресторан, а тебе подают стейк, а ты чувствуешь только ноты влажного трупа и ностальгию по советскому ремонту. Но, видимо, работа такая — нюхать прошлогоднюю плесень и чью-то не сложившуюся жизнь.

Санаторий «Сосновая заря» умер лет десять назад, и с тех пор медленно, но верно разлагался. Плесень пожирала обои, ветер гулял в выбитых стёклах, а странные, плоские тени, казалось, копились в углах, набираясь сил. «Идеальное место для съемок сиквела «Сталкера», если бы не одно «но» — тут уже кто-то побывал», — мелькнула мысль. Идеальное место для того, чтобы умереть, если ты арт-дилер с именем и счётом в швейцарском банке. Кирилл Лебедев. Три пули. Две в грудь, одна — финальная, в лоб. Профессионально. Но с каким-то театральным надрывом. «Две — чтобы остановить. Одна — чтобы добить и убедиться, что последние слова останутся несказанными. Это не просто убийство, это целенаправленное молчание.»

Тело уже увезли, но контур мелом на грязном кафеле пола всё ещё хранил его последнюю, нелепую позу. Я начал свой старый ритуал: двинулся по внешнему периметру против часовой стрелки, как когда-то учил меня наставник. Этот танец с мертвыми был моим щитом от хаоса. «Нарисовали, будто для игры в классики. Только прыгать тут как-то не хочется». Нога на мгновение провалилась в прогнившую половицу, и я едва удержал равновесие, схватившись за скользкий от сырости подоконник. Еще один «подарок» «Сосновой зари». «Интересно, это считается производственной травмой или актом вандализма со стороны здания?»

— Что с камерами? — спросил я, больше из вежливости, уже зная ответ. Он был предсказуем, как мой скепсис по поводу этой поездки.

Вика, не отрываясь от своего смартфона, куда она заносила наблюдения, усмехнулась:

— Камеры? Здесь последняя камера сломалась, когда Горбачёв уходил в отставку. Если только призраки не поделятся своими записями. — Зато посмотри на это, — она каблуком ткнула в разорванный линолеум у стены. — Под ним люк. Следы свежие. Кто-то спускался. Или поднимался. Твои «тихие соседи», похоже, всё-таки шумели.

— Понятно. То есть мы имеем убийство человека, который мог позволить себе остров, в месте, где даже грибы-то расти перестали от тоски. Логично, не поспоришь. Наверное, это такой перформанс — «богатый и мёртвый: контрасты современной России».

Я присел на корточки, вглядываясь в бурые пятна на кафеле. Кровь, много крови. Но что-то было не так. Не в крови. В воздухе. Среди тяжелого духа тления и влаги витал едкий, сладковатый запах, явно чужеродный в этой помойке.

— Духи, — сказала Вика, видя мой взгляд. — Дорогие. «Тьюб» от Герлена. На жертве.

— А, ну конечно. Как же без парфюма в помойке. Наверное, чтобы комары не донимали в последний путь. Или это новая традиция — «аромат на тот свет». «Пахни хорошо, когда за тобой придут». Я мысленно отметил странность. Зачем духи в таком месте? Как часть какого-то дурацкого ритуала?

Я методично осмотрел карман пиджака, в котором, согласно отчету, нашли кошелек. Ничего. Руки сами собой сжались в кулаки от досады. «Спецы, блин, глазастики. Могли бы и лужу крови заметить, кажется». Уже отходя, моя нога поскользнулась на отсыревшей плитке, и я, удерживая равновесие, уперся рукой в стену. Кусок штукатурки с тихим хрустом отвалился, и в глубокой трещине между плитками мелькнул бледно-желтый уголок. «Вот же черт. Прямо как в дурном детективе — улика чуть ли не сама в руки просится». Аккуратно, в перчатке, я извлек его. Бумага была плотной, пропитанной насквозь, как тонкий ломтик древесины.

Это была не целая фотография, а её четверть. Кто-то разорвал снимок на несколько частей. Край разрыва был не рваным, а идеально ровным — его сначала разрезали, а потом уже порвали. На этой был запечатлен кусочек детского лица, светлый вихор и уголок какого-то старого здания. А на обороте, выцветшими чернилами, детский почерк: «...речка, 1999».

