bartilomio

Профессор Школы исторических наук Высшей школы экономики, доктор исторических наук Игорь Николаевич Данилевский назвал свое учебное пособие по истории русских земель не учебником, а курсом лекций. Это позволило автору обойтись без подробного пересказа событийной истории, но построить рассказ вокруг проблемных мест — вопросов, на которые историки дают разные ответы, не только исходя из данных, имеющихся в их распоряжении, но и из собственных представлений о том, как следует читать источники, а иногда и из своих мировоззренческих установок. Зачем все это понимать, почему нельзя обойтись рассказом о событиях, о которых нам уже вроде бы достоверно известно, Данилевский поясняет, например, во введении ко второй книге.

«Вряд ли нас волнует тот факт, что однажды, около 227 000 средних солнечных суток назад, приблизительно на пересечении 54 с. ш. и 38 в. д., на сравнительно небольшом участке земли (ок. 9,5 км²), ограниченном с двух сторон реками, собралось несколько тысяч представителей биологического вида Homo sapiens, которые в течение нескольких часов при помощи различных приспособлений уничтожали друг друга. Затем оставшиеся в живых разошлись: одна группа отправилась на юг, а другая — на север…

Между тем именно это и происходило по большому счету на самом деле, объективно на Куликовом поле…

Нет, нас интересует совсем иное. Гораздо важнее, кем себя считали эти самые представители, как они представляли свои сообщества, из-за чего и почему они пытались истребить друг друга, как они оценивали результаты происшедшего акта самоуничтожения и тому подобные вопросы. Так что нас, скорее, волнует то, что происходило в их головах, а не то, что происходило „на самом деле“…

Именно поэтому заявление, что автор намеревается написать историю так, как она происходила в действительности, не более чем искреннее заблуждение того или иного автора либо намеренное введение в заблуждение читателя. Необходимо достаточно строгое разделение наших представлений о том, что и как происходило в прошлом, от того, как все это представлялось современникам».

Игорь Данилевский

Настоящие лекции — попытка разобраться, что стоит за теми или иными интерпретациями, и поиск пути к пониманию того, что именно хотел сообщить автор (или редактор) источника и почему выбрал для этого именно те слова, которые мы теперь читаем.

«Приступая к работе еще над курсом лекций по истории Древней Руси, я прежде всего должен был ответить для себя на вопрос: о чем будет эта книга? О моих представлениях о Древней Руси? О том, как сами древнерусские жители представляли себе свою жизнь? Или же как эту жизнь представлял себе тот или иной историк? И если я изберу последний подход, каким критериям будет подчинена селекция взглядов, нашедших отражение в море исторических (или претендующих на то, чтобы называться историческими) сочинений?

Задавшись такими вопросами, очень скоро убеждаешься, что единственным сколько-нибудь оправданным путем в этих условиях будет простое сопоставление всех трех точек (точнее, групп некоторого множества точек) зрения. Только так можно осознать, чего стоят наши знания о прошлом, получить реальный масштаб приближения современного человека к тому, как это было на самом деле».

Игорь Данилевский

Прочитав это, можно подумать, что два курса лекций могут быть интересны специалистам, которым есть дело до мелких разночтений и противоречий. В действительности в истории Руси IX–XIV веков практически нет важных положений, которые не вызывали бы споров и сомнений, так что читатель двух этих книг получает представление о самых разных аспектах жизни Киевской Руси и Руси так называемого удельного периода: что такое дружина и кого летописцы называют «варягами», что делали участники вече, кто и как облагался данью, была ли Киевская Русь государством (и что вообще это значит), какой была роль церкви в удельный период, как летописцы воспринимали нашествие татар, что известно о славянском языческом пантеоне, как устроен русский православный храм, был ли Александр Невский героем или изменником и прочее, — но представление осознанное: понимание, откуда берется то или иное положение, дает возможность сформировать свое к нему отношение, а не просто принять его на веру.

Алешковский М. Х. Повесть временных лет: судьба литературного произведения в Древней Руси. М., 1971.

Многим наверняка покажется знакомым стандартное оформление обложки этой книги, разработанное в свое время издательством «Наука» для публикации популярной литературы: издания этой серии были характерным атрибутом советского интеллигентского досуга. Вышедшая в 1971 году работа известного археолога Марка Хаимовича Алешковского представляет собой краткое изложение оригинальных взглядов автора на начальные этапы истории русского летописания. Несмотря на сложность темы, книга написана в максимально доступном стиле (и этим, чего греха таить, выгодно отличается от большинства увесистых «летописеведческих» сочинений). Так что проследить за развитием мысли сможет даже незнакомый с древнерусской проблематикой человек.

Авторские рассуждения начинаются с вопроса о том, когда была закончена последняя версия Повести временных лет. Затем, отталкиваясь от противоречий, имеющихся в этой самой поздней версии важнейшего летописного сочинения домонгольской поры, автор разграничивает вставки редактора и первоначальный текст Нестора, а затем, сделав ряд любопытных наблюдений об истории древнерусской исторической книжности, ставит вопрос об источниках Нестора — о тех устных рассказах и письменных сочинениях, на которые печерский летописец конца XI — начала XII века непременно должен был опираться в своем масштабном по историческому охвату труде. Двигаться против течения времени естественно для археолога, ведь по очевидным причинам первыми ему попадаются самые поздние слои. Но такое же обратное хронологии развитие мысли естественно и для филологических исследований русской средневековой литературы: ведь если древние произведения доходят до нас по большей части в составе поздних переработок, то сначала приходится снимать напластования более близких к нам эпох, а только потом приниматься за настоящий древний текст. Иначе говоря, уже самим своим построением книга наглядно демонстрирует читателю, как работают исследователи Древней Руси.

