VadimFedorov

Случай первый
Московская область, спектакль «Урок литературы».
Мне стало известно, что спектакль по моей пьесе участвует в фестивале самодеятельных театров. Нахожу даже фотографии с фестиваля и с самого спектакля, и фамилия режиссёра мне смутно знакома.
Сажусь за компьютер. Пишу претензию, где перечисляю нарушенные статьи законов и требую компенсацию в размере ста тысяч рублей. Одно письмо составляю в адрес театра, где трудится режиссёр, а второе – театру, где проводится фестиваль. Распечатываю письма, подписываю их, сканирую. Открываю сайт «Почты России» и отправляю заказные письма адресатам. Для этого надо всего-навсего иметь электронную подпись и 166 рублей на письмо. Всё.
https://zakaznoe.pochta.ru/inbox/personal
Жду положенные по закону 30 дней, чтобы подать исковое заявление в суд о нарушении авторского права.
Через полторы недели, в субботу вечером, раздаётся телефонный звонок:
– Здравствуйте! Я муж режиссёра, которая поставила вашу пьесу «Урок литературы».
– Здравствуйте! – отвечаю я. – А чего режиссёр сама не позвонила?
– Она вам напишет и извинится, что не спросила разрешения, и больше так не будет, – поясняет муж. – Да мы же с вами знакомы. На театральном конкурсе в Рублёво были вместе в жюри. Вы нам ещё книжку подарили, со сказками.
– И что, книжка не понравилась? – вкрадчиво спросил я.
– Да нет, сказки замечательные, – ответили в трубке. – Просто нам сегодня от руководства фестиваля переслали ваше письмо и сказали, чтобы мы урегулировали вопрос.
– Ну давайте урегулируем, – согласился я. – Но почему просто нельзя было позвонить или написать, чтобы спросить разрешения? Тем более мы лично знакомы.
– Не подумали, – вздохнул муж режиссёра на другом конце провода. – Мы только для фестиваля поставили эту пьесу. Играли всего один раз и больше не планировали. Тема очень актуальная, вот мы её и взяли. Приносим свои извинения от всего коллектива.
– А что у вас за коллектив? – поинтересовался я.
– Детский, – ответила трубка. – Дети с аутистическим расстройством. Им очень понравилась ваша пьеса, и они с удовольствием играли.
– Понятно, – сказал я. – Извинения приняты. Я не буду давать ходу своей претензии. Спокойной ночи!
На следующий день режиссёр уже сама, без мужа, написала мне мейл, где спрашивала письменного разрешения на проведение спектакля по моей пьесе, что я и сделал. Составил, распечатал, подписал, отсканировал и отправил обратным письмом, в котором попросил руководство их театра прислать мне официальный ответ на мою претензию. Ответа до сих пор нет, но я и не настаиваю. Надеюсь, больше они пьесы тырить не будут.