Что-то едкое и холодное кольнуло меня под ложечкой. Это лицо... это здание... Глубоко, на дне памяти, шевельнулось что-то знакомое, но не желающее проявляться.

Я перевернул обрывок. И саркастический комментарий застрял у меня в горле. Прямо на обратной стороне, поверх детской надписи, кто-то нарисовал свежей, чёрной тушью маленький, схематичный череп.

— Что нашёл, Шерлок? — подошла Вика, оторвавшись от телефона. — Новый рецепт плесневого супа?

Я протянул ей обрывок.

— О, ничего особенного. Просто открытка с курорта. «Дорогой Кирилл, тут без тебя скучно, приходи, убьём время». С намёком. Похоже, кто-то очень не любит старые фотографии. Или детей. Или то и другое вместе. Наш убийца — суровый критик ностальгии.

В кармане зазвонил телефон. Не мой, а тот, что я забрал из машины Лебедева утром, по стандартной процедуре — проверить звонки и контакты. Частный, без пароля. Никто не ожидал, что на него позвонят. И уж тем более не мне. На экране горело неизвестное число. «Ну конечно, кто же ещё будет звонить сюда, кроме его мамы. Или службы доставки суши, которую он так и не дождался».

Я принял вызов. Не сказав ни слова.

В трубке несколько секунд слышалось только ровное, спокойное дыхание. А потом тихий, безразличный голос, который показался мне до жути знакомым:

— Первый. Следующий не заставит себя ждать, Громов. Поспеши.

Связь прервалась. Я продолжал держать телефон у уха, будто в нем еще что-то было. Звук собственного сердца, стучавшего в висках, заглушал шипение дождя. Он знал мое имя. Он не угрожал. Он констатировал. Как врач, ставящий смертельный диагноз. Пока во мне бушевала паника, холодный, отстраненный наблюдатель в глубине моего сознания уже анализировал: голос без акцента, четкая дикция, фраза без слов-паразитов. Профессионал. Это был не звонок маньяка. Это был выстрел пристрелочный. Я опустил руку, и взгляд мой упал на желтый обрывок фотографии в другой руке. Детский вихор, старый дом... и нарисованный череп. И в этот момент две несвязанные улики — голос в трубке и клочок бумаги — сомкнулись в единое целое. Это была не угроза. Это была пристрелка.

Вика смотрела на меня с вопросом, ее профессиональное спокойствие сменилось настороженностью.

— Что? Рекламу предложили? Страховку от смерти в заброшенных санаториях? — спросила она, но в ее голосе уже не было прежней легкости.

— Нет, — мой голос прозвучал хрипло и чужим. Я сглотнул, чувствуя, как слюна с трудом проходит через тугой, негнущийся ком в горле. — Просто напомнили, что у меня сегодня пицца в духовке. И что я, оказывается, сильно опаздываю. Выглядит так, что придется заказывать с доставкой прямо сюда. Надеюсь, у них есть опция «не спрашивать, почему у клиента трясутся руки».

— Пицца? — она подняла бровь. — Громов, у тебя лицо серое. И вранье ты сегодня придумываешь посредственное. Что случилось?

— Ничего, — я резко повернулся к выходу, мне нужно было выбраться отсюда, нужно было подумать. Спина выпрямилась сама собой, плечи расправились. Дрожь сменилась сковывающей жесткостью. Страх был загнан вглубь, уступив место старому, знакомому чувству — гипербдительности. Я снова стал мишенью. — Просто надуло, наверное. От этих... ароматов.

Я вышел обратно под дождь. Он всё так же висел в воздухе, колкий и бесконечный. Но теперь он приносил с собой не просто сырость. Он приносил запах старого страха. Того самого, что я так тщательно пытался скрыть под чёрными чернилами татуировки на плече, прикрывая их остротами, как дымовой завесой. И теперь кто-то этот дым начал рассеивать. Веселуха, как говорится, начинается.