Не все положения, высказанные автором в начале 1970-х годов, однозначно принимаются современной наукой. Некоторые мысли Марка Алешковского явно не прошли проверку временем, другие, например идея о ежегодном пополнении летописи новыми известиями, активно обсуждаются и сейчас. Но в любом случае, благодаря живой, неофициальной тональности, книга позволяет читателю проникнуть в мастерскую историка, причаститься не только эпохальным достижениям, но и духу исследовательской работы над Повестью временных лет.

Янин В. Л. «Я послал тебе бересту…» / Послесловие А. А. Зализняка. М., 1998.

Первая берестяная грамота была обнаружена в Новгороде 26 июля 1951 года, а на сегодня известно более тысячи разнообразных писем на бересте. В большинстве своем берестяные грамоты очень лаконичны, и в то же время эти краткие деловые заметки позволяют исследователям представить себе повседневную жизнь русского средневекового города, узнать о радостях и тревогах рядового человека Древней Руси, познакомиться с разговорным древнерусским языком, не испытавшим «облагораживающего» воздействия церковнославянской книжной нормы. Значение берестяных грамот как исторического и лингвистического источника трудно переоценить.

Книга известного отечественного историка и археолога, многолетнего руководителя Новгородской археологической экспедиции Валентина Лаврентьевича Янина впервые увидела свет в 1965 году и с тех пор дважды существенно пополнялась с учетом новых находок (а они случаются каждый год). Ученый начинает с того, что знакомит читателя с общей атмосферой археологических раскопок в средневековом Новгороде, объясняя попутно, как образуется культурный слой и как по глубине залегания определяют приблизительную дату создания объекта. Далее, когда базовые «секреты ремесла» уже раскрыты, можно переходить к конкретике — отдельным авторам и адресатам сохранившихся берестяных писем. Перед читателем возникают фигуры мальчика Онфима с его школьными друзьями и влиятельных бояр Мишиничей, знаменитого иконописца Олисея Гречина и неизвестной влюбленной женщины XI века. При этом Янин не преподносит существующие интерпретации берестяных грамот как готовое знание, а знакомит свою аудиторию со всеми этапами истолкования очередной «записочки» — от обнаружения и первоначального прочтения до длительного, по сути, детективного поиска точек пересечения с уже известными документами на бересте, пергамене и бумаге. В итоге читатель получает возможность вместе с учеными прочувствовать и отчаяние, когда текст остается непонятым, и сопровождающий открытия исследовательский азарт.

Отдельного внимания заслуживает послесловие Андрея Анатольевича Зализняка, посвященное тому, как берестяные грамоты изучают лингвисты. На ряде предельно наглядных примеров Зализняк объясняет, в чем значение грамот на бересте как лингвистического источника, какие проблемы приходится решать при переводе берестяных грамот на современный русский язык и в чем примечательные особенности древненовгородского диалекта, занимавшего особое положение среди диалектов древнерусского языка.

Естественно, популярная книга не заменит знакомства с профессиональной литературой по берестяным грамотам — многотомным сводом «Новгородские грамоты на бересте» и двумя изданиями «Древненовгородского диалекта» Андрея Зализняка. Кроме того, совершенно необходимо посетить сайт «Древнерусские берестяные грамоты» — полную базу данных, включающую фотографии, прориси и транскрипции большинства известных на сегодня берестяных грамот, а также большой массив ссылок на специальную исследовательскую литературу. Однако для первоначального знакомства с темой книга Янина подходит.

Феннел Дж. Кризис средневековой Руси 1200–1304. М., 1989.

Британский историк, крупнейший специалист в области славистики, профессор Оксфордского университета Джон Феннел взялся за это исследование (первое издание вышло в 1983 году), чтобы восполнить для западного читателя пробел в области русской истории XIII века: на европейских языках до него не было монографий, посвященных указанному периоду. Между тем XIII век был ознаменован первым походом на Русь татаро‑монголов, установлением ига, падением Киева, столкновениями с набиравшим силу Ливонским орденом и проявлявшими интерес к восточным землям немцами (Невская битва и сражение на Чудском озере). Под «кризисом», вынесенным в заглавие, историк понимает постепенный упадок княжеской власти, повлекший за собой распад Древнерусского государства и поражение в борьбе с монголами.

В своих исследованиях Феннел опирается на летописи, стараясь отделить привнесенное летописцем и поздними редакторами личное отношение — и, кажется, ему удается сохранить беспристрастный взгляд. В частности, это позволяет историку поставить под сомнение некоторые прежде общепринятые в историографии точки зрения, например о значении Ледового побоища и — шире — личности Александра Невского. Фигуру Невского Феннел считает несколько переоцененной, а его отношения с татарами — чуть ли не откровенно компрадорскими.

«Но была ли эта победа столь великой? Явилась ли она поворотным моментом в русской истории? Или это просто митрополит Кирилл или кто-то другой, написавший Житие, раздул значение победы Александра, чтобы скрасить в глазах своих современников последовавшее раболепствование Александра перед татарами? Как обычно, источники того времени не помогают ответить на такого рода вопросы. Наиболее полное описание битвы содержится в Новгородской первой летописи; что касается отражения этого эпизода в летописи Суздальской земли, то в ней не сохранилось никаких фрагментов из личных великокняжеских хроник Александра, а значение всего события приуменьшено, причем настолько, что героем оказывается не Александр, а его брат Андрей. <…> О масштабах сражения мы можем судить, только анализируя приводимые сведения о потерях, на этот раз — со стороны противника: Новгородская первая летопись сообщает, что „паде чюди (эстонцев) бещисла, а немець 400, а 50 руками яша (взято в плен)“. Если летописец считает этих 450 человек рыцарями, тогда приводимая цифра является, несомненно, крупным преувеличением, поскольку в то время, когда произошло сражение, два ордена имели чуть больше ста рыцарей и, вероятно, многие из них, если не большинство, сражались в этот момент с другими врагами в Курляндии под началом ландмейстера ливонского Дитриха фон Грюнингена. Во всяком случае, древнейший и наиболее оригинальный западный источник, Ливонская рифмованная хроника, написанная в последнем десятилетии XIII века, сообщает, что только двадцать рыцарей погибло и шестеро попали в плен. Свидетельство Ливонской хроники не дает оснований считать это военное столкновение крупным сражением, даже если принять во внимание стремление автора к стыдливому приуменьшению потерь своей стороны».