Случай второй
Бурятия, спектакль «Когда закончилась война».
Совершенно случайно узнаю, что моя пьеса поставлена где-то на границе с Китаем – в небольшом посёлке, что в Забайкальском крае. Билеты по 500 рублей.
Нахожу телефон местного ДК, ранним утром звоню им. Трубку не берут. Привычно сажусь за компьютер, достаю подмосковную претензию и лёгким движением руки меняю в документе адресата и название пьесы. Сумму компенсации оставляю прежней – сто тысяч. Потом оплачиваю картой те же 166 рублей, и письмо отправляется в путь. Где-то в Улан-Удэ его распечатывают, кладут в конверт и везут в сторону Маньчжурии.
Проходит недели две или три. Звонок.
– Здравствуйте, – говорит женский голос, – это вам из Бурятии звонят. Скажите, пожалуйста, вы не жулики? Это точно Вадим Николаевич?
– С утра был Вадимом Николаевичем, – обалдев от услышанного, отвечаю я. – Но иногда становлюсь Вадимом Юрьевичем, в зависимости от настроения. Я так понял, вы звоните насчёт моей пьесы и вашего спектакля?
– Да, – отвечает голос и начинает рассказывать. – Я всю жизнь проработала учительницей начальных классов. Сейчас на пенсии, но подрабатываю в местном ДК режиссёром. Посёлок у нас небольшой, но дружный. Людям интересно искусство. И вот нам из района спустили задание сделать спектакль о единении народов России и билеты реализовывать через Пушкинскую карту. А откуда у наших чабанов Пушкинская карта? Поэтому мы объявление разместили, но сделали спектакль бесплатным. Мы на вашей пьесе ничего не заработали.
Бурятский акцент собеседницы был очень похож на алма-атинский, и мне на несколько мгновений показалось, что я разговариваю со своей покойной бабушкой Верой.
– Извините, а как вас зовут? – перебил я звонившую.
Она представилась, но повторить её имя-отчество у меня не получилось. Я и так плохо запоминаю имена, а здесь громадное количество букв Ж и З в имени бывшей учительницы сделало эту задачу невыполнимой.
– Только у нас не было парня и девушки кавказской национальности, – между тем продолжила женщина, – поэтому мы их заменили на бурятов. И вообще всю пьесу перевели на бурятский язык. Всем понятно, все довольны. Очень хорошая пьеса. А тут вдруг от вас письмо приходит, где вы с нас требуете сто тысяч. Мы виноваты, но у нас таких денег нет.
В голосе говорившей послышались всхлипывания.
– Уважаемая, успокойтесь, – опять прервал я её, – всё нормально. Вы извинились, и этого достаточно. Я, как правило, с самодеятельных театров за постановки денег не беру. Просто надо было у меня получить разрешение, и всё. А эту претензию я снимаю, не будет вам за это ничего. Но чтобы в первый и последний раз! Берите у драматургов разрешения.
– Ой, правда? Как здорово! – обрадовалась бывшая учительница. – А то мы все уже испереживались. Сначала думали, что это жулики нам письмо прислали, а потом – что вы у нас эти сто тысяч отсудите.
– Суда не будет, – успокоил я женщину. – У меня у самого дети в начальную школу ходят, поэтому я очень сильно уважаю учительниц начальных классов. Вы мне пришлите письмо на фирменном бланке, что извиняетесь и впредь обязуетесь брать у автора пьесы разрешение на постановку спектакля. Договорились?
– Договорились, – радостно ответила собеседница.
На следующий день мне на почту пришло отсканированное письмо на фирменном бланке. В ответ я послал разрешение на постановку пьесы «Когда закончилась война», а заодно поздравил весь коллектив этого бурятского ДК с праздником Вишакха Пуджа.