Дело было не просто в убийстве. Оно было обо мне. И кто-то, судя по всему, решил, что мои шутки ему уже осточертели. «Что ж, — подумал я, закуривая новую сигарету и чувствуя, как пальцы, уже не дрожа, сжимают зажигалку с привычной силой. — Посмотрим, у кого чувство юмора окажется чернее».

— Что... что происходит? — слабо прошептала Кейтрин, на мгновение выплывая из морока. Ее взгляд затуманенно скользнул по нему. — Отец...?

— Твой отец сейчас далеко, детка, и слава Панам, — отозвался Гренни, не отрывая глаз от леса. — А вот непрошенная публика подтянулась. Придется попросить лес о помощи.

Он поднес флейту к губам и заиграл. Но это была не мелодия. Звук был низким, вибрирующим, похожим на гул земли и шелест листьев. Он вплетался в ночь, становясь ее частью.

И лес ответил.

Шум. Сначала тихий, потом нарастающий. Ветви старых вязов с глухим скрипом начали сгибаться, сплетаясь в непроходимую стену позади них. Корни вылезали из земли, как толстые черви, образуя новые холмы и рытвины на их пути. Тени под деревьями закрутились в странном танце, сбивая с толку любое зрение, пытавшееся следить за беглецами.

— Идем, — резко сказал Гренни, снова подхватывая Кейтрин. Его голос был напряженным, на лбу выступил пот. — Не смотри назад.

Они двинулись сквозь этот изменяющийся лабиринт. Кейтрин, прижавшись головой к его грубой куртке, сквозь жар и боль слышала тот странный зов. Он был тише шепота Луки, но гораздо настойчивее. Не голос в голове, а ощущение в самой крови — тихая, мелодичная тяга, словно кто-то расставил в мире невидимые маяки, и один из них горел прямо перед ними.

— Слышишь? — выдохнула она, ее голос был хриплым и слабым.

Гренни насторожился.

— Что ты слышишь, принцесса?

— Музыку... Такую тихую. И... тепло. — Ее слова были обрывистыми. — Там... безопасно?

Сатир на мгновение замедлил шаг, глядя на нее с странной смесью жалости и надежды.

— Ты ее чувствуешь? Связь? — Он покачал головой, усмехаясь сам себе. — Конечно, чувствуешь. Ты же одна из них. Да, детка. Это Лагерь. Наш дом.

Он перепрыгнул через внезапно возникший ручей, вода в котором на мгновение застыла, усыпанная ледяными цветами, едва Кейтрин протянула к ней руку.

— Я... я монстр? — этот вопрос вырвался у нее самым горьким шепотом. Она смотрела на свою руку, на почерневшую траву у ее ног. — Я все убиваю. Трава... все...

Гренни остановился, переводя дух. Он посмотрел на нее прямо, и в его глазах не было ни страха, ни отвращения.

— Нет, — сказал он твердо. — Ты не монстр. Ты — полубог. Дитя смертного и бога. А это... — он кивнул на почерневшую траву, — ...это просто цена такого рождения. Сила, которую ты не звала.

Он снова тронулся в путь, говоря быстрее, вбивая в ее воспаленное сознание правду, как гвозди:

— Твой папа — не пьяница с окраины. Твой отец — Аид. Повелитель Мертвых. Один из Великой Тройки. И Лагерь Полукровок — единственное место, где такие, как ты, могут выжить, научиться контролировать свой дар и не сойти с ума. Единственный дом.

Слово «дом» повисло в воздухе, такое же незнакомое и далекое, как та тихая музыка, что звала ее вперед.

Кейтрин закрыла глаза, цепляясь за этот образ. Дом. Не пропитанная перегаром кухня. Не темный лес, куда ее выбросили. А место, где ее сила — не проклятие, а дар. Где ее не будут бить за то, кем она родилась.

— Дом... — прошептала она, и впервые за долгие годы в ее голосе пробилась не боль, а слабая, едва теплящаяся надежда.

— Да, — хрипло сказал Гренни, прибавляя шаг. Туман впереди редел, и в его глубине уже угадывались очертания высокого холма и одинокой сосны на вершине. — Почти пришли. Держись, дитя Аида. Почти дома.