Джон Феннел

Карацуба И., Курукин И., Соколов Н.. Выбирая свою история. Развилки на пути России: от Рюриковичей до олигархов. М., 2014.

Книга разбита на главы, соответствующие поворотным моментам в русской истории: принятие христианства, введение опричнины, победа народного ополчения во времена Смуты, петровские реформы, восстание декабристов и так далее. В каждой из этих точек, по мнению авторов, Россия делала свой выбор. Если отвлечься от поставленных авторами вопроса «А как могло быть иначе?», то работа Карацубы — Курукина — Соколова заключается в тотальной ревизии истории России и связанных с ней распространенных заблуждений. Ледовое побоище было локальным и малозначимым сражением, московские князья первое время дружили с Ордой против своих соседей, еще Александр I собирался отменить крепостное право — все это не новость и не сенсационные открытия, но лишний раз напомнить об этом стоит. Дело в том, что история России, набухшая от официальных концепций, документальных фильмов на федеральных каналах и многочисленных перепрочтений, требует аккуратной работы, основанной не на открытиях и закреплениях, а на внимательной работе с источниками — чего в книге как раз предостаточно.

При этом книга определенно рассчитана на массового читателя: легко и местами остроумно написанная, она, несмотря на некоторую свою ангажированность (Россия регулярно выбирает из всех путей худший), может служить настольным учебником по истории.

Издания древнерусской литературы

Издавать древнерусскую литературу начали еще в XVIII веке — в частности, свой вклад в это дело внес известный просветитель екатерининского времени Николай Иванович Новиков. Удивительно плодотворным для публикации древнерусской письменности оказалось суровое к наукам и музам царствование Николая I, когда появилось сразу несколько многотомных изданий исторических источников — и, что особенно важно в контексте данного курса, появились первые тома Полного собрания русских летописей, издание которого продолжается по сей день.

В каждом томе Полного собрания публикуется текст одной летописи, сопровождающийся предисловием, специализированным археографическим аппаратом, представляющим особенности рукописи, и, если летопись известна в нескольких копиях-списках, разночтения, а также одним или несколькими указателями. Некоторые особо пространные памятники летописания (Никоновская летопись) могут занимать несколько томов.

Значительная часть Полного собрания русских летописей отсканирована и выложена в интернет. Однако необходимо предостеречь неподготовленного энтузиаста, желающего напрямую приобщиться к источнику знаний: тексты публикуются как есть, без перевода и практически без адаптации, в лучшем случае — со знаками препинания по современной норме. Запутать могут даже названия летописей, сложившиеся стихийно и не имеющие никакой внутренней логики: скажем, если летописи имеют номера (Софийская I, Псковская II и т. д.), то номера эти присваиваются не в порядке того, как летописи возникали, а в порядке того, как их обнаруживали или публиковали, поэтому Новгородская IV летопись древнее и Новгородской II, и Новгородской III… Разобраться без специальной подготовки практически невозможно. Тем, кто все-таки дерзнет, может помочь страница, на которой сотрудники Института русского языка имени В. В. Виноградова выложили ряд важнейших лингвистических справочников, в том числе «Материалы для Словаря древнерусского языка» Измаила Срезневского и Словарь русского языка XI–XVII веков.

Иного рода серия «Библиотека литературы Древней Руси», электронная версия которой доступна на сайте Института русской литературы (Пушкинского Дома) РАН. Первое издание этой серии (выходившей тогда под названием «Памятники литературы Древней Руси») увидело свет в 1976–1994 годах, а первый том второго издания вышел в 1997 году. Основатели серии (а ее главным редактором был Дмитрий Сергеевич Лихачев) ставили перед собой задачу познакомить с литературным наследием допетровской эпохи максимально широкие читательские круги. Поэтому все публикуемые тексты (и в том числе тексты летописей) сопровождаются переводом на современный русский язык и примечаниями, раскрывающими смысл малоизвестных исторических деталей и темных мест. Первое издание серии несет на себе отпечаток позднесоветской эпохи как в том, что касается отбора произведений, так и в содержании комментариев, практически игнорирующих религиозную символику и аллюзии на Священное Писание. Однако эти недостатки были исправлены во втором издании, которое дает весьма подробную картину литературной жизни XI–XVII веков. 

О богемской русской публицистике и хорошем вкусе

Все сейчас читают. Вагон метро без читающих девушек – это вагон без девушек. Кроме книжек Сэлинджера в мягком переплёте за 150 рублей, читают ещё всякие интернет-журналы. Последних нынче столько, что даже не остаётся времени на Одноклассники: то о гравитационный волнах почитаешь, то о платной парковке, то ещё о чем-нибудь. Бедная девушка из метро перегружена информацией. Самое обидное, что поступает эта информация в неё вместе с SMM отвратительного качества. Американцы изобретали Интернет для своего империализма (это почти цитата из одного публичного лица), а получившийся несвежий рижский SMM не только не способен нормально поработать на Госдеп, но отпугивает людей от, в общем, красиво сделанных журналов.

Кстати, в них написано на сегодня уже всё. В узких кругах часто обсуждают, каким будет следующий большой русский роман. Так вот, никакого романа не будет. Во-первых, не осталось тем – издания с охватом в несколько сотен человек монотонно пережёвывают всё, что попадается на пути. Большой роман просто утонет в мелкомасштабной публицистике. Во-вторых, вся эта публицистика виртуализуется. Издавать печатную версию малого масштаба – это блажь. Прибыль это принесёт только в том случае, если курс бумаги к рублю резко вырастет, и вы успеете сразу сдать весь тираж на макулатуру. Но любой журнал малого масштаба всё равно хочет, чтобы его читал широкий читатель. Читатель же должен в таких условиях фильтровать контент с интенсивностью доменной печи.