Случай третий
Якутия, спектакль «ТСЖ».
Когда я увидел на одной интернет-странице, что мою трагикомедию о товариществе собственников жилья элитного московского дома поставили в одном из якутских улусов, то я не поверил своим глазам – как бы немного разные социальные слои населения были на сцене и в зале. При этом в статье описывалось, что спектакль прошёл при полном аншлаге и с бурным обсуждением увиденного.
Пока я размышлял о вкусах жителей севера, на мою электронную почту из этого далёкого ДК пришло письмо, в котором режиссёр сообщала мне, что они поставили пьесу.
«Обычно разрешение у автора спрашивают до постановки)), – написал я в ответ и добавил: – Я так понял, что премьера уже прошла. Напишите, если не трудно, как всё было».
«Разрешение могут спросить государственные профессиональные театры, а у нас – самодеятельные артисты», – ответила мне режиссёр из Якутии.
«О как!» – пробормотал я и открыл бурятскую претензию, которая через пять минут превратилась в якутскую. Распечатал, подписал, отсканировал и за всё те же 166 рублей послал по назначению.
Через две недели письмо дошло до далёкого улуса и… осталось лежать на почте. Его никто не забирал.
Со дня отсылки претензии я выждал положенных 30 дней и подготовил уже исковое заявление в суд, который, если верить «Яндекс Картам», находился в двух кварталах от Дома культуры, где ставилась моя пьеса.
Я оплатил госпошлину, отправил копию искового заявления директору ДК и открыл в браузере сайт районного суда. Кстати, подать исковое заявление можно как через сайт суда, так и через «Госуслуги», понадобится только электронная подпись, а у меня она была.
Спустя пару недель суд назначил беседу с истцом и ответчиком. Я в свою очередь направил ходатайство с просьбой рассмотреть дело без моего физического присутствия, так как между моим местом жительства и судом лежали девять тысяч километров. Подумал немного и вдобавок послал заявление в прокуратуру с просьбой провести проверку в данном ДК по поводу нарушения авторских прав. Благо это заявление также можно было отправить, не отходя от компьютера.
https://epp.genproc.gov.ru/ru/gprf/internet-reception/personal-receptionrequest/
Между тем претензию и копию искового заявления с почты так никто и не забирал. Но, судя по всему, на беседу в суд руководство ДК всё-таки пришло, потому что на следующий день раздался телефонный звонок. Я как раз вёз свою любимую тёщу из поликлиники домой.
– Здравствуйте, – с придыханием произнёс женский голос по громкой связи, – вас беспокоит директор ДК, где была поставлена ваша замечательная пьеса «ТСЖ». Вы изумительный человек и драматург.
Услышав это, тёща напряглась, а собеседница продолжала томно рассказывать, какой я хороший и гениальный.
– Что за баба? – одними губами спросила тёща.
– Я потом расскажу, – пообещал я и остановил машину. – Всё, мы приехали, вот твой дом.
– Я посижу, послушаю, – ответила тёща.
– Вы меня слышите? – спросил томный голос. – Вы можете говорить?
– Могу, – ответил я. – И я даже знаю, по какому вопросу вы звоните. Вместо того чтобы просто получить у меня разрешение на постановку пьесы, вы решили поиграть в страуса, спрятавшего голову в песок. Голову-то вы спрятали, но вот кое-что торчит на поверхности. Что конкретно от меня вы хотите?
– Досудебного урегулирования, – ответила директор ДК.
– Давайте урегулируем, – согласился я. – Это я вам сразу и предлагал в претензии, не полученной вами.
– У нас почта плохо работает, – пожаловалась женщина. – Я только вчера узнала, что вы подали на нас в суд.
– Сколько вы заработали на спектакле? – поинтересовался я.
– Тридцать две тысячи, – бодро ответила директор. – Я не виновата, это всё главный режиссёр. Она мне не сообщила об авторских правах…
– Предлагаю мировое соглашение и компенсацию в тридцать тысяч рублей, – перебил я её.
– Мы муниципальное предприятие, – вздохнула женщина где-то в далёкой Якутии. – Давайте хотя бы двадцать пять?
– Торг здесь неуместен, – голосом Папанова ответил я. – Присылайте мировое, я его посмотрю и, если всё нормально, подпишу.
– Хорошо, завтра всё вышлю, – согласилась директор и повесила трубку, причём томность из её голоса куда-то исчезла.
– Вот, тридцатку заработал за свой литературный труд, – сказал я тёще. – В Якутии мои пьесы ставят, да только деньги выбивать приходится.
– Молодец, – похвалила меня она и вдруг задала странный вопрос: – А тебе якутки нравятся?
– Очень, – ответил я. – Они такие сексуальные, прям огонь. Но с Леночкой не сравнятся.
– Ладно, – тёща вылезла из машины, – держи меня в курсе своих судебных историй. У тебя тут своя драматургия, не хуже театральной.
– Обязательно, – пообещал я.
На следующий день я получил по электронной почте мировое соглашение, поправил его, подписал и вместе с ходатайством направил в суд. Ещё через пару дней на счёт упали тридцать тысяч.

Случай четвёртый
Архангельская область, спектакль «Урок литературы».
Пришёл мейл. Посёлок в Архангельской области. Дом культуры. Театральная студия при нём. Просят разрешения поставить пьесу «Урок литературы». Бесплатно.
Открываю интернет и собираю информацию. Студия детская. Точнее, подростковая. За показ спектаклей берут по 300 рублей.
Пишу ответ. Интересуюсь билетами и вместимостью зала.
Руководитель студии отвечает, что деньги от продажи билетов идут на покупку реквизита и костюмов. Спрашивает о моих условиях. Рассказывает о своём коллективе и о том, что эту пьесу выбрали, так как она очень актуальна для подростков.
«Ставьте бесплатно», – отвечаю я и высылаю разрешение со своей корявой подписью.
«Здорово! – радуется руководитель. – Тогда мы подбираем хореографию и через месяца два после премьеры пришлём вам фото и видео».
«Удачи!» – пишу я в ответ, а в голове уже складываются строчки финальной песни для этого спектакля.
К утру текст готов. Я сбрасываю его одному замечательному человеку, который вместе с хитрой программой и искусственным интеллектом пишет музыку и вокал для этой песни. За полторы тысячи он подготавливает мне шесть вариантов в разных жанрах, от романса до хип-хопа.
Посылаю все шесть в Архангельскую область. «Пятый, – приходит ответ. – Замечательная песня».
Я нахожу пятый вариант, ставлю громкость на полную, и из динамиков звучит:

Кто мне подскажет, кто прав, а кто нет?
Кто мне расскажет, в чём наша вина?
На этот вопрос мне известен ответ,
Отвечать буду я, только я.

