Я уже очень много рассказывал своим давним читателям об Адаме Русаке (1904-1987), Заслуженном деятеле искусств БССР и, так сказать, «близком земляке» - односельчанине моих деда и прадеда. В жизни Адам Герасимович был выпускником Ленинградской консерватории, штатным артистом Минской филармонии, автором музыки для танцев и поэтом-песенником. Что самое удивительное – композитором-песенником он, как раз, и не был, а предпочитал для этой цели сотрудничать с коллегой по филармонии Исааком Любаном.

В массовой белорусской культуре Адам Русак известен, прежде всего, как автор слов песни «Бывайце здаровы, жывіце багата!», о чём, обычно пишут в газетах, в энциклопедических справочниках и на мемориальных досках. Но есть у нашего героя ещё две песни, давно ставшие жемчужинами чисто белорусского концертного репертуара ко Дню Победы, хотя авторство этих песен почти никогда не обозначается.

Первая песня известна под авторским названием «Лясная песня», но больше на слуху её условное название по первой строчке «Ой, бярозы ды сосны, партызанскія сёстры!..». На Ютубе есть много разных исполнений этой песни современными артистами, но я считаю, что среди них Змитер Вайтюшкевич – вне конкуренции.

А у второй песни авторского названия, как такового – нет. Есть только «позывные», по которым её можно загуглить: «Песня Марины (к/ф «Часы остановились в полночь»). Именно так называется фильм, в котором она звучит, и именно так зовут главную героиню. Никаких других песен в фильме больше нет.

Главная героиня - подпольщица Марина Казанич - внедряется в штат домашней прислуги главы немецкой оккупационной администрации Беларуси. Её цель - убить гауляйтера. И перед развязкой сюжета наступает такой момент, когда бомба уже заложена в спальне и героиня ничуть не сомневается в том, что враг будет уничтожен. А вот удастся ли ей самой уйти живой - она совсем не уверена.

В доме проходит званый вечер, который внезапно оказывается несколько испорченным - партизаны перебили радиоэфир. И хозяева просят новую работницу: “Спой нам какую-нибудь красивую белорусскую песню. Героиня садится за пианино и поёт:

Не магу я знайсцi тое слова,
Каб красу расказала тваю.
Не магу я знайсцi тое слова,
Каб любоў расказала маю.

Не магу параўнаць цябе з зоркай,
Днём не свецiць зара над зямлёй.
Не магу параўнаць цябе з кветкай,
Не цвяце ў садзе кветка зiмой.

Не магу параўнаць я i з сонцам,
Тваiх ясных, агнiстых вачэй.
Бо не свецiць мне сонца з нябёсаў,
Яркiм светам у цемры начэй.

Толькi з песняй цябе параўнаю,
Што ў сэрцы сваiм берагу.
Тую песню я вечна спяваю,
Без той песнi я жыць не магу.

Героиня поёт эту песню и рыдает, как на похоронах. Действительно, в начале фильма погиб её жених, который привёл её в подполье. Она думает о его любви и красоте - и, конечно, - о мести. Месть уже удалась, но удастся ли ей самой уйти живой?

С тех пор эту песню постоянно поют разные молодые певицы, но, неизменно, подыгрывают актёрскому образу, созданному актрисой Маргаритой Гладунко. Когда они поют, то плачут в самой трагичной манере.

Но в прошлом году мне попалась на Ютубе потрясающая находка - я увидел, как под эту песню танцуют вальс.

Есть в Гомеле такой танцевальный ансамбль “Серебряный век”. Очевидно, это - бюджетная организация при городском Доме Культуры, которая привлекает мужчин и женщин в возрасте “пятьдесят плюс” для исполнения классических бальных танцев. Вот они и вальсируют под этот замечательный военный романс.

Поразительно, насколько же по-другому здесь звучат слова песни. Да, тональность минорная, но совершенно не трагичная, а очень даже светлая.

И теперь - внимание! - мысленный эксперимент. А что если это всё так изначально и задумывалось?

Что если эту песню Любан и Русак написали ещё до войны - специально - для того, чтобы она звучала на танцплощадке в Парке Горького? Чтобы к ней кавалеры приглашали дам на танец, а, вслушавшись по ходу танцев в слова, - набирались смелости и признавались в любви?