Часть 2

Туман рассеялся, словно невидимая рука отдернула занавес. Они стояли у подножия высокого холма, увенчанного одинокой величественной сосной. В ее ветвях поблескивало что-то золотое, излучающее почти физическое тепло.

Кейтрин замерла, забыв на мгновение о боли. Перед ней раскинулся Лагерь. Это был не просто набор построек. Это был оживший учебник по древнегреческой истории, смешанный с военным тренировочным лагерем. Она увидела полукруглый каменный амфитеатр, крытые черепицей, песчаные арены для поединков и ряд аккуратных домиков, каждый с уникальным символом на фронтоне. Воздух звенел от далеких клинков, смеха и какой-то незнакомой, живой энергии.

— Вот и он, — с облегчением выдохнул Гренни, едва переводя дух. — Добро пожаловать домой, принцесса.

Он сделал шаг вперед по тропинке, ведущей к воротам — двум массивным бронзовым створкам, украшенным барельефами сражающихся героев.

— Стой!

Из тени у ворот возникла девушка. Она была всего на пару лет старше Кейтрин, с собранными в тугой пучок каштановыми волосами и цепким, оценивающим взглядом. В ее руках был короткий бронзовый меч, который она держала с непринужденной готовностью профессионала.

— Гренни, — кивнула она сатиру, но ее глаза были прикованы к Кейтрин, к ее окровавленной одежде и мертвенной бледности. — Кого привел? И что с ней случилось?

— Кларисса, — сатир попытался улыбнуться, но получилось напряженно. — Новичок. Очень, очень особенный новичок. Ей срочно нужна помощь.

— Все новички «особенные», — парировала Кларисса, не двигаясь с места. — Пропуск?

Гренни с торжествующим видом достал из-за пояса ту самую сосновую ветвь. Она была свежей и источала слабый аромат смолы. Кларисса мельком взглянула на нее и нахмурилась.

— От Хирона? Ладно, проходи. Но чтобы она ни натворила — отвечаешь ты.

— Она ничего не натворит, — пробормотал Гренни, проходя мимо нее и буквально втаскивая Кейтрин за собой через ворота.

И тут это случилось.

В тот миг, когда Кейтрин переступила бронзовый порог, острую, рвущую боль в ребрах и на лице будто накрыла мягкая, прохладная волна. Она не исчезла полностью, но отступила, притупилась, утратила свою жгучую ярость. Одновременно с этим та странная «музыка», что она слышала по дороге, стала громче и отчетливее, превратившись в тихий, успокаивающий гул, исходящий от самой земли Лагеря. Она аж пошатнулась от неожиданности.

— Ч-что это? — прошептала она.

— Защитное поле, детка, — пояснил Гренни, уже ведя ее по главной аллее. — От монстров. А заодно... бальзам для полубогов. Ускоряет заживление, успокаивает душу. Идем для начала в лазарет.

***

Лазарет оказался одним из белоснежных зданий с красным крестом над дверью. Внутри пахло травами, свежим бельем и... озоном, словно после грозы.

Именно там, на одной из коек, сидел он.

Парень с огненно-рыжими волосами, густо усыпанный веснушками. На его предплечье была свежая повязка, но он, казалось, не обращал на нее внимания, лениво подбрасывая и ловя в воздухе маленький водяной шарик.

Когда Гренни внес Кейтрин, парень поднял взгляд. Его брови поползли вверх от удивления.

— Ничего себе, Гренни, — его голос был низким и чуть хрипловатым. — Где ты эту бедолагу откопал? На нее целый легион гарпий напал?

— Похоже на то, Рэй, — отозвался сатир, аккуратно укладывая Кейтрин на свободную койку. — Будь другом, позови целителя. И поживей.

Рэй ловко поймал водяной шарик, который растворился у него в ладони, и встал. Его взгляд скользнул по Кейтрин, задержавшись на ее пепельных волосах и неестественно бледной коже.

— Да уж, — протянул он. — Похоже, твой сегодняшний улов интереснее моего. Ладно, бегу.