(C) Вадим Федоров

– Готовка – это хорошо, – ухмыльнулся офицер. – Я как раз проголодался. Показывайте, что тут у вас.

– До готовности ещё минут десять-пятнадцать, – доложил выскочивший из двери рядовой Юрген. – Гуляш господин офицер любит? Подождёте?

– Хорошо, – сглотнув, ответил обер-лейтенант, – подожду. Покажите мне пока помещение и где живут пленные.

Юрген кивнул и скрылся на кухне. За ним вслед пошёл помощник обер-лейтенанта. А Карл принялся показывать высокому начальству караульное помещение.

Здание казармы из толстых брёвен стояло на склоне холма. Две спальни, в каждой – по четыре кровати. Столовая. Кухня. Оружейная комната. Припасы и дрова хранились в подвале, который был сделан из камней, привезённых с ближайшей каменоломни.

Вход в подвал был со стороны лесной дороги, по которой приехал с проверкой обер-лейтенант. По другую сторону дороги в глубокой впадине весело журчал лесной ручей. Через него был перекинут каменный мостик, который упирался в ворота. За воротами на ровной площадке размером с футбольное поле стоял барак для военнопленных. Площадка была окружена забором с колючей проволокой в два ряда.

– Там есть кто? – спросил обер-лейтенант, стоя у мостика через ручей.

– Двое дежурных готовят еду для пленных, – доложил Карл, – из больных. Когда приготовят, понесут кастрюлю на поляну. Кормление 15 минут. Потом опять работать.

– Хорошо, – кивнул головой офицер и вдруг совсем по-детски поймал языком падавшую с неба снежинку. – Хорошо у вас тут. Лес, воздух. Ты как тут оказался, рядовой?

– Контузия на второй день наступления, – виновато доложил Карл. – Отлежался в госпитале, и отправили сюда, как не годного к строевой службе.

– Ничего, – обер-лейтенант похлопал его по плечу, – служба везде нужна. И на передовой, и в тылу. Как думаешь, гуляш уже готов?

– Я думаю, готов, – ответил Лаугер и повёл начальство в столовую.

Пообедали вчетвером: офицер, его молчаливый шофёр и Карл с Юнгом. После этого Юнг сложил четыре порции гуляша в зелёные термоски и отправился кормить коллег, охранявших пленных. Помощник обер-лейтенанта вызвался прогуляться вместе с ним.

– Иди, – разрешил ему офицер. – Целыми днями за рулём сидеть – это тяжело. А я пока отдохну после такого обеда.

И он сыто развалился на стуле, попивая мелкими глотками водичку из алюминиевой кружки.

Карл убрал со стола, выпил за компанию с высоким гостем стакан воды.

– А что это у вас на окне? – вдруг спросил офицер.

– Свистулька, господин обер-лейтенант, – доложил Карл и взял с подоконника кусок дерева с вырезанными в нём отверстиями, – детская игрушка.

Он поднёс свистульку к губам и свистнул. Офицер рассмеялся.

– Сам сделал? – спросил он рядового.

– Никак нет, – доложил Карл. – Один из пленных вырезал. У него тоже дети, как и у меня: девочка и мальчик. Он вырезал и подарил мне, для детишек.

– Пленный? – удивился офицер. – А на каком языке ты с ним разговариваешь?

– Я – на немецком, – смутился Карл, – а он на русском. Но почему-то друг друга понимаем. И ещё жестами общаемся. Он очень хорошо с деревом работает. Умелец.

– Рядовой, – голос у обер-лейтенанта вдруг посуровел, – а если он этим ножичком, из которого свистульку вырезал, тебе горло перережет? Что тогда?

– Да там не ножик, – поднял руки вверх Карл, – там кусок ножовки заточенный. Им убить нельзя. А вот из дерева вырезать очень удобно. Не убьёт он меня.

– Хм, – офицер протянул руку к Карлу, – дай посмотреть.

