Кинопересказы
78 постов
78 постов
8 постов
6 постов
16 постов
9 постов
Что здесь происходит, что за звездецкий список? В общем, некоторые из пикабушников знают, что я пишу шуточные пересказы фильмов, клипов и внезапно художников. Вот их я и собрал в один пост, чтобы вам долго не листать.
Пересказ — это такой странный жанр: не обзор, не рецензия, а скорее шарж. Многие читали — говорят, забавно. Если вы из них — я рад и спасибо, что прочли! Ваши комментарии греют мне сердце.
Звёздный разум (2021, Егор Корешков)
Кольская сверхглубокая (2020)
Мира (2023)
Непослушная (2023, Александр Петров)
Вызов (2023, Юлия Пересильд)
Повелитель ветра (2023, Фёдор Бондарчук)
Гардемарины 1787. Мир (2023)
Гардемарины 1787. Война (2023)
Пчеловод (Джейсон Стэйтем)
Девушка Миллера (Дженна Ортега, Мартин Фримен)
Международная космическая станция (Мария Машкова)
Мадам Паутина (Дакота Джонсон)
Манкимэн (Дев Патель)
Дева и дракон (Милли Бобби Браун)
Мысль о тебе (Энн Хэтэуэй)
Флэш (Эзра Миллер)
Крушение (Джерард Батлер)
Гипнотик (Бен Аффлек)
Экзорцист Папы (Рассел Кроу)
Солтбёрн (Барри Коеган, Розамунд Пайк)
Последний наёмник (Лиам Нисон)
Дворец (Роман Полански, Александр Петров)
Луна (Корея)
Последние из нас (Педро Паскаль, сериал)
Форсаж 10 (Вин Дизель)
Серый человек (Райан Гослинг)
Самаритянин (Сильвестр Сталлоне)
Икс (Миа Гот)
Ледяной драйв (Лиам Нисон)
Искушение (Пол Верховен)
Гренландия (Джерард Батлер)
Воздушный бой (Хлоя Морец)
Блуждающая Земля (Китай)
Солнцестояние (Флоренс Пью)
Падение Луны (Патрик Уилсон, Холли Берри)
Анна (Люк Бессон, Саша Лусс)
Вивариум (Джесси Айзенберг)
Небесный огонь (Китай)
Бессмертный (Финляндия)
Неоспоримый 4 (2017, Скотт Адкинс)
Костяной томагавк (2015, Курс Рассел, Патрик Уилсон)
Песок (2015)
Спуск (2005)
Земное ядро (2003, Аарон Экхарт)
Долгий поцелуй на ночь (1996, Джина Дэвис)
P.S. Если вы считаете, что всё это неплохо и даже местами прикольно, можете задонатить, черкнуть в комменты любимый пересказ, просто одобрительно хмыкнуть или вообще не делать ничего
До новых историй.
Представляю, как оставшаяся бактерия возвращается на базу, а ей там:
— Доложите о выполнении!
— Докладывать? Что докладывать?! Они все мертвы, все! Операция по захвату кишечника полностью провалена. А вы знали! Вы с самого начала всё знали и послали нас на смерть!!! Боже, столько трупов... Они... они... кругом одни тела...
*бессильно опустив жгутики, сползает по стене командного пункта, слёзы текут по небритой наружной мембране*
Неоднократно слышал разговоры, мол, вот ведь профессия — в метро сидеть в будке у эскалатора целый день и противным голосом повторять правила, которые никто не соблюдает. Как люди с ума не сходят так работать?
Ну что вы, ей-богу. Конечно, никакой человек такого не сможет — в советские времена там ещё были люди, им специальные препараты кололи в начале смены, как спецназовцам перед боем, но организм такого долго не выдерживает. В психушках даже отдельное крыло для таких было — они там кровати ставили спинка к спинке вдоль палаты и стояли на них ночами друг за другом, а в начале и в конце двое на табуретках. Ну и менялись каждую ночь.