В конце концов, о чём песня? О том, что красота любимого человека и твоя любовь к нему - так сильны, что вечные природные их символы выглядят несостоятельно. Природные символы - эфемерные и невсемогущи, а только песня не знает преград.

Такие слова из уст женщины, которая на войне мстит за смерть любимого мужчины, - конечно, звучат максимально сильно и убедительно.

Но, всё-таки, в нормальной, мирной жизни - мужчины должны своим женщинам говорить такие слова.

P.S. Сегодня я добавлю сразу три комментария с тремя ссылками на разные исполнения этой песни. Первая - эпизод из фильма. Вторая - танец ансамбля “Серебряный век”. А третья - обычное мужское исполнение под гитару преподавателем БГУКИ. Закрыв глаза, я охотно могу представить себе на его месть хоть Игоря, хоть Сергея, хоть Алеся - любого из “парней с гитарой” в моей студенческой тусовке.

Увы, Игоря уже нет в живых. Но я верю, что, когда-нибудь ещё приеду в Минск, и мы с другими парнями ещё споём эту песню под гитару - для наших девушек.

Делаю шагов десять к свету. Совсем не хочется стучать сношенными сапогами, шуметь и куда-то торопиться. Ведь до рассвета всё-таки уйма времени, правда? Даже спать не хочется - а когда сюда брёл, так зевал хрустко!

Кружком стоят свечи, по меловой линии спонтанно возникшей танцплощадки.. И патефон играет вальс... Несколько пар кружатся на земляном полу, давно утоптанном до той плотной ровности, что лучше гладкого паркета покажется. Лёгкая девушка в белом кладёт руку мне на плечо и говорит, красиво отводя голову: "Давайте не будем знакомиться, хорошо? Просто потанцуем!". Я настолько стесняюсь всей ситуации, что лишь согласно киваю и дрожу внутри так, как отвык дрожать. От счастья. Жилочки наших пульсов бьются дружно, сливаясь в одну ниточку от общего частого дыхания. Её незнакомая нежная ручка - самая родная в моей заскорузлой и потной от волнения ладони.

Сколько же я не танцевал, батюшки! Лодочки бы, и так ей, кажется, великие, не раздавить своим косолапием.

- Вам плохо? Вы не ранены? - участливый голос надо мной.. Мужской. Борода! Крест горит на чём-то чёрном, длинном.

Вскакиваю. Конечно, свечи в проёмах и масло на стенках! Это же церковь. Вон и немногие сбережённые иконы по бокам. И лампадка чадит под тёмным длинным распятием, где белое покрывало то ли прячет, то ли щадит вечный лик. И то верно: нам сегодня спасать землю - и никому другому.

- Мне бы картошки, - бормочу, не помня себя от тугой, вязкой дрёмы и налитого до ломоты, отяжелевшего тела. - Сказали, тут хранится.. (А кто сказал, кто дал наряд и направил - просто как отшибло! По всей форме представиться не могу, вот до чего бессонница доводит.)

- Конечно, конечно! - Мужчина обрадовался понятному гостю и зачастил в разговоре. - Я ждал вас, из парткома были с бумажкой. Берите, пожалуйста! Только как же вы один понесёте? Но я могу помочь. Я священник здесь, отец Аввакум. А вы?

- Младший лейтенант Григорьев, - уф, отрапортовался наконец. - Олег.

Пожимаю по-граждански протянутую руку. Не стар ещё отец Аввакум, хоть борода и серебрится. Отощал, но не хилый, держится стойко. Глаза ввалились, однако искрят не хуже креста с груди.

- Вы простите за обморок, - говорю, не глядя на него, - организм слабину дал.

- Перестаньте, что вы! Такая ваша усталость, какой и не представишь. - Он дружелюбно, по-доброму смотрит на меня и вдруг плачет, хватается за рукав моей гимнастёрки. - Спасибо, что отбили, голубчики!

Я тронут, смущён. Кашляю деловито, а на самом деле сгоняю тоже близкие слёзы. Мы идём в другую часть постройки, где хранятся овощи, и сперва молчим.

- Олег, вы в своём утомлённом состоянии Машу упоминали. Напугали меня, признаться. Подумал, жар у вас, ранение какое открылось.. Это невеста ваша? - Он снова смолк, а потом сказал тихо. - Я помолюсь за вас обоих. Худа ведь от этого не будет.