Вот здесь и появляется один из портретов Джузеппе Арчимбольдо. У Богемика небольшая аудитория, его площадка – livejournal – переживает свой развитой социализм. Однако, что характерно, у него есть все основные черты публициста нового формата. Какие?

Анонимность, лаконичность и наличие собственной эстетики. По порядку. Анонимность означает здесь полную оторванность контента от личности, которая вторична по отношению к описываемым явлениям. Нужны только некоторые черты – основной каркас биографии (в случае Богемика отлично дополняющей его политические и эстетические взгляды) и гастрономические предпочтения (стилистика иногда это предполагает, а ещё ведь ресторанная критика). Некоторые сомневаются в правдивости рассказанных им историй – нет даже ни одной фотографии, сделанной им лично. Почему это черта нового времени? Потому, что сейчас мы наконец доросли до уважения личного пространства человека. Человек имеет право на неизвестность, делая даже сверхпопулярный контент. Это с одной стороны. С другой стороны, некоторые не доросли даже до простой неприкосновенности личности. Слишком уже много разного рода папуасов, читая Богемика, испытывает жажду физической расправы. Пускай испытывают её в своих бантустанах.

Это не Богемия, но достаточно близко

Второе – лаконичность. Мир постепенно пришёл к малым формам. Романы написаны, повести тоже, а мобильность современного читателя породила гипертекст. Упрощённая (консервативная) версия гипертекста также предполагает краткость: небольшие посты сведены в циклы, циклы перекликаются между собой, Богемик часто ссылается на себя. Почему это не дурное самопоглощение постмодерна? Потому, что каждый пост самостоятелен, в нём есть новая информация (в постмодерне такое нельзя), причём информации много. Сжатость формы заставляет писать без лишних изысков, а такой минимализм вместе с грамотной стилистикой – уже заявка на собственную эстетику.

Это – собственная эстетика – третье. Здесь, как говорится, собака и зарыта. Эстетика текстов Богемика – это симбиоз хорошего вкуса и нетерпимости. Где мы уже видели эти лица? Впервые они появились у Вольтера. Как известно, последний возвёл хороший вкус в принцип, а с религиозной нетерпимостью всю жизнь боролся. Современная западная цивилизация, как принято считать, в большой степени создана Вольтером, начиная с языка и заканчивая социальной антропологией. Век Просвещения создал все условия для оформления гражданского общества и национальных государств, а Вольтер, в принципе, оформил век Просвещения. Казалось бы, сочетание хорошего вкуса и нетерпимости противоречиво. Однако здесь имеется в виду вовсе не кровожадность католической инквизиции или лангедокской толпы, радостно четвертующей кальвинистов. Религиозная терпимость, толерантность к еретикам и межконфессиональный мир – это настолько фундаментальные институты современного цивилизованного общества, что даже неприлично их обсуждать. В то же время, Вольтер не рекомендовал толерантность к непримиримому, а также (это мы можем домыслить) к безусловно излишнему.

С этой точки зрения абсолютно логично выглядит категоричное неприятие Богемиком разного рода обскурантов. Например, украинских, белорусских и иных советских сепаратистов. Нетерпимость здесь – скорее долг терпимости и гуманизма. Такой парадокс вызван тем, что дело происходит в современной Европе, из которой Средневековье исчезло, но продолжает окружать её, периодически просачиваясь разными мелочами. Если конкретизировать, то в самом центре Европы – Богемии. Есть некоторое удовольствие в использовании названий времён Империи. Какой Империи, решайте сами. У Богемика есть обе, и он Вас с ними познакомит. Кроме очевидных Священной Римской и Австрийской (Австро-Венгерской) в подарочном наборе также есть Британская и Российская. Больше, кажется, тактичный джентльмен просить не будет.

Есть в обсуждениях заинтересованных достаточно модная тема – так называемый Великогерманский путь. Германия, как известно, была объединена Пруссией в позднем девятнадцатом веке. Великогерманским путём называется гипотетическое объединение Германии другим её центром (тоже не геометрическим) – Австрией. Всем, кажется, очевидно, что мировая история могла быть совсем другой, будь столицей Германии не Берлин, а Вена. Откуда мы знаем – мы читали Богемика. Здесь не будем пересказывать разделы, это надо читать самостоятельно. Впрочем, в двадцатом веке Европа Вены так и не состоялась, как не состоялась и Европа Петербурга. Оба города забылись после мировой войны, угодив в Интебеллум проигравшими.

Да, но не совсем

Интербеллум, кстати, многие читатели склонны называть этаким «миром Богемика», приписывая манере последнего эстетику первого. Это ошибочно. Мир Богемика – Прага 2016 года, а не Зубровка 1936. Зубровка – это разлагающиеся останки окрестностей центра мира, которые скоро получат по зубам нацистским прикладом за славянский говорок. А нынешняя Прага – это место, где сам Бог велел упаковать Зубровку в небольшой пост, смакуя детали из своего безопасного будущего. Точно так же упакованы и остальные особо ценные осколки Империи, чаще всего вида homo sapiens. Европу, которую мы знаем, сделали аристократы и авантюристы (разрешите нам тоже гиперболизировать). И те, и другие сделают Вам немного конспирологии, но исключительно в добровольном порядке. Просто почитайте хорошую историю, говорит Богемик. А дальше уже как-нибудь сами.