Он вышел, и вскоре вернулся с пожилой женщиной в белом халате. Пока целительница осматривала Кейтрин, Рэй стоял в стороне, наблюдая с неприкрытым любопытством.

Когда процедуры закончились и женщина ушла, в палате воцарилась тишина. Кейтрин, прижавшаяся к подушке, сквозь туман в сознании уловила его слова, сказанные Гренни у двери: «Эй, тормози! Новенькая, и вид у нее... ну, знаешь, как после близкого знакомства с циклопом».

Боль отступила, убаюканная странным гудящим покоем Лагеря, и она провалилась в тяжелый, без сновидений сон.

Очнулась Кейтрин от ощущения пристального взгляда. В палате было тихо, за окном сгущались сумерки. На соседней койке, развалившись с видом полнейшего безразличия, сидел тот самый рыжий парень. Теперь при свете лампы она разглядела его лучше: густые медные волосы, сбившиеся в непослушные вихры, россыпь веснушек, острые скулы и поразительно яркие, как морская волна на мели, зеленые глаза. В его пальцах послушно переливался и менял форму водяной шар.

Увидев, что она проснулась, он не смутился, а лишь лениво ухмыльнулся.

— Ну, привет. Возвращаешься в строй? Выглядишь уже получше. Хотя, — он прищурился, оценивающе глянув на ее бледное лицо, — полагаю, «лучше» тут понятие относительное.

Кейтрин молча смотрела на него, не в силах найти слов.

— Я Рэй, — представился он, разжал ладонь. Водяной шар бесследно впитался в кожу. — А ты, если верить слухам, и есть та самая загадочная незнакомка, из-за которой сегодня все на ушах.

— Кейтрин, — прошептала она, и голос прозвучал хрипо.

— Кейт, — тут же переиначил он, кивнув, словно вопрос был решен. — Так куда лучше. Ладно, Кейт, раз уж мы соседи по палате, давай знакомиться. Я тут уже три года. Специализация — попадать в дурацкие переделки и выкручиваться из них. Вчера, например, — он показал на перевязанную руку, — решил прокатиться на морском змее. Он оказался не в настроении.

Его болтовня, легкая и ненавязчивая, не требовала ответа. Кейтрин слушала, и постепенно лед внутри нее начинал таять.

— А ты откуда? — спросил Рэй, наклонившись вперед. Его зеленые глаза стали серьезнее. — И что случилось? Гренни что-то мямлил про «особые обстоятельства».

Кейтрин потупила взгляд, сжимая край одеяла.

— Меня... выгнали, — выдавила она наконец. — И напали.

Рэй присвистнул.

— Жестко. Но здесь ты в безопасности. Здесь у всех есть своя история. И у большинства она начинается не с чего-то веселого. — Он помолчал, изучая ее. — Кстати, а от кого ты? Угадай, от кого я.

Он щелкнул пальцами, и между ними возник новый водяной шар, переливающийся в свете лампы.

Кейтрин смотрела то на воду, то на его насмешливую улыбку. В памяти всплыли страницы прочитанных книг.

— От... Посейдона? — неуверенно предположила она.

Рэй рассмеялся, довольный.

— Бинго! Папаша — воды владыка. Отсюда и все эти фокусы, — он провел рукой, и шар распался на десяток мелких капель, устроивших в воздухе хоровод. — А ты? Еще не определяли?

Кейтрин покачала головой, снова чувствуя себя чужой. Она лишь знала страшную правду от Луки и Гренни. Но говорить об этом... Она сглотнула.

— Ничего, — Рэй, казалось, понял ее смущение. — Скоро узнаешь. Главное — запомни: кто бы твой божественный родитель ни был, это не делает тебя хуже или лучше. Ну, разве что Аресовцы будут постоянно лезть драться, а Афродититки — строить из себя королев. — Он подмигнул ей. — Добро пожаловать в сумасшедший дом, Кейт. Здесь, поверь, весело.