- Что ж, помолитесь. Только по-разному ещё, - твёрдо я начал, но выдержки не хватило. - Убило Машу, - произнёс я и заплакал. Уже не прячась, не кашляя, только лицо отвернув. Прислонясь к могучему древнему кирпичу, всё на белом свете видавшему, добавил ему сырца. Без удержа больше вспоминая прошлый май, поселковую школу за многие километры отсюда и чудесные танцы в неузнаваемом, полуразобранном страшной зимой на дрова спортивном зале. При свечках, тоже взятых из церковных запасов...

А потом налёт - и больше ничего. Да ничего больше и не было. Пыль и штукатурка выше остатков загубленной крыши. Только целёхонькие лодочки вразброс, с вложенной ватой (видно, мамины). И горе бесконечно всхлипывающей, испуганной женщины, подёрнутой оседающей пепельной известью с завалившейся стены: "Ой, Машенька! Машенька!!".

В этом храме пустом мы станцевали вдвоём крайний раз, милая Маша. Но не последний. Верь и жди, дорогая! Скинь свой платок, если он на тебе, не прячь лица от скорби и гордости: мы скоро победим - и я приду на звуки вальса, расслышу их, как тогда.

- Церковку нашу тоже бомбили, да своротить не смогли. Вот тебе и Спас на картошке.. - Словно ответил кому-то сейчас, вспомнив что-то своё, священник. - Храмине нашей, центральной части, где вы были, больше веков, чем тех лет, что длится это страшное испытание. - Отец Аввакум согнулся под мешком сохранённых в сухости клубней. - Колоколенку только на самой верхушке срезало, жалко! Но сады цветут, весна горячеет - значит, жив мир божий. И Бог...

Я перебил его, чуть не уронив свою ношу.

- Просто колокол ваш устал от панихид, вот и рухнул. Сам по себе отзвонил... Не надо этого, отец, я вас прошу! Я не знаю, где бог, но вечно живые теперь там, в чужой стороне. А мы пока здесь, чтобы они потом пустили нас и узнали - приняли как своих. И нам не совестно бы было к ним войти и открыться: вот я, такой-то, явился.. Я не просто жил, страдал и помнил, я мстил - за каждого, каждую из вас - и за всех сразу!

Батюшка глубоко вздохнул, протянул ко мне руку - перекрестить - но молвил лишь: "Сынок..." - и руку-то сдёрнул, опустил. Споро вдруг пошагал, приладившись к грузу. Я даже отставал от него иногда, на пути сквозь двойное оранжевое зарево к новому жаркому дню.

Оставляя тот городок, омытым речным голышом среди опалённых валунов (с взрослым камнем на душе, с детским "куриным божком", сердоликом, где самая неудачная, считается, трещина рассекает продолинку счастья), я прошёл мимо дома, где жила Маша. Под кусты белой сирени провалилась чёрная калитка с тремя крестами... Два уж побледнели, а третий свежий. Облетающая черёмуха сыплет на опустевший до времени двор свои гроздья праведного гнева, тоже белые, как поруганные чистые жизни.

На войне светает слишком быстро. Особенно с пожарами на другом берегу. В навсегда нашей, но кратковременно чужой стороне...

*** Рассказ посвящается любимой песне военных лет "Случайный вальс" (1943; М. Фрадкин - Е. Долматовский).

Ахой, уважаемые меломаны! Сегодня я хочу поговорить с вами о песне, которую знает буквально каждый, чья молодость прошла под звуки гитары — от суровых 70-х до драйвовых 90-х и нашего времени. Речь пойдет о легендарном «Фантоме». Вы только представьте: этой песне уже 60 лет, а она до сих пор звучит так свежо, будто ее написали вчера!

Это история о неудачливом американском пилоте истребителя-бомбардировщика F-4 «Фантом II» и загадочном асе Ли Си Цине, которая превратилась в настоящий культурный код. Знаете, я на днях буквально «залипла» на исследовании истории этого хита и, честно говоря, была поражена. Мы-то с вами привыкли приписывать её рок-звездам, а корни-то уходят совсем в другое русло. Давайте вместе разберемся, кто же на самом деле подарил нам этот шедевр!