Эта линия контрастирует с уже упомянутой нетерпимостью в вопросах несогласия с программой-минимум. Однако и нетерпимость может быть подана как интересная история. В конце концов, приятно иногда думать, что следование хорошему вкусу – аргумент если не последний, то предпоследний по шаткости. В самом простом конфликте империи и сепаратистов-зулусов один только хороший вкус помогает выбрать правильную сторону. В более сложном конфликте империи и революции вкус снова не подводит, указывая на то, кто здесь обскуранты, а кто просвещённые либералы. Небольшой тест. (ответы на Википедии и в наших следующий статьях)

Одной из безусловных заслуг Богемика является работа по проведению демаркации между русским и советским. Некоторые читатели беспокоятся о создании «русского идеологического капитала». Они же чаще всего записывают туда Богемика, причём именно за это – симпатии к контрреволюции, элитизм, антисоветизм, империализм, либерализм. Все эти понятия введены не совсем обоснованно. Контрреволюция, например, не обязана совпадать по форме и содержанию с тем, что революция уничтожила (кстати, сам Богемик тоже недавно писал об этом), контрреволюция вовсе не должна возвращать ancien regime. Она может принимать формы гораздо менее человеческие, а следовательно (и это так же важно) эстетически менее приемлемые, чем сама революция. Реставрация должна быть полным копированием, чтобы заиметь старые права.

Элитизм – это, скорее, штамп откуда-то слева. Там же, слева, он обычно соседствует с понятиями «сексизм», «расизм» и прочими страшными пережитками прошлого. В принципе, здоровый социал-дарвинизм ещё не означает элитизм, но тема аристократии постоянно возмущает разного рода электорат Берни Сандерса. Здесь снова стоит напомнить, что Богемик рассказывает интересные истории и иногда высказывает своё мнение по некоторым вопросам, никого не заставляя с собой соглашаться. Впрочем, к нашему удовольствию, иногда раскрасневшихся исходящих слюной недоброжелателей постигает помещение в бан-лист. Часто это сопровождается эстетически выдержанным объяснением касательно места (вернее, не места) разных категорий советского человека в комментариях. Красота.

Библиотека в Праге

Антисоветизм – тоже что-то не совсем здоровое. Советизм по умолчанию не самодостаточен, чтобы иметь антагониста среди идеологий. Он и есть отрицание – отрицание западных ценностей, отрицание русской истории, отрицание даже права русских на свою государственность и историю. Просто избегая перечисленного, нельзя называться «антисоветчиком», это будет подмена понятий. Антисоветчиком в этом смысле можно назвать как просто человека с хорошим вкусом, так и любого адекватного европейца, действующего без злого умысла. Кстати, то же самое с «либерализмом». Признание основных либеральных ценностей, вроде свободы совести или неприкосновенности частной собственности, ещё не делает либералом. Это просто программа-минимум для цивилизованного человека, и терпимость на обсуждении этих вопросов должна заканчиваться.

Тяжелее с империализмом. «Бытовая», общепринятая точка зрения на вопрос обычно противопоставляет империи и национальные государства. Империализм и национализм предполагают, казалось бы, разные цели. Одно из мест, где Вам объяснят, что эти понятия не являются антонимами, мы сейчас обсуждаем. Нация – общность, живущая достаточно долго, и в её жизни бывают разные этапы. Слом полисного строя, секуляризация, колонии – это всё деформирует общественную жизнь и идеологический фон государства, и империализм, особенно колониальный, должен оказывать серьёзное влияние на эволюцию наций. Богемик довольно подробно осветил некоторые нюансы национального строительства в Центральной Европе, чем внёс некоторую свежесть в дискурс.

У каждого интеллектуала есть определённый круг интересов. Круг Богемика включает империализм, авантюризм, колониализм, Богемию, Австрию, Россию и многое другое; но далеко не каждый и даже не каждый второй читатель является таковым из-за совпадений в круге интересов. Часто людей привлекает схожая политическая позиция, иногда просто упоминание в каком-нибудь массовом издательстве. Но каждый из читателей гарантированно получает порцию эстетически выверенной публицистики, основанной на очевидных, но весьма редких принципах. Удовольствие от стиля дополняется удовольствием от классических идей Вольтера, которые легко угадываются в фундаменте рассуждений. Ну и, наконец, просто приятно читать интересные истории. Оценка редакции журнала KANONERKA – 10/10.

Алексей И. Осколков

Самый актуальный, острый, болезненный российский фильм года сделан без участия наших продюсеров (его финансировали в Голландии и Бельгии). Да и режиссер его, живущий в Европе Сергей Лозница, россиянином себя не считает — хотя учился в Москве и работал в Петербурге, где разворачивается действие «События». Или правильнее назвать его бездействием? Лозница превратил в полнометражную картину никем до сих пор не виденные документальные съемки трех дней августовского путча 1991 года в тогдашнем Ленинграде. Как известно, там не было ни боевых действий, ни жертв; в первых же кадрах по Невскому идет, кажется, танк или бронетранспортер — а приглядишься, троллейбус. То есть не было События. Но были лозунги и митинги, страхи и надежды, колючая проволока и листовки, политики и обыватели. Были, другими словами, люди. Фильм Лозницы — о них.

Ровно сто лет назад Казимир Малевич убедительно доказал, что в искусстве идея важнее даже самой виртуозной ремесленности. Лозница, уникальный мастер атмосферы и оригинальный мыслитель, чья мало на кого похожая эстетика была заявлена уже в дебютных работах лет двадцать спустя (со временем она привела его игровые картины «Счастье мое» и «В тумане» в конкурс Канн), в «Событии» являет себя только в филигранном монтаже. Плюс, разумеется, в работе со звуком, концептуальной и сложной, от анонимного шуршащего дискурса площадей и улиц до пламенных речей Собчака, от задушевного пацифистского вальса дуэта «Иваси» до помпезных тремоло закадрового «Лебединого озера». Однако собранный из чужого материала фильм еще в большей степени, чем другие монтажные картины Лозницы — «Блокада» и «Представление», — доказывает очевидный тезис: произведение искусства рождается из воли и мысли автора, а не из чьей угодно мастеровитости.

Предыдущий фильм Лозницы назывался «Майдан» и представлял собой монументальную хронику событий в революционном Киеве, снятую без закадрового комментария, по преимуществу статичной камерой. Многие даже сочли его скучноватым или прямолинейным на фоне других, более сочных и пристрастных картин, благо их хватало. Лозница, однако, имея собственную принципиальную позицию, не стал превращать фильм в поле идеологической борьбы с кем бы то ни было. Его мудрый и отстраненный фильм — полотно, прежде всего, историческое, где режиссер отводит себе место свидетеля, в качестве единственного преимущества используя свою дистанцию. Только с нее можно увидеть, как творится История, — и не опускаться до трактовок.