И глядя в его беззаботные зеленые глаза, Кейтрин впервые за долгое время почувствовала, что, возможно, он прав. Возможно, этот странный Лагерь, где деревья пели, а сыновья Посейдона жонглировали водой, и вправду мог стать тем самым местом, где ей не придется прятаться. Где ее лед может быть не проклятием, а просто... частью себя.

Часть 3

На следующий день, а точнее ближе к вечеру, когда девушке стало лучше  Гренни повел Кейт к Большому Дому — внушительному зданию с колоннами, утопающему в зелени. У входа сатир остановился, увидев Рэя.

— Эй, Кейт! — рыжий парень легко с ними поравнялся, ухмыляясь. — Слышал, сегодня определение? Хочешь, я пойду с тобой? Моральная поддержка и всё такое.

— Ничего подобного, Эванс,— сухо оборвал его Гренни. — Это не шоу. Процедура только для новичка.

Кейт почувствовала необъяснимый приступ тревоги. Мысль о том, чтобы войти туда одной, в окружении незнакомых могущественных существ, казалась невыносимой. Присутствие Рэя — такого уверенного и беззаботного — было единственным островком знакомого в этом новом, пугающем мире.

— Пожалуйста, Гренни, — тихо, но настойчиво сказала она. — Пусть он побудет со мной.

Сатир неодобрительно хмыкнул, но после секундного раздумья махнул рукой.

— Ладно, ладно. Но только тихо и не мешай! Идем уж вместе.

Кейт кивнула, чувствуя благодарность. Гренни же нервно покосился на нее. Он следил за ней не первый день, и его сатирью природу смущала странная аура девочки — не отсутствующая, а словно запертая в непроницаемый кокон. Обычно божественная кровь полукровок сияла для него, как маяк, но Кейт была словно скрыта плотным щитом. Позже выяснилось, что ее отчим, человек со странными способностями, многие годы создавал вокруг нее подавляющее поле, скрывающее ее сущность от богов и монстров. Но теперь поле ослабевало, и ждать больше было нельзя.

Войдя в кабинет, они увидели мужчину в изысканном хитоне, с венком из плюща в темных кудрях. Он скучающе смотрел в окно, попивая из кубка что-то, от чего воздух слегка дрожал.

— Дионис, — почтительно, своей козлиной походкой подошел Гренни. — Привел новичка. Кейтрин. Тот самый «закрытый» случай.

Бог обернулся. Его взгляд, томный и пресыщенный, скользнул по Кейт.

— Очередной проблемный ребёнок, — вздохнул он, отставив кубок. — От кого на этот раз? Не говори, пусть будет сюрприз. Надеюсь, хоть не от Ареса — этих сорванцов у меня и так полно.

В этот момент в комнату влетел юноша в крылатых сандалиях и потрепанной косухе. Он держал в руках простую глиняную чашу, из которой исходила леденящая душу аура.

— Вода из Стикса доставлена, шеф, — бросил он, ставя чашу на стол. — Папа передает привет и напоминает про долг. Удачи, малышке. — Это был не сам Гермес, а его сын-полукровка, один из многочисленных курьеров-братьев.

Дионис мотнул головой в сторону чаши.

— Ну, давай, подходи. Обычно это быстро.

Сердце Кейт бешено заколотилось. Она сделала шаг вперед. Гренни замер в напряжении. Рэй вытянул шею, стараясь лучше видеть.

Как только ее пальцы коснулись края чаши, вода внутри закипела и почернела, превратившись в подобие жидкой ночи. Над головой Кейт с резким скрежетом, похожим на ломающийся металл и лед, вспыхнул призрачный символ — сквозь воздух проступил призрачный, испещренный древними рунами ключ, отлитый из черного, мерцающего обсидиана. Он медленно вращался, источая морозное сияние и запах мороза, старой земли и холодного железа.

В Лагере за окном, где уже собрались любопытные, воцарилась гробовая тишина.

Дионис, впервые за весь разговор, выпрямился и убрал ногу со стола. Его скучающее выражение сменилось на напряженное.

— Аид, — произнес он тихо, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление. — Так... Вот это сюрприз.

Гренни прошептал, бледнея:

— Дети Аида... они же рождаются раз в тысячелетие...