А в метро сейчас уже давно роботы, у них даже нижней половины туловища нет — просто железная гофрированная труба, переходящая в треногу на колёсиках. Если вдруг конец света или ядерная война — через 50 лет только они и останутся, будут со скрипом кататься по станциям и медленным голосом полуразряженного механизма говорить: «На по-о-езд в сторону Спорти-и-ивной посадки не-е-э-э-э...» — и всё, остановился, скрипнул в последний раз, свесился набок со своей треноги и потух навсегда.
«Сплат» опять прислали мне подарок, прикиньте. Я даже с какой-то дурацкой улыбкой лёгкого неверия за этим всем наблюдаю. Совершенно безжалостные зайцы, конечно.
Поначалу я купил их пасту и написал один твит, а он бомбанул, потом они пригласили меня на экскурсию на фабрику — я рассказывал. А тут прям почувствовали (хотя мы-то знаем, что это был точный расчёт и коварство), что у меня подходит к концу зубная паста с киви, которую они мне практически в руки навыдавливали у себя на фабрике.
Несколько дней назад пишет женщина Юлиана, которая — редкий случай! — приносит только хорошие новости. «Глеб, мы бы хотели вам... точнее, мы не можем вам не... в общем, напомните адрес, а то у нас тут кое-что».
Кое-что. Хо-хо.
Через пару дней я пошел в пункт выдачи за кое-чтом, а там опять коробка, которую сложно объять руками и фантазией. А в коробке пенопласт, и вот я рассекаю этот пенопласт, а внутри прозрачный шар. Знаете, такие есть рождественские стеклянные шары на подставке, которые трясёшь, а внутри летает снег. Только этот мой шар сантиметров тридцать в диаметре и его не надо трясти, потому что внутри у него...
Внутри у него — мандариновое безумие. Да, мандарины снова возвращаются в нашу серую ноябрьскую жизнь и озаряют её своими звездочками.
То есть основание шара представляет собой заснеженный пейзаж с маленькими избушками. Над этими вечерами на хуторе близ Диканьки возвышаются исполинские (по сравнению с домиками) мандариновые столпы: паста со звездочками, зубная щетка цвета «апельсиновая слеза» и полоскалка для рта. И ещё в качестве исключения, подтверждающего правило — синяя паста «Зимняя мята», тоже наполовину состоящая из серебряных искр. И вот всё это накрыто стеклянной сферой.
Как человек, неоднократно готовивший новогодние подарки для клиентов, я испытал уважение и немного даже зависть — на такое, во-первых, нужно решиться, во-вторых, со всеми согласовать, а в-третьих, изготовить и распространить.
Как будто этого мало, на бутылке с полоскалкой, которая покрыта непрозрачной плёнкой, есть круглое, как рождественский шар, прозрачное окошко. А в самой оранжевой жидкости плавают оранжевые блёстки. И если бутылку потрясти, то в круглом этом окошке начинает звенеть январская вьюга. Я минут пять тряс бутылочку и смотрел на эти вихри, тряс и смотрел — они уносили за собой все мои печали и заботы. Просто такие — фьюить-фьють-фью-фью... *делает рукой жест, как Макконахи в фильме «Волк с Уолл-Стрит»*
Тем же вечером я отстыковал стеклянный шар от основания, открыл содержимое, празднично намазал себе этим всем рот изнутри и счастливо заулыбался белой пеной. Хожу теперь, дышу мандаринами.
P.S. Если вдруг вы не готовы насиловать себе воображение — хотя я предпочитаю именно этот вариант! — то вот так выглядит сферический подарок. Во фразе на основании шара написано «волшеВство» — кто-то играл шрифтами и проиграл, и это даже мило, если честно, хотя за это стопудов отодрали какого-нибудь менеджера.
У маленького Артём Глебыча появилась женщина. Теперь в отсутствие родителей им управляет она, окружая его заботой и постепенно лишая самостоятельности. Сладкоголосая сирена детсадовской группы «Фантазёры».
Артём Глебыч чувствует, что что-то не так, но яд делегированной воли уже начал на него действовать — это видно хотя бы по тому, что фразу «Моя подруга Вероника» он произносит с совершенно запрограммированной интонацией, как будто это гипноз.