«Событие» — ответ «Майдану»: фильм о том, что по факту оказалось вписанным в историю (роковой рубеж, исчезновение СССР и рождение независимой РФ), но не было толком осмыслено. Поэтому на экране не Москва, а именно Ленинград, в результате потерявший/поменявший имя, подобно самому государству, но вынужденно оказавшийся на периферии События как такового. А было ли оно? Не оказалась ли Революция простым трюком? Одно знамя спустили, другое подняли, это правда. И когда на площадях кричали «Долой фашистскую хунту!», имели в виду не ту же самую хунту, что сегодня. Зато когда пришли за документами в Смольный — этим фильм кончается, — там обнаружились закрытые кабинеты, а в открытых было пусто. Нет бумажки, нет человека. Скажем по-другому: нет бумажки, и потому люди во власти все те же, хотя их, казалось, свергли. А если не те же, то такие же. Труба пониже, дым пожиже: так и на финальных титрах уже глумливо звучит «Танец маленьких лебедей». Даже В.В.Путин тогда сновал вокруг речистого красавца Собчака — будто знал, что в историческую хронику непременно надо попасть.

При всей определенности и эмоциональной силе «События» вывод из него можно сделать какой заблагорассудится. Например, благодушно похвалить за точную фиксацию важного этапа в становлении отечественной демократии. Или параноидально увидеть здесь призыв к новой революции. Или сделать упор на горечи потери: нет больше тех людей, нет больше тех идей, запал кончился… Или оптимистично устремиться в будущее: ведь могли же за все хорошее против всего плохого дружно, всем миром, скопом, народом! Как ни странно, не так она важна, опущенная автором мораль.

Важнее эффект отсутствия. Отсутствия нас сегодняшних — тогда. Отсутствия людей конца перестройки — сейчас. Отсутствие события — здесь. Отсутствие выводов — всегда. Даже в самом щемящем эпизоде фильма, когда руки вздымаются вверх в знак солидарности с невидимыми и неведомыми жертвами нового Смутного времени, никак не прогонишь из головы попутную мысль: что-то важное происходит не с нами, далеко. Мы плачем о них, чтобы не думать о себе, чтобы забыть о необходимости собственной трансформации. Возможно, интереснее цвета флага на здании администрации (все равно картина черно-белая, триколор не разглядеть) — то, что ты видишь в зеркале? А «Событие», конечно, именно такое зеркало.

Представьте: смотришься, а там никого нет. Отсутствие протеста, мысли, личности. Вот вам и Черный квадрат.

Правда ли, что в современной России человек не так сильно разграничен с обществом, как в западноевропейской традиции? Откуда этот «коллективизм»? Это связано с историей России или СССР?

Конечно, правда, и это давняя традиция, которая родилась не сейчас. Я думаю, что она покоится на нескольких весьма старых, если не сказать древних основаниях. И именно эти многовековые основания постоянно реанимируют пресловутый отечественный «коллективизм». На мой взгляд, основания эти следующие. Во-первых, общинный характер земледелия и социального устройства русской деревни. Крестьянская община (или в древнерусской терминологии «вервь») существовала, по меньшей мере, со времён Русской правды. Именно этот «коллективный» способ низовой социальной организации оказался настолько устойчивым, что даже земельная реформа Столыпина не смогла его сломать. Россия была страной крестьянской, земледельческой и очень архаичной по способу аграрного производства. Отсюда и столь долгое сохранение архаичных форм деревенской жизни. Определялось ли это природными условиями, судить не берусь, но сам по себе земледельческий труд в европейской части России был делом очень тяжелым и малопродуктивным. Общинная организация естественным образом была сопряжена с доминированием общего над частным, со своеобразной «публичностью» частной жизни, гипертрофированным значением крестьянского «мира» («перед всем миром», «всем миром», «на миру и смерть красна» и т. д.).

Городской индивидуализм в дореволюционной России, конечно, зарождался, но эта «новая» культура, капиталистической по сути формации, была сломлена после 1917 г. Деревня ринулась в город, старое городское население с еле зародившимися новыми традициями подавлялось и со стороны власти сознательно «растворялось», так что чрезвычайно быстро деревенская культура полностью поглотила городское социальное пространство. Бабки на лавках перед подъездами, знающие всё про всех и всех обсуждающие — лишь один из наиболее ярких визуальных образов этой «коллективистской» традиции. Тот же глубинный архетип позволил успешно осуществить коллективизацию (слой деревенских «кулаков» был сравнительно небольшим, а их восприятие со стороны основной крестьянской массы было преимущественно негативным) и утвердить советский строй с его тотальным приматом общего над частным.

Во-вторых, формированию «коллективизма», безусловно, способствовало православие с его «соборностью» и проповедью безоговорочного послушания властям. В-третьих, политическая организация патерналистско-самодержавного типа, окончательно оформившаяся в период Московского царства. Европейские реформы, проводившиеся со времён Петра Великого, затронули лишь сравнительно небольшие слои населения и существенно не изменили абсолютистской сути российского монархического режима. Все подвижки в ином направлении, начавшиеся со времён Великих реформ Александра II и ощущавшиеся (впрочем, в весьма непоследовательном виде) и в период последнего царствования, были сметены революционными событиями 1917 г. и последующих годов. Большевистская же власть с определенного момента стала воспроизводить традиционные формы и установки, в чем и заключается причина ее устойчивости и даже успешности на протяжении столь долгого времени. Жесткая организация политической власти в сочетании с крепостным правом могли привести в случае недовольства лишь к двум последствиям — стихийному бунту или индивидуальному бегству. Сознательный индивид предпочитал второе, понимая или интуитивно ощущая невозможность противостоять незыблемости «коллективистского» мира. Западноевропейская цивилизация со времён Средневековья, как известно, пошла по другому пути. Мне представляется, однако, что в конкретной истории России огромную роль во влиянии на народный менталитет сыграл двухвековой период ордынской, азиатской власти над русскими землями.