Начнем с того, что многие из вас, уважаемые читатели, наверняка уверены: автор — Сергей Чиграков, тот самый знаменитый «Чиж». Сейчас ему 65 лет, он — живая легенда русского рока, человек, чей голос ассоциируется с уютными квартирниками и стадионными концертами.

Его версия «Фантома» из альбома «Эрогенная зона» 1996 года — это, пожалуй, самый качественный вариант: с шикарной прелюдией, мощной кульминацией и тем самым драйвом.

До Чижа был еще Егор Летов с его «Гражданской обороной», который записал песню раньше и придал ей совершенно иное, бунтарское звучание.

Есть даже довольно интересная версия от музыканта-мультиинструменталиста Олега Абрамова, у которого популярный канал RADIO TAPOK на Ютуб, где он создает рок-версии российских и советских песен. И его вариант это чистый кавер на классику с «Эрогенной зоны» (1996 год).

Но вот в чем загвоздка: пока мы спорим, чей «Фантом» круче — Летова или Чижа, факты говорят об обратном. Ни тот, ни другой песню не сочиняли! Когда этот хит уже вовсю гремел на танцплощадках и в казармах в начале 70-х, наши рок-кумиры еще, образно говоря, пешком под стол ходили. Так что версии об их авторстве мы отметаем сразу как несостоятельные, хотя за популяризацию песни им, конечно, огромное спасибо.

Так откуда же взялся этот американский летчик, который «сжал штурвал до хруста в пальцах»? Есть очень любопытная версия, ведущая в Курск 70-х годов. Там гремел ансамбль «Южные мальчики». Ребята много гастролировали по всему Союзу, и у них даже сохранилась запись «Фантома» тех лет. Многие считают, что именно они запустили эту волну. Но, мои уважаемые читатели, копнув глубже, я нашла еще более ранние следы!

Самая достоверная и, на мой взгляд, романтичная история переносит нас в 1966 год. Место действия — Армавирское высшее военное авиационное краснознаменное училище летчиков (АВВАКУЛ). Представьте: вечер, отбой, казарма, молодые курсанты, грезящие небом и подвигами. Именно там, в стенах училища, и родились первые строки.

Как выяснилось, авторами самого «фундамента» песни — первых двух куплетов — были курсанты Александр Шаршавов, Александр Монякин и Константин Колядин. Это были обычные парни, не профессиональные поэты, которые просто зарифмовали актуальную тогда тему войны во Вьетнаме. В их первоначальном варианте песня была гораздо короче. А вот всё остальное — и подробности воздушного боя, и катапультирование, и допрос в джунглях — это уже чистейшее народное творчество. Песня разлетелась по стране, как лесной пожар, каждый добавлял в нее что-то свое, пока она не превратилась в тот остросюжетный боевик, который мы знаем.

Грустно, что главный "зачинщик" Саша Шаршавов прожил после выпуска совсем недолго. В марте 1970 года его перехватчик Су-9 упал в Баренцевом море. Саше было чуть больше двадцати.

Лично я впервые услышала «Фантом» в детском лагере в начале 90-х. Вожатые пели её так задорно, что мы, дети, знали историю Ли Си Цина наизусть раньше, чем таблицу умножения. Тогда я и подумать не могла, что песня родилась в 66-м году благодаря таланту простых курсантов из Армавира. Знаете, в этом есть какая-то особая магия: песня, написанная «своими для своих», стала народным достоянием.

Это лишний раз доказывает, что для настоящего хита не нужны продюсеры и миллионные бюджеты. Нужна просто жизненная история, немного юмора и гитара. Сегодня «Фантом» — это уже не просто песня о войне, это мост между поколениями. Её пели наши отцы в армии, мы — в походах, а сейчас её с удовольствием переслушивает молодежь в сети.

Уважаемые читатели, а вы помните, когда и где впервые услышали «Фантом»? Может быть, у вас в компании пели какие-то свои, особенные куплеты, которых нет в версии Чижа? И как вы считаете, чье исполнение всё-таки лучше передает дух этой истории — «хулиганский» вариант Летова или классический рок-драйв Чигракова? Делитесь своими воспоминаниями в комментариях, будет очень интересно почитать!