Лаугер протянул обер-лейтенанту свистульку. Тот покрутил её в руке, вытер о рукав мундира и осторожно поднёс к губам. Свистнул.

– Господин обер-лейтенант, – осмелев, спросил Карл, – а вы русский язык знаете?

– Совсем чуть-чуть, – ответил офицер. – В основном карманным словарём пользуюсь. А что?

– Что значит по-русски «акация»? – спросил Карл. – Мне этот пленный говорил, что свистульки из акации самые лучшие получаются. Я так понял, это дерево такое.

– Акация? – переспросил офицер. – Сейчас посмотрим.

Он встал, достал из кармана шинели потрёпанную книжечку, полистал её.

– Нет тут такого слова, – сказал обер-лейтенант, – но я тебе не советую больше с этим Иваном общаться.

– Он Василий, – подсказал Карл. – Они не все Иваны.

– Рядовой, – усмехнулся начальник, – без разницы, как его зовут. Он русский, а русские для нас – враги.

– Так точно! – поддакнул Карл. – Враги.

– Они не просто враги, – офицер встал и стал прохаживаться по тесной столовой, – и война у нас идёт не с конкретной страной. Это война рас. Ты и я, мы представители высшей расы. Мы единственные в мире. А окружают нас орды вот этих вот Иванов и Василиев. Они варвары. И наша задача – стереть их с лица земли. Потому что если мы этого не сделаем, то они нас сотрут.

Офицер, недавно расслабленно сидевший на стуле после сытного обеда, преобразился. Теперь перед Карлом стоял взволнованный оратор, как будто вместо Карла перед ним были ряды внимательно слушающих рядовых вермахта.

– Наш вождь, наш горячо любимый Адольф Гитлер, в своих трудах всегда писал, что надо уничтожить эту заразу, – продолжал между тем обер-лейтенант. –  Идёт война за выживание, а ты заводишь дружбу с одним из тех, кто может завтра прийти и зарезать твоих детей, изнасиловать твою жену и выгнать вас из вашего дома. Это он сегодня тебе свистульку делает, а как только представится случай, воткнёт тебе нож в спину. Ты кем до войны работал?

– Свинопасом, – ответил вытянувшийся по струнке и немного напуганный Карл. – У нас с отцом свиноферма была. Мы их всю жизнь выращивали. И дед мой.

– Свинопасом? – переспросил офицер и вдруг засмеялся: – Правда?

Он неожиданно остановился, уселся на прежнее место и успокоился. Ораторский пыл у него внезапно угас.

– Правда, – ответил Карл.

– В принципе, ты сейчас занимаешься тем же самым, – ухмыльнулся начальник. – Запомни, ты охраняешь не людей – это свиньи. Тебе же до войны не приходило в голову дружить с каким-нибудь поросёнком?

– Не приходило, – подумав, ответил Лаугер. – Моё дело было – накормить их, почистить клетки и смотреть, чтобы не разбегались.

– Молодец! – похвалил рядового обер-лейтенант. – Вот то же самое и делай тут. Корми, чтобы не сдохли, и смотри, чтобы не убежали. И никаких разговоров или подарков! Они свиньи, которые сожрут тебя и твоих детишек и не подавятся, стоит тебе только показать свою слабость. Ты меня понял?

– Так точно! – ответил Карл. – Я больше не буду. Спасибо, господин обер-лейтенант.

Офицер не ответил. Лишь кивнул, надел шинель, вышел и прогулялся вокруг караульного помещения. Потом вернулись Юнг с шофёром и двумя пленными, волочившими две пустые кастрюли.

Обер-лейтенант забрался в машину, что-то сказал своему водителю. Тот рассмеялся в ответ, и они уехали.

Как только начало темнеть, вернулись пленные. Они поскладывали топоры и пилы в маленький сарайчик возле караульного помещения и через мостик зашли на территорию лагеря.

На поляне перед бараком никто не задержался: зима в 1941 году наступила очень рано и была на редкость холодной.

Барак разделялся на три отсека, в каждом из которых были двухъярусные нары. Двадцать человек на отсек.

Василий жил в среднем отделении. Ему было 27 лет, и он был почти самым старым среди своих товарищей.

Грязная и вонючая толпа истощённых людей зашла в барак. Большинство сразу же упали на нары. Спали все в один ряд: ты прижимался к спине своего товарища по несчастью, другой пленный обнимал сзади тебя. Так было теплее спать, согревая друг друга своим теплом. Бараки не отапливались.