Почему многие считают, что в России нет понимания различия между «свое-чужое», понятия «личное пространство»?

По тем же самым причинам, о которых я сказал выше. Коллективная собственность, коллективная ответственность, обсуждаемая частная жизнь — всё это признаки того самого доминирования общего над частным, которое столь характерно для традиционной организации русской жизни.

Почему в России так велик авторитет возраста, и с молодыми, какими бы их достижения или статус не были, часто не считаются?

Я полагаю, что авторитет возраста характерен не только для России. Он в принципе характерен для архаической традиции, элементы которой сохраняются во многих обществах (например, азиатских). Россия — страна патерналистских традиций. Глава семьи должен обладать непререкаемым авторитетом («домострой»), таков же авторитет «государственного» «отца» — царя-батюшки, подданные которого уподобляются «неразумным детям», «сиротам». Традиционный семейный уклад не способствует ранней индивидуализации младших. Соответственно их мнение не может иметь веса, а то, что они могут иметь равные со взрослыми права, воспринимается как кощунство. Я не думаю опять-таки, впрочем, что это — особенность преимущественно русской культуры. Однако особенность эта очень устойчива и, по-видимому, связана с теми моментами, о которых говорилось выше. О конкретной исторической эволюции этого явления я судить не берусь.

Почему люди в России ведут себя неуважительно по отношению к личному пространству других?

Важно не только ответить на этот вопрос с позиций исторической или психологической реконструкции, но и зафиксировать, что это так. Это довольно неочевидный момент для людей, живущих «внутри» российской культуры и не сравнивающих себя с другими. Впервые об этом заговорили, когда границы с Западом после холодной войны открылись, уровень доходов населения повысился настолько, чтобы свободно путешествовать на Запад, в частности, в Западную (не только в постсоциалистическую) Европу и Северную Америку. Это был своего рода культурный шок, связанный с переживанием (может быть, впервые осознанным) себя как значимой в глазах другого личности, самоценность которой признается даже, казалось бы, в «незначимом» сиюминутном повседневном взаимодействии.

Неуважительность к Другому как основная характеристика современной России проявляется на нескольких уровнях: на политическом уровне это связано с непризнанием идейного или идеологического оппонента значимым субъектом политического сообщества; на бытовом — с привычным нам бытовым хамством, пренебрежением и невниманием к личности другого; на бюрократическом (в работе социальных служб, предприятий) — с незначимостью единичной личности, нужды которой — лишь «помехи» для работы социальных служб, а не объект их заботы.

Причин такой ситуации несколько. Во-первых, тоталитарная советская система долгие десятилетия отучала нас ценить в человеке личность, признавать его индивидуальные права, свободы и самоценность. Во-вторых, даже если формально советская тоталитарная система осталось в прошлом, у нас не было проведено никакой общенациональной политической программы детоталитаризации, как то было, например, в постнацистской Германии. Германия реализовала масштабные проекты денацификации и работы траура (Trauerarbeit), которые позволили переосмыслить тоталитарное пошлое и построить новое государство и общество на демократических основаниях. Сегодня коммуникативная культура Германии, этическое коммуникативное самосознание немцев — одни из самых развитых в мире. В-третьих, преодоление прошлого возможно не только при переоценке прошлых ценностей, но и при выработке новых, которые бы могли определять этику социального и политического взаимодействия сегодня. Этих ценностей не было выработано в России, никто не ставил перед собой такой целенаправленной задачи на уровне общенационального проекта. Попытки создать образ национальной идентичности сегодня в последние годы обычно упирались в «русский национальный характер», идею православия и патриотизма. Но эти ценности и субстанциальные онтологические характеристики не включают в себя фигуру Другого как этически, социально, политически значимого лица.

Ссылки на исторически обусловленную «открытость и доброжелательность русской души» (бытовые и в официальных речах политиков, например, первого лица государства) просто не соответствуют действительности. Русские бывают открыты и доброжелательны, но это имеет свои социальные и политические ограничители и детерминанты. Например, захлестнувшая Россию, как страну с «догоняющей» экономикой, волна коммерциализации бытовых услуг в 2000-2010-х годах показала, что русские очень хорошо поддаются коммерческой прагматизации отношений — они легко готовы пожертвовать личными границами других (как, впрочем, и собственным достоинством), чтобы продвигать какой-то товар или услугу (вспомните многочисленные бесцеремонные звонки на личные телефоны с целью коммерческих предложений, навязчивая аудиальная реклама в московском метро, нарушающая приватное пространство «внутренней тишины» москвичей и т. д.). Или пропаганда центральных СМИ, целенаправленно вырабатывающая у нас образ Запада как врага, а его либерально-демократической модели — как чуждого нам образа жизни.

На Западе (прежде всего, в западной Европе и Северной Америке) культура коммуникации целенаправленно развивалась и имеет институциональные основания. Во-первых, это укоренено в структуре образования. В западных образовательных программах есть предметы, сюжетом которых является фигура и проблематика Другого — это дисциплины, связанные с проблемами репрезентации Другого, культуры гражданского соучастия, роли демократии в современном обществе и т. д. Во-вторых, это укоренено в политической культуре признания Другого, например, в институционально регламентированной культуре публичных дебатов. В-третьих, социальные службы ориентированы на презумпцию ценности личности и ее значимых границ. В-четвертых, эти коммуникативные ценности европейцев и американцев целенаправленно вырабатывались средствами этической философии и этико-политической нормативной мысли на протяжении всего ХХ века. Достаточно почитать таких разных авторов, как М. Бубер, Х. Арендт, Ю. Хабермас, С. Бенхабиб, Дж. Батлер А. М. Янг, чтобы понять, до какой степени эта фигура Другого сегодня проблематизирована в западной теории и, как важное следствие этого, — в теоретическом и бытовом, интуитивном мышлении западного человека (не только интеллектуала).