Воспользовавшись шоком, Кейт, все еще дрожа, повернулась к Дионису.

— Мистер Дионис... Лука Кастеллан... Кто он? Он говорил, что я могу присоединиться к нему. Зачем?

Имя «Лука Кастеллан» подействовало на Диониса как удар хлыста. Он резко встал.

— Кастеллан? Сын Гермеса. Одаренный, харизматичный... и опасный предатель. Он уже несколько лет вербует полукровок на сторону Кроноса. — Бог смерил Кейт пронзительным взглядом. — И он уже нашел тебя? Интересно... Как он вычислил тебя так быстро? Даже мы, с нашей системой, узнали о тебе лишь когда твоя защита стала ослабевать. Это... тревожно.

Рэй свистнул, осознав масштаб.

— Подожди, то есть Кейт — дочь Аида, и за ней уже охотится глава мятежников? Круто! — Затем он спохватился, увидев ее испуганное лицо. — То есть, ужасно, конечно. Но все равно круто.

Дионис снова тяжело опустился в кресло и налил себе в кубок еще вина.

— Что ж, мисс Кейтрин, — произнес он, и в его голосе впервые появились нотки чего-то, кроме скуки, — добро пожаловать в Лагерь. Похоже, твое пребывание здесь обещает быть... насыщенным. Тем более, что оракул изрёк пророчество, имеющее к тебе прямое отношение.

Он отхлебнул из кубка, глядя на нее поверх края.

— Вот его слова:

«Тень с ключом, что спит в глубине,

Встретит Глашатая грядущей войны.

Её мощь – мост над пропастью вечной:

Одной ступнёй – паденье для всех,

Другой – спасенье от ночи бесконечной.»

В кабинете повисла тишина, густая и тяжёлая.

— Если ты не совладаешь со своей силой, ты погибнешь, — прямо сказал Дионис. — И, судя по всему, утянешь за собой немало других. Но, возможно, именно ты же и станешь спасением. Весело, не правда ли? — Он многозначительно посмотрел на Гренни. — Определи ее в сводный отряд. И, — его взгляд стал жестким, — чтобы за ней был глаз да глаз. Если Кастеллан уже вышел на нее, это лишь вопрос времени. И, похоже, ставки в этой игре стали куда выше, чем мы думали.

Часть 4

Дверь Большого Дома с тихим скрипом открылась, и маленькая группа вышла на порог, чтобы встретиться с любопытствующими взглядами десятков полукровок. Толпа, замершая ранее в гробовой тишине, теперь зашептала, загудела, прося ответов. Десятки глаз с любопытством и опаской впивались в Кейт.

«Кто она?»

«Что за символ это был?»

«От кого?»

Дионис, не дав им опомниться, тяжело ступил вперед. Его голос, усиленный божественной силой, раскатился по склону, мгновенно заглушив все разговоры.

— Хватит! — рявкнул он, и толпа отхлынула, будто от удара током. Его взгляд, томный и пресыщенный всего час назад, теперь был острым и властным. — Знакомьтесь. Кейтрин. Дочь Аида.

Тишина, воцарившаяся после этих слов, была оглушительной. Она была тяжелой, осязаемой, наполненной смесью страха, суеверного ужаса и нескрываемого любопытства. Кейт чувствовала, как под этим грузом взглядов ей становится трудно дышать.

Дионис обернулся к ней, и его тон смягчился на полтона, но в нем не было и тени теплоты.

— Твоя хижина, мисс Кейтрин, находится на окраине. Там, где тень от Дуба Фей самая длинная. Гренни, отведи ее. Иди и отдохни. С завтрашнего утра начнутся соревнования между отрядами, а на твои плечи, — он многозначительно посмотрел на нее, — и так ложится немалая ноша. Тебе понадобятся силы.

Гренни, все еще бледный, кивнул и, осторожно тронув Кейт за локоть, повел ее сквозь расступающуюся, как море, толпу. Шепот снова пополз за ними, но теперь уже никто не решался подойти ближе.