Но Василий не стал ложиться. Он отошёл к окну, присел на корточки. Из зарешечённого окна струился холодный свет полной луны.

– Принёс? – спросил он в темноту. – Давай быстрее.

В пятно лунного света вылез совсем ещё молодой парнишка. Гимнастёрка на нём была вся потрёпанная и грязная. И ещё он был бос. Ноги покрывала корка грязи.

Парнишка ловко вытащил из-под гимнастёрки несколько рулонов бересты. Василий достал из кармана шило и то ли бечёвку, то ли толстую нитку. Стал ловко сшивать куски бересты в подобие лаптей.

– Ща тебе, Филька, обувки сделаем, будешь первым парнем на бараке, – пошутил Василий.

Филипп лишь улыбнулся в ответ, заворожённо глядя на работу мастера.

– Мужики, у вас пожрать есть? – раздался шёпот со стороны нар.

– Есть, – отозвался Василий, – осталось сп....ть и принесть.

– Не, я серьёзно, – к пятну света приблизился третий – высокий, как оглобля, Николай. – Есть что пожрать?

Он был из города, в отличие от Василия и Филиппа, и в шутку его звали «интеллигенция».

– Нету у нас ничего, – ответил ему Филипп. – Видишь, обувку мне шьём. Пошукай в другом месте.

– Нигде пожрать нету, – вздохнул Николай. – А вот наш ручей Заячьим зовётся. Это значит, тут зайцев много. Как думаете, можно будет одного поймать?

– Ты не поймаешь, – сказал Василий, примеривая лапоть к ноге Филиппа.

– Эт почему? – удивился Николай.

– Не догонишь, – ответил Василий. – Заяц осенью жирный, у него сил много. А ты дохлый, пару шагов сделаешь и упадёшь. Не догонишь ты зайца, Колян.

– Надо будет, догоню, – не сдавался Николай, – или можно силки поставить незаметно.

– Да какие силки? – возмутился Василий. – Тут вон на вторую лаптю бечёвки не хватает. Не ходить же Филе в одной обувке?

– А ты у немца у своего спроси, – посоветовал Филипп, – мож, даст.

– «Мож, даст», – передразнил товарища Василий, – а мож, не даст. А мож, даст, да по морде сапогом.

– Хватит болтать, – раздалось со стороны нар. – Спать ложитесь, полуночники!

– Завтра спрошу, – шёпотом сказал Василий. – За спрос денег не берут. Может, и раскошелится.

– К нам на Украину во время голода немцы приезжали, в село, – вдруг сказал Филипп. – Я ещё маленький был. Жрать было совсем нечего, а приехали немцы и зерно привезли. Красный крест у них на мешках был намалёван.

– Эт в каком году было-то? – спросил Николай.

Про еду он готов был говорить всю ночь.

– Лет десять назад или больше, – подумав, ответил Филя. – Я тогда мальцом был. Но то были добрые немцы. От смерти нас спасли. А нынешние какие-то другие – злые, неправильные. Мы же им ничего не делали!

– Кончай политинформацию, – Василий протянул Филиппу готовый лапоть. – Вот найдём акацию, я этому неправильному немцу столько свистулек наделаю, что он нас бечёвкой завалит. И на обувку, и на силки хватит.

– А почему акация нужна? – спросил Николай. – Чем тебе берёза или ёлка не подходит?

– Хех, – усмехнулся Василий, – вот ты дурень! Из ёлки никакая свистулька не получится. Свистульку из твёрдого дерева делать надо. А какое у нас самое твёрдое дерево?

– Дуб, – уверенно сказал Николай.

– А вот и неправильно, – ответил Василий. – Самое твёрдое дерево (даже твёрже дуба) – это акация. У неё  свист другой – звучный. Забирай, Филя, свою лаптю, завтра вторую доделаем. Полезли спать.

И все трое, кряхтя, забрались на нары, прижались другу к другу и замерли. Заснули сразу, как по команде, невзирая на собачий холод.

Проснулись, как только рассвело. Быстро построились во дворе перед бараком. За ночь выпал снег. Много снега. Небо ещё было серым, но облаков с каждой минутой становилось всё меньше и меньше. День обещал быть солнечным.

