Solzhenitsen

Я прочитал эту книгу в юности и рыдал в подушку.

Лоцман, Пат, любовь, смерть, дождь — всё как положено. Думал: «Вот она, настоящая мужская дружба и трагическая любовь». А потом вырос. И перечитал уже после того, как сам несколько раз пытался «держать удар».

И понял: тогда я вообще не понял, о чём эта книга.

СЮЖЕТ ЗА 20 СЕКУНД 💻

Германия, конец 20-х. Трое друзей — Робби, Отто, Ленц — чинят машины в маленькой мастерской. Денег нет, будущего нет, страна в разрухе. Они пьют, работают, шутят, спасают друг друга от отчаяния. Робби встречает Пат — девушку с больными лёгкими. Они влюбляются. Все знают, что она умрёт. Они делают вид, что это не так. Пат умирает. Друзья остаются.

Конец.

РАНЬШЕ Я ДУМАЛ:

«Это книга о великой любви и верных друзьях. Красиво, больно, романтично».

ТЕПЕРЬ ПОНИМАЮ:

Ремарк не про любовь написал. Он написал про мужчин, которые потеряли всё, но продолжают жить. У них нет иллюзий. Они знают, что Пат умрёт. Знают, что денег не будет. Знают, что их страна катится в пропасть. Но они каждое утро встают, идут в мастерскую, чинят старые развалюхи, пьют дешёвый шнапс и смеются.

Потому что смех и работа — это единственное, что спасает, когда будущего нет.

«Три товарища» — это книга про достоинство в нищете. Про то, как не озлобиться, когда мир разваливается. Про то, как держать удар, даже если знаешь, что проиграешь.

ВОПРОС К ЗАЛУ:

Раньше я думал, что главное — найти «ту самую» и друзей навек.

Сейчас понимаю: главное — не рассыпаться, когда у тебя нет ничего, кроме старой тачки и двух таких же потерянных друзей.

У вас бывало такое, что держались только потому, что рядом были люди, которым ещё хуже, но они не ныли?

Мы верим лжи, что стала глянцем,

И правду прячем в паспортах.

Мы стали вежливыми наци

В своих уютных городах.

Здесь каждый третий — жертва лени,

Здесь каждый пятый — просто тень.

Мы носим крестики на шее,

А в душах — выжженная степь.

Нас учат жить чужие дудки,

Мы платим налог на мечту.

И даже честные проститутки

Теперь за совесть не идут.

А те, кто мог бы крикнуть правду,

Уткнулись в теплые экраны.

И ходят ангелы по краю,

Как по бульвару хулиганы.

Странная судьба у этой повести. Её писали в 1916–1922 годах, в самое страшное время: революция, Гражданская война, разруха, голод. Грин сидел в нетопленом Петрограде, закутавшись в одеяло, и выводил строки о девочке, которая ждала корабль с алыми парусами. Критики потом назовут его «чуждым современности». А он создал книгу, которая стала символом надежды для нескольких поколений.

Почему именно в эпоху крушения всего старого мира Грину захотелось писать о чуде? И главное, о каком чуде на самом деле эта повесть?

История создания и краткий пересказ

Грин гулял по Петербургу и в витрине магазина увидел игрушечный кораблик с белыми парусами . Что-то щёлкнуло. Он понял: паруса должны быть алыми. «Цвет счастья» так он скажет потом .

Но я, когда пишу о нем, все думаю, что был он прав…

Писатель работал над повестью шесть лет. За это время успел и в Красной Армии послужить, и вернуться в голодный Петроград, и поселиться в Доме искусств, где кормили баландой и топили «буржуйки» книгами. А он писал о Лонгрене, который после смерти жены делал игрушечные кораблики и растил дочь Ассоль.

Сюжет знают все. Девочка встречает в лесу старика-сказочника Эгля, и тот предсказывает: когда вырастет, за ней приплывёт принц на корабле с алыми парусами. Местные жители, злые и ограниченные, смеются над ней, считают полоумной. Но Ассоль верит. А в это время где-то растёт Артур Грэй, мальчик из богатой семьи, который с детства мечтал о море. Он станет капитаном, увидит спящую Ассоль, узнает её историю и сделает так, чтобы предсказание сбылось.

Казалось бы простая сказка. Но почему она держит до сих пор?

Книга-шифр

На самом деле «Алые паруса» это книга-шифр, где каждое имя, каждый цвет, каждое название знак .

1. Начнём с Ассоль. Исследователи возводят это имя к испанскому al sol «к солнцу» . Девочка, устремлённая к свету, живёт мечтой. Даже звучание имени лёгкое, музыкальное, как эхо морской раковины.

2. Артур Грэй. Артур отсылка к легендарному королю Артуру, символу рыцарства. А фамилия grey, серый. Странно для такого яркого героя? Но Грин на то и Грин, чтобы смешивать цвета. Серый цвет английской аристократии, благородного происхождения. Он не пафосный, не кричащий, но настоящий.

3. Имена родителей Артура тоже говорят сами за себя: Леонель от leon (лев), символ Англии. Лилиан от lilium (лилия), символ французских королей . Грэй словно вбирает в себя две королевские традиции, чтобы стать идеальным принцем.

4. Эгль сказочник, который предсказывает Ассоль будущее. В его имени слышится латинское ego «я» . Это сам автор, его голос, его alter ego, вышедший навстречу девочке из леса.

5. И наконец Каперна. Городок, где живут злые, завистливые люди. Название явно перекликается с библейским Капернаумом, который был проклят за неверие . И действительно, жители Каперны не верят в чудо потому и осуждают Ассоль.

Что значит «делать чудеса»

Грин вкладывает в уста Грэя слова, которые стали главным посланием книги:

Когда для человека главное – получать дражайший пятак, легко дать этот пятак, но когда душа таит зерно пламенного растения – чуда, сделай ему это чудо, если ты в состоянии. Новая душа будет у него и новая у тебя .

Вот она главная мысль. Чудо это не то, что случается само. Чудо то, что ты делаешь для другого своими руками.

И дальше ещё важнее:

Но есть не меньшие чудеса: улыбка, веселье, прощение, и – вовремя сказанное, нужное слово. Владеть этим – значит владеть всем .

Грин спускает романтику с небес на землю. Оказывается, чтобы быть волшебником, не нужен корабль с алыми парусами. Достаточно улыбнуться, простить, сказать нужное слово вовремя.

Почему паруса алые, а не красные

Это важный момент. В черновиках Грин называл книгу «Красные паруса». Но в начале XX века красный цвет был слишком политизирован цвет революции, крови, борьбы .

Алый другой. Это цвет рассвета, чистоты, нежности. Цвет надежды, а не борьбы. Грин намеренно уводит свою историю от политики в вечное.

Кто здесь главный герой

Казалось бы, Ассоль. Она ждёт, она верит, она терпит насмешки. Но Грин хитрее.

Главный герой «Алых парусов» не тот, кто ждёт чудо, а тот, кто его делает. Грэй мог пройти мимо. У него была своя жизнь, свои дела. Но он услышал историю спящей девушки и решил: это случится.

Я делаю то, что существует, как старинное представление о прекрасно-несбыточном, и что, по существу, так же сбыточно и возможно, как загородная прогулка .

И вот тут Грин смыкается с Лермонтовым, которого мы разбирали в прошлый раз. Если «Узник» о невозможности свободы, то «Алые паруса» о том, что свобода возможна. Что каждый может вырваться из своей темницы, если решится сделать чудо для другого.

Чудо вопреки

Самое поразительное: Грин писал эту светлую книгу в аду. После тюрем, после ссылок, после того, как его несколько лет не печатали и травили критики. В 1920-х его называли «попутчиком», «эпигоном», «чуждым элементом» . А он писал о том, что чудеса возможны.

Потом будет запрет на переиздания, кампания по борьбе с космополитизмом, посмертная травля. Но «Алые паруса» останутся. И в 1961 году Александр Птушко снимет фильм, где юная Анастасия Вертинская и молодой Василий Лановой сыграют так, что миллионы девучек будут ждать своего корабля .

А в 2005-м «Алые паруса» станут символом выпускного в Петербурге, и это уже навсегда .

Что остаётся после повести

«Алые паруса» это не про то, что нужно сидеть на берегу и ждать принца. Это про то, что каждый может стать принцем для кого-то другого.

Жители Каперны не понимают Ассоль, потому что они разучились мечтать. Они видят только грязную реальность и не верят в чудо. Но чудо это не то, что падает с неба. Чудо то, что мы делаем сами. Руками. Для тех, кто верит и ждёт.

Грин подарил нам не просто сказку. Он подарил рецепт: если хочешь, чтобы мир стал светлее, сделай чудо сам. Пусть маленькое. Пусть всего лишь улыбку или вовремя сказанное слово. Но это и есть настоящее волшебство.

Нева вздохнула, лёд трещит несмело,

На крышах плавится остатки белизны.

Всё то, что месяц назад блестело,

Сегодня отдаёт сырой каймой весны.

Колонны влажные, асфальт блестит,

Как будто город умылся дождём.

Март в Петербурге просто так простит

И тех, кто ждёт, и тех, кто ни при чём.

Ещё по-зимнему сжимаются мосты,

Но в их пролётах ветер уже южный.

И у обледенелой черты

Вода чернеет, становясь наружной.

Дворы-колодцы ловят редкий свет,

Сквозь стёкла мутные, сквозь сетку проводов.

Ещё зима оставила свой след,

Но с каждым днём он тает без следов.

Прохожие подняли воротники,

Но прячут не лицо - уже улыбку.

В их сумках - зонты, как враги

Тоски, что держит город в зыбкой

Границе между сном и явью,

Между февральской толщей облаков

И тем, что мы нечаянно прославим,

Когда сойдут последние снега с углов.

А по каналам поплыли трамваи

Своих отражений - двойников.

И город, медленно оживая,

Впускает в поры влажный, тёплый зов

Грядущих ливней, первых гроз,

Грачей, вернувшихся на Летний сад.

Он марту задаёт серьёзный вопрос:

А будет ли май? А будет ли май? — говорят

Дома, фонарные столбы, скамейки,

Всё то, что видело две сотни зим.

И в лужах тонут редкие копейки,

Которые мы бросили - как нимб

Над головой Спаса на Крови,

Над Исаакием, над шпилем Петропавловки.

И в этой мартовской, простуженной любви

Мы все немножечко из той же плавки,

Где холод и вода - материал

Для душ, привыкших к серому и влажному.

Чтоб кто-то здесь однажды написал:

А город думал, что весна - неважное,

А город жил, не веря в тепло,

В короткий день и в длинные рассветы.

Но март однажды всё же подошёл

И прошептал: Держись, поэты

Не зря придумали тебя.

Ты стоишь того, чтоб плыли облака,

Чтоб Нева, оковы теребя,

Вздыхала: Весна всё же близко. Пока —

Пока ещё зима, но я уже не та,

Что в декабре сковала берега.

И мартовская эта простота

Нам открывает тайну: берега

Всегда найдутся, если есть вода.

Всегда наступит время талой грусти.

И пусть зима бормочет: „Ерунда“,

Март в Петербурге души распустит.

Как старые, намокшие зонты,

Как почки на деревьях у Ростральных,

Он дарит нам не много теплоты,

Зато даёт надеждой дышать дальней,

Той самой, что не сбылась вчера,

Но вызревает в сырости и ветре.

И город ждёт. Ему уже пора

Поверить в то, что он весной, как дети,

Умеет удивляться простоте,

Умеет забывать про стужу.

Март ходит по Неве, по той черте,

Где лёд и жизнь становятся наружу.

Петербург город призраков. Это знали все, кто в нём жил. Но никто не написал об этом страшнее, чем Пушкин.

Открываешь «Медного всадника» и сразу этот ветер с Невы, сырость, давящее небо. И чувство, что над тобой нависло что-то огромное, бронзовое, безжалостное.

Формально это поэма о наводнении 1824 года. А по факту первый в русской литературе хоррор. С тем только отличием, что монстр здесь не чудовище из бездны, а памятник, который вдруг ожил и погнался за человеком. И человек этот не герой, не воин, а мелкий чиновник с загубленной душой и утонувшей невестой.

Почему Пушкин, который только что написал «Евгения Онегина», вдруг свернул на такую мрачную дорогу? И главное на чьей он стороне?

История наводнения

На поверхности трагическое происшествие. Нева взбесилась, вышла из берегов, смыла всё на своём пути. Пушкин рисует это с документальной точностью:

Нева всю ночь

Рвалася к морю против бури,

Не одолев их буйной дури…

И спорить стало ей невмочь…

Главный герой, Евгений, сидит на крыльце и смотрит, как вода заливает город. Его мысли не о спасении, не о жизни. Он думает о Параше, своей невесте, которая живёт в маленьком домике на низком берегу. И когда вода спадает, он бросается туда и находит только пустоту. Одинокое дерево, развалины, и ничего живого.

С этого момента его рассудок мутится. Он сходит с ума от горя.

Столкновение человека и истории

Но Пушкину мало рассказать о психическом расстройстве несчастного влюблённого. Он поднимается на уровень, которого до него в русской литературе не было.

Через несколько месяцев после наводнения бродящий по улицам Евгений оказывается у Медного всадника, того самого памятника Петру I. И вдруг его прорывает. Он смотрит на бронзовое лицо, на венок из лавра, на коня, вздыбленного над бездной и понимает: вот кто виноват.

Добро, строитель чудотворный!

Шепнул он, злобно задрожав,

Ужо тебе!..

Это момент абсолютного бунта. Червяк, ничтожество, последний человек в империи поднимает кулак на её создателя.

И здесь происходит главное чудо (или главный ужас) поэмы. Евгению начинает казаться, что всадник ожил, съехал с гранитной скалы и погнался за ним. Вся ночь бегство безумца от бронзового гиганта, от цокота копыт, который звучит у него в голове.

И во всю ночь безумец бедный,

Куда стопы ни обращал,

За ним повсюду Всадник Медный

С тяжёлым топотом скакал.

Кто здесь главный герой?

Казалось бы, ответ очевиден: Евгений. Поэма о нём, его любви, его смерти.

Но Пушкин называет поэму «Медный всадник». Не «Евгений», не «Наводнение», а памятник.

И здесь начинается самое интересное. У поэмы два центра тяжести. С одной стороны живой человек с его болью. С другой государство, империя, история, которая строится на костях.

Пётр I, когда закладывал город на Неве, думал о величии:

Природой здесь нам суждено

В Европу прорубить окно.

Ему нужен был город-крепость, город-порт, город-символ. А то, что он стоит на болоте, что его заливает каждые несколько лет, это издержки производства.

И вот Пушкин ставит страшный эксперимент. Он берёт одного такого «издержку производства» и показывает: а что чувствует он? У него есть имя, есть любовь, есть право на жизнь. Но история переехала его, даже не заметив.

В чём вопрос

Есть в поэме момент, который всё объясняет. Евгений сидит на мраморном льве у подъезда нового дома и смотрит на разбушевавшуюся воду. А перед ним памятник, обращённый к нему спиной.

Кумир с простёртою рукою

Сидел на бронзовом коне.

Пушкин не говорит этого прямо, но мысль проступает: государство всегда сидит спиной к маленькому человеку. Ему нет дела до его беды. У него свои планы, свои стройки, свои великие цели. А человек остаётся один на один с водой, с судьбой, с безумием.

Язык и ритм: как Пушкин держит напряжение

Обрати внимание на ритм. «Медный всадник» написан четырёхстопным ямбом самым энергичным размером в русской поэзии. Он несётся, как лошадь, как вода, как безумный бег.

Пушкин мастерски переключает регистры. Сначала торжественная ода Петербургу:

Люблю тебя, Петра творенье,

Люблю твой строгий, стройный вид…

А потом бытовой ужас, сломанная жизнь, трупы, плывущие по улицам.

И финал полный антиклимакс. Евгений умирает где-то на пороге ветхой лачуги, и его, как собаку, хоронят за городом. Никакого пафоса, никакой красивой смерти. Просто ушёл человек. А город стоит, как стоял.

Что остаётся после поэмы

«Медный всадник» это не про наводнение. Это про вечный конфликт между теми, кто строит империю, и теми, кто платит за это своей жизнью.

Пушкин не даёт ответа. Он не говорит, кто прав. Он просто показывает: одно другому не отменяет. И величие Петра правда. И любовь Евгения правда. И то, что они не могут существовать одновременно тоже правда.

Гениальность поэмы в том, что каждый читатель выбирает сторону сам. Кто-то видит в Евгении жертву режима. Кто-то безумца, посягнувшего на святое. И те, и другие правы.

Или, может быть, поэма о том, что любую империю когда-нибудь смоет вода, а памятники всё равно останутся стоять?