***

Хижина №13 действительно стояла особняком, в самом конце главной аллеи, почти упираясь в темную стену леса. Она была прохладной внутри, пахла старой древесиной и сухой хвоей. Комната оказалась спартанской: две простые кровати, тумбочки, комод и небольшой диван у стены. Гренни, бормоча что-то об ужине и правилах, быстро ретировался, оставив Кейт одну.

Одиночество накатило мгновенно, тяжелое и гнетущее. Незнакомые звуки лагеря — отдаленные голоса, щебет ночных птиц, скрип деревьев — казались враждебными. Но дело было не только в страхе перед новым местом. С детства темнота была для Кейт не просто отсутствием света. Она была порталом. В полной тишине и мраке к ней приходили видения — тени прошлого, шепоты забытых душ, отголоски событий, которых она не помнила. Они не были просто снами; они были осязаемыми, леденящими душу картинами Подземного Царства.

Она зажгла небольшой ночник, принесенный Гренни, и поставила его на тумбочку. Тусклый желтый свет отбрасывал на стены дрожащие, неуверенные тени, но он был хоть какой-то защитой от всепроникающей тьмы за окном.

Кейт легла в кровать, укутавшись в одеяло с головой, и старалась дышать ровно, прислушиваясь к каждому шороху. Сердце бешено колотилось. Именно в такие моменты тишины и рождались самые яркие кошмары.

Внезапно снаружи послышался легкий шорох, а затем тихий стук по стеклу. Кейт замерла, сердце уйдя в пятки. Стук повторился, настойчивее. Медленно, дрожащей рукой, она откинула одеяло и посмотрела на окно.

За стеклом, освещенное бледным лунным светом, ухмылялось знакомое лицо. Рэй.

Она чуть не вскрикнула от неожиданности, беззвучно выдохнув воздух. Он жестами показал, чтобы она открыла окно. Кейт, все еще не веря, подошла и откинула засов.

— Привет, — прошептал он, легко перекинув ногу через подоконник и оказавшись в комнате. Капли влаги блестели на его куртке и в волосах. — Вижу, не спится.

— Ты меня до смерти напугал! — выдохнула она, прижимая руку к груди, где сердце бешено колотилось. — Как ты вообще сюда забрался? И ты весь мокрый!

Рэй смущенно отряхнул рукав, с которого стекали капли.

— Практика, — бодро ответил он, оглядывая комнату. — И родной папа — Посейдон. Когда я нервничаю или сосредотачиваюсь, все вокруг почему-то намокает. А залез... Ну, вон тот старый плющ оказался очень крепким. — Его взгляд упал на ее бледное, испуганное лицо и на ночник. Ухмылка сползла с его лица, сменившись на редкую для него серьезность. — Я так и думал. Первая ночь тут всегда жутковата. А у тебя, дочь Аида, в хижине на отшибе... Должно быть, совсем одиноко.

Не говоря ни слова, Рэй подошел к дивану, уперся в него плечом и с легким скрипом сдвинул его ближе к ее кровати, оставив лишь узкий проход.

— Что ты делаешь? — тихо спросила Кейт.

— Остаюсь с тобой переночевать, — так же просто ответил он, скидывая мокрую куртку и устраиваясь на диване. — Не одному же тебе тут трястись. Договорились?

Он сказал это так легко и беспечно, как будто предлагал разделить шоколадку, а не нарушать правила ради новенькой.

Кейт хотела возразить, сказать, что все в порядке, что она справится. Но слова застряли в горле. Вместо этого она почувствовала, как камень тревоги, давивший на нее всю ночь, наконец-то сдвинулся с места. Она не была одна. А его необъяснимая способность все мочить вдруг показалась не странной, а... успокаивающей.

— Договорились, — тихо сказала она и снова улеглась в кровать.

Свет ночника больше не казался таким уязвимым. Присутствие другого живого, дышащего человека в комнате — даже такого болтливого и непоседливого, как Рэй — стало лучшим оберегом от тьмы. Она закрыла глаза, слушая его ровное дыхание, и впервые за этот бесконечный день почувствовала, что может уснуть. И что кошмары, возможно, сегодня обойдут ее стороной.