Умываться никто не стал. Вода в Заячьем ручье была жутко холодной. Так, кое-кто пообтёрся снегом.

Выстроилась очередь за хлебом. Давали по 200 граммов на целый день. Хлеб можно было запить тёпленькой водичкой с гордым названием «чай», который варили на костре.

Большинство съедало свою пайку тут же. Есть хотелось всем и постоянно, а еда была предусмотрена только в обед – тарелка так называемого борща из прокисшей капусты. Мяса там не было, но хоть что-то попадало в пустой и больной желудок.

Построились в колонну, и она медленно потекла через открытые ворота и мостик к караульному помещению. Разобрали топоры и пилы и уже в колонне по четверо отправились на работу. Дорога шла в гору. И шестьдесят человек уныло поднимались в эту проклятую гору, меся ногами грязь.

– Ты чего лапоть не надел? – спросил шагавшего рядом Филиппа Василий.

– Берегу, – отозвался парнишка. – Вот как вторую сделаешь, оба две надену.

Их разговор услышал шагавший рядом Карл. Он что-то крикнул коллеге, идущему впереди. Тот скомандовал: «Стой!»

Колонна остановилась.

– Васильий! – позвал Карл пленного и для убедительности поманил пальцем.

Василий вышел из колонны, подошёл к Лаугеру.

– Акация, – сказал Карл и показал в сторону от дороги.

Между деревьями виднелась просека: то ли старая заросшая дорога, то ли ещё что-то.

– Акация, – повторил Карл и опять махнул в сторону просеки.

– Понял, – ответил Василий, – сейчас сбегаю, прутьев нарежу. Сейчас, я быстро!

И, сойдя с дороги, он побрёл по просеке, проваливаясь в снег и путаясь в бурьяне, оставшемся с осени.

– Отличные получатся свистульки, – бормотал Василий, отходя от колонны, – всем детишкам хватит. И нашим, и вашим.

Он не видел, как Карл осторожно снял винтовку с плеча и, стараясь не шуметь  затвором, дослал патрон в патронник.

Но это видели все остальные: пятьдесят девять советских пленных и трое сослуживцев Карла. Все молча смотрели, как немец поднимает винтовку и целится в спину Василию.

И тут не выдержал Филипп.

– Не вбивайте, не вбивайте, не вбивайте! – закричал он и присел на корточки, закрыв уши руками.

Василий вздрогнул. Остановился. Повернулся. И увидел Карла, который целился в него.

– Сука, – тихо сказал Василий и опустился прямо на снег.

– Не вбивайте, не вбивайте, прошу, не вбивайте! – нёсся над лесом крик Филиппа.

Карл выдохнул, опустил винтовку. Жестом показал Василию, мол, возвращайся в строй.

Тот на ватных ногах добрёл до колонны, встал на своё место. Обнял дрожавшего рядом Филиппа.

Паренёк уже молчал, лишь по холодным щекам текли горячие слёзы.

– Пошли! – скомандовал впередиидущий конвойный.

И колонна пошла дальше, в гору, пилить лес для нужд Великой Германии.

Этот случай подкосил Василия: он перестал разговаривать, почернел лицом, стал кашлять. А вскоре умер. Обувь после его смерти досталась Филиппу.

Карабанова Василия не стало в возрасте 27 лет 21 ноября 1941 года. Похоронен был возле Заячьего ручья вместе со своими товарищами. Где и как он умер, его родные узнали только в 2020 году.

Петрушевич Филипп умер там же в возрасте 23 лет в феврале 1944 года, просуществовав в этом аду чуть больше двух лет. Его близкие не знают, что с ним случилось и где его могила.

Николай, фамилия неизвестна, погиб в Польше, во время пересылки в лагерь Аушвиц летом 1942 года. Его родственникам тоже неведомо, что с ним произошло и где он захоронен.

Карл Лаугер скончался весной 2008 года в госпитале под Мюнхеном в возрасте 94 лет. Покоится на городском кладбище.

Когда Карл был жив и его родные спрашивали о войне, он всегда отшучивался и отвечал уклончиво.

– Послали на восточный фронт, где я не успел сделать ни одного выстрела, как меня ранили, – говорил он. – Поэтому я всю войну прослужил в хозроте. Свиней пас.

(С) Вадим Федоров

https://stroki.mts.ru/persons/vadim-fedorov-85179