Как настоящему мужчине, ему это одновременно нравится и нет.
— Сегодня был хороший день, — говорит он, придя из садика.
— А что было хорошего сегодня? — спрашиваю родители, ожидая узнать про игры, впечатления и яблочный сок на обед.
— Моя подруга Вероника не пришла. Я мог играть, во что захочу.
В другой раз Марина пришла забирать Тёму, а он стоит там посреди раздевалки по щиколотку в комбинезоне. Рядом сидит воспитательница и подбадривает его, чтобы он продолжил одевание:
— Давай-давай, Тёма, ты прекрасно умеешь сам одеваться. Всё, Вероника ушла домой, помогать тебе никто не будет.
— Но я не хочу сам. Самому надевать комбинезон так... утомительно.
На осеннем празднике Вероника играла зайчика, а Тёма медведя, и всё было хорошо, пока лисичка Лиза не попыталась взять Тёму за руку. Практически сразу она, вопреки законам пищевой цепи, получила по наглой рыжей морде.
Разговоры о том, что в отсутствие зайчика прекрасно дружится с лисичкой, медведь старается лишний раз не заводить.
Ездил в Баку, смотрел там по сторонам и ещё под ноги, но это уже после того, как впотьмах пропустил ступеньку, глядя в телефон, и распластался на древних камнях. Если будете там в старом городе — старайтесь разделять смотрение в телефон и ходьбу. Там всё усеяно ступеньками.
В остальном так всё удачно прошло, что даже особо нечего рассказать. Разве что в предпоследний день поездки я пришел вечером в отель, иду мимо ресепшена, а меня окликает администратор — незнакомый какой-то. Мол, мистер, а вы из какой комнаты?
— Из третьей.
— А это ваши вещи?
И показывает на вещи, которые лежат сбоку от ресепшена. Мои, из номера. Там, конечно, довольно мало всего было — кофта, футболка, зарядка от телефона и грязные носки, но все равно как-то... эээ...
— Эээ... мои вещи, да.
— Отлично, мистер! Можете их взять, сейчас мы отведем вас в другой отель.
— А этот что?
— Этот продали.
— Продали?
— Да, теперь это наш отель, — администратор слегка ткнул себя пальцами в грудь и потом поднял один из пальцев вверх.
В общем, отвели меня в другой отель в пятнадцати метрах от первого и поселили в номер, который был втрое больше моего. Очень было в нем удобно погибать от дюшбары. Дюшбара — это такой суп с крошечными пельмешками, вкусный, наваристый, я его с удовольствием съел. А дюшбара оказалась отравлена, поэтому мне потом было очень плохо, да падут проклятия Ширваншахов на головы этих поваров.
Ещё в Баку много котиков. Город как будто взяли и сверху обильно посыпали котиками, они там повсюду сидят и создают уличный уют.
Но вообще, конечно, я поехал в Баку смотреть Центр Гейдара Алиева по проекту Захи Хадид. Совершенно космическое строение. Часов пять я ходил снаружи и внутри, а вокруг меня извивались стены, балконы закручивались улиткой, ярусы наползали друг на друга и увлекали за собой.
Я бродил по залам, сидел в кафетерии на первом этаже и думал, что хороший архитектор ради возможности построить такое здание вполне вправе пренебречь всякими нравственными категориями и сиюминутными человеческими взаимоотношениями.
Ну, то есть, если будет оказия построить условный «дворец для Гитлера», то архитектору вообще без зазрения совести стоит хвататься за эту возможность. Потому что условный Гитлер неизбежно сгинет, а дворец, который — и в этом сила архитектуры — одинаково красив и функционален равно для плохого человека и хорошего, останется.
Внешне здание, как волна, возникает из самой площади, на которой стоит, поднимается складками и закручивается внутрь себя белой поверхностью стен. Как будто непрерывной и единой, но сделать одну деталь размером с футбольный стадион нельзя, поэтому отсюда следует изящное и с визуальной, и с инженерной точки зрения решение.
Поверхность состоит из множества отдельных панелей, а между ними видны швы. Эти швы намеренно не прятами, потому что, с одной стороны, они показывают, как именно изгибается поверхность, задают форму. С другой, конструкция нагревается и остывается, проседает и обдувается ветрами, и швы компенсируют эти деформации. Как говорила по этому поводу сама Заха Хадид: «Поверхность — это музыка, а швы — это ритм».
Мы как-то давно с Мариной ехали в машине и я рассказывал ей про Заху Хадид и Ле Корбюзье. Получалось сбивчиво и косноязычно, хотелось показывать жестами, только за рулём это не очень удобно. Было бы забавно пояснить принципы деконструктивизма, врезавшись куда-нибудь, но тут я готов пожертвовать наглядностью.
Марина мужественно дослушала весь рассказ до конца и только тогда спросила, что я чувствую, читая о таких людях. Женщина знает, как заставить меня помолчать.
В общем, после Очень Долгой Паузы я сказал, что воодушевлен способностью людей, которых принято называть «творческими», проявлять технические способности, и наоборот, людей с техническим складом ума проявлять творчество. И откровенно завидую способности и первых, и вторых заниматься этим делом постоянно.
Заха Хадид, например, стала архитектором в 1972, открыла собственное бюро в 1979-м, а первое здание по ее проекту построили только в 1993. То есть вот ты пол-жизни занимаешься архитектурой и только к сорока четырем годам получаешь возможность не просто коллекционировать призы дизайнерских выставок, а строить, наконец, дома.
Первым зданием, которое построили по её проекту, был не какой-нибудь музей современного искусства или дворец, а пожарная часть. Хотя гениальные архитекторы говорят, и тут мы все, конечно, с ними согласны, что концептуальной разницы — строить храм или курятник — нет совершенно никакой.
Дальше у Хадид тоже не всё было гладко. В 1994 она выиграла конкурс на лучший проект Оперного театра в Кардиффе: все члены жюри и даже соперники по тендеру были единогласны. Но результаты конкурса аннулировали и назначили новый. Хадид снова выиграла. Политикам это не понравилось, они надавили на застройщика, тот поддался и вообще отказался от проекта. Правда, через шестнадцать лет Хадид на основе тех чертежей построила Оперный театр в Гуанчжоу, так что выкусите. Хороший же проект.
Эта же мысль выражается цитатой Ле Корбюзье: «Юность и здоровье гарантируют возможность много производить, но требуются десятки лет опыта, чтобы производить хорошо».
Сам Кобрю... Козью... — невозможно с первого раза напечатать фамилию — Корюб...зюзье занимался архитектурой 59 лет, так что, думаю, успел немного разобраться.
Пока я рассуждал про Заху Хадид, вспомнил, как читал книгу «Источник» Айн Рэнд, которая тоже про гениального архитектора — и думал, что наверняка же это с кого-то списано, но для Хадид рановато. Оказалось, у «Источника» есть свой прототип — архитектор Фрэнк Ллойд Райт. Нам он может нравиться хотя бы за отношение к понятию «контекст»: «Вырванное из контекста здание — уже не существует».
Он считал, что каждый проект создан для конкретных людей, определённого места и может существовать только в нём — и в подтверждение идеи проектировал и строил все свои дома в единственном экземпляре. Мне кажется, слово «здание» в его цитате можно без проблем заменить на любое другое или вообще убрать — станет только точнее.
Еще Ллойд Райт бросил жену с шестью детьми и уехал в Европу с женой клиента, но кто из нас бы так не сделал, будь у него достаточно смелости.
Это в некотором роде вторая глава поста про больничные будни и мужика, который сбежал с отделения после полостной операции. Неспешные заметки чалящегося по аппендицитной статье, не более.
На койку напротив меня подселили мужика, которому надо планово удалять желчный пузырь. Вчера его увезли на операцию, а пока оперировали, на соседнюю с ним койку привели ещё одного, на такую же операцию.
И вот привозят первого с операции, он кряхтит, стонет и в целом выглядит не самым бодрым образом. Второй видит, что ему предстоит на следующий день, и прям грустит. И его можно понять, я бы тоже загрустил.
Тот первый постепенно перестает стонать, в течение дня приходит в себя, начинает двигаться, ходить. Больно ему, конечно, но надо шевелиться и жить свою новую жизнь был желчного пузыря. И вот сейчас поутру заходит врач, подходит к нему и говорит: «А желчный-то мы вам вчера не удалили. Не получилось. Там у вас так всё... сложно, вообще все в спайках, поэтому извините. Дальше — только по жизненным показателям». Сюрприз.
И тот второй чувак, который на такую же операцию, прямо видно, как теряет остатки энтузиазма. Врач уходит, и они такие между собой:
— Бля!
— Бля...
Полное взаимопонимание.
И вот второй сейчас лежит молча, а я буквально вижу, как у него над головой в воздухе возникают картины того, как все может пойти не по плану.
Некоторые тут на отделении жалуются на больничное питание — каша им невкусная, омлет жидкий, или компот они не хотят, а я вот вообще не жалуюсь. Отличная еда, я в обычной жизни питаюсь, может, и вкуснее, но гораздо вреднее и больше. Перекусы эти вечные, чаёк-кофеёк по любому поводу и вообще еда предательски заменяет настроение. В этом, к слову, заключен важный переход количества поглощаемой еды — в её вкус.
Например, я как раз закончил с тарелочкой супа, порцией тёртой вареной свеклы и тефтелей. И компотом с куском булки. Манификъ!
Компот прекрасен, чисто как бабушка в детстве делала — мне тогда не нравился, хотя я говорил, что нравится, потому что невежливо было говорить, что не нравится. А сейчас он мне просто так нравится, по-честному, от голода.
Правда, наливают компот и сладкий чай тут черпаком в пластмассовые стаканы без ручек, поэтому стакан всегда мокрый и липкий снаружи. Ужасное какое-то казённое ощущение липкой столовской пластмассы.
И ещё из всего персонала буфетчицы тут — самые раздраженные. Никак к ним не найти подход, как ни действуй — всё не так. Скажешь фамилию — проворчит: «Запомните, Клинов, что у вас "ще-дэ", так и говорите в следующий раз, чтоб я вас не искала в списке!» В следующий раз скажешь: «У меня "ще-дэ"» — она брюзжит: «Я без вас разберусь, фамилия какая?»
Но ради булки и тефтели можно и потерпеть.
К слову «ще-дэ» означает «щадящую» диету, при этом щадящая — это самая полная диета из доступных нам. Есть ещё жидкая, нулёвка и голод. Голод — тоже диета! Жидкая — это уровень каши и супа. Нулёвка — чай-компот и крупяной отвар. За отвар не скажу, я как-то... э...
...извините, прямо сейчас из коридора раздаются жуткие удаляющиеся женские вопли, сбился с мысли. Не, натурально жуть, как будто там кого-то утаскивают в ад.
Всё, вопли стихли вдали.
...так вот, за отвар не скажу, я ловко перескочил с голода сразу на суп и булочку. Поэтому сейчас, сытый, я могу с лёгким любопытством размышлять, что если есть диета щадящая, то где-то внутри больницы должна быть и ещё более полная диета. Может, там супа наливают, как том-яма во вьетнамких кафешках — полведра, и на второе ещё перловки сухой с голубцами. И александровскую полоску на десерт. Диета «беспощадная» — «без-ще-дэ».
«Я вот тоже раньше тут буфетчицей работала, — балагурит со мной невероятно приветливая бабушка в коридоре отделения, — а потом мне стало тяжело эти телеги толкать. Ну и я пошла в уборщицы!»
Впрочем, управляется она действительно довольно легко, беспрерывно называя всех рыбоньками и касатиками, напевая что-то из Берковского и вспоминая, как оттарабанила тридцать пять лет старшим поваром на северном флоте.