При этом наши политики любят говорить о том, что у России свой путь и, если ей и нужна какая-то демократия, то она будет пытаться выработать ее свой особый облик. Обычно при этом ссылаются на традиционные ценности: семью, религию, любовь к отечеству. Но уважение Другого, признание Другого, различение Другого — это как раз уже не может быть отнесено сегодня только к субстанциальной онтологической или национальной традиции. Это фигура появляется, прежде всего, как фигура модерности, современности, которая требует новых ресурсов осмысления, артикуляции, интеграции в социальное и политическое пространство, в культурные практики, в новое коммуникативное самосознание. Это фигура, которая, в какой-то степени, требует переосмысления и переопределения всего культурного и политического ландшафта, его опор и базовых ценностей.

В последнее время в российской официальной риторике всё чаще звучат призывы к диалогу, артикулируются ценности диалогической открытости и партнерства, взаимоуважения и признания взаимозависимости сторон. Это делает Россию более договороспособным и предсказуемым собеседником на международной арене, придает ей этическое и политическое достоинство, открывает новые возможности для международного сотрудничества и взаимопонимания. Однако для реализации этой политической программы необходимо практические модернизационные шаги-проекты на уровне одновременно образования, политического дискурса, институтов медиа и т. д. Особенно важно, чтобы Россия училась учитывать опыт тех стран, которые уже прошли этот путь, и начала вырабатывать собственные ценностно-нормативные теории и программы коммуникативного взаимодействия.

Почитать об этом: Татьяна Вайзер. Борис Дубин. Культура дистанции, культура Другого // Новое литературное обозрение. Там же см. библиографию на работы Б. Дубина по проблемам значимого Другого, значимых границ себя и других в контексте постсоветского общества.

Почему в России нет понимания различия между «свое — чужое» и уважения к другому, в то время как на Западе дело обстоит иначе? Какую роль играет в этом образование? Отчего в одной культуре принято соблюдать дистанцию, не вмешиваться в дела другого человека, а в другой — наоборот?

Говоря о таких вещах, нельзя не учитывать роль культурно-исторических факторов. В России крепостное право сохранялось долго, вплоть до второй половины XIX века. Вскоре произошла смена общественных формаций, и снова восторжествовала общинность на этот раз в виде искусственно насаждаемых так называемых коллективных и советских хозяйств. Параллельно формировалась коллективистская идеология, в рамках которой к любым проявлениям индивидуального — приватного — относились с большим подозрением (достаточно вспомнить уничижительное «буржуазный индивидуализм»).

По-другому это можно выразить так: в России и Европе принципиально разные дисциплинарные практики, то есть совокупность норм, институтов (в том числе образовательных) и системы высказываний (в самом широком смысле), благодаря которым возникают определенным образом оформленные социальные тела. Эти тела интериоризируют — овнутряют — правила, по которым живут, поэтому их поведение кажется нам столь «естественным». В западной традиции превалирует понятие автономного субъекта, с давних пор провозглашены и соблюдаются его свободы и права, существует целая система правовых институтов, обеспечивающих это соблюдение. На Западе принято уважать такие ценности, как свобода, жизнь и стремление к счастью (именно эти слова вы найдете в американской Декларации независимости 1776 года). В русской — российской — традиции превалируют другие ценности. Опыт коммунистического строительства ставил идеал выше отдельной личности, более того, миллионы людей были, по существу, принесены в жертву идеалу. У нас совершенно разные истории, и этим объясняется и то, как люди взаимодействуют между собой.

В России вы каждый день сталкиваетесь с нарушением дистанции. Каждый день вас кто-то толкает, подхватывает, напирая на вас спереди или сзади, каждый день в метро вам бросают дверь буквально в лицо. И никто никогда не извиняется. Плохое воспитание? Безусловно. Но и принадлежность общему, коммунальному телу, где нет индивида, нет физических границ, а стало быть, не может быть и их нарушения. Это тело живет по своим внутренним законам, и, когда вы становитесь его частью, не надо надеяться на проявление вежливости у отдельных граждан. Гражданин — не случайное слово. Вместо граждан — citoyens (если вспомнить Великую французскую революцию) — у нас «мужчины», «женщины», «крайние» в очереди и прочие неопределенные категории тех, кто оказывается с нами рядом в публичном пространстве. До сих пор неясно, как называть друг друга, если не пользоваться словом «товарищ». Это не лингвистические трудности. Это трудности самоопределения в обществе, которое по-прежнему не знает, из кого оно состоит и которое продолжает насаждать коммунальные ценности — под эгидой православия, исторической особости, апелляции к традиции и проч. Сегодня, правда, интересно наблюдать, как в нашем обществе меняется композиция упомянутых выше дисциплинарных практик. Горестно то, что «традиционные ценности» (как бы те ни понимались) сочетаются с растущей нетерпимостью к другим и сознательно эксплуатируемым мракобесием

Правда ли, что в современной России индивид не так сильно разграничен с обществом, как в западноевропейской традиции?

Ответ на этот вопрос зависит от того, что мы будем понимать под словом «общество». Если речь идет о гражданском обществе, то в силу несформированности последнего в России сам вопрос лишается смысла. Если мы говорим о тех или иных средах — институциональных, локальных, профессиональных, микрогрупповых, — то я бы дал на этот вопрос отрицательный ответ: нет, неправда. В силу того, что поведенческие навыки подавляющего большинства российского населения ориентированы на крайнюю социальную атомизацию (обособление индивидов друг от друга вследствие распада социальных и личностных взаимодействий между ними — Прим. ред.). Те формы социального взаимодействия, которые предполагают сколько-нибудь массовую вовлеченность, в значительной мере обслуживаются за счет имитационных стратегий участия.

http://yar.ucheba.ru/article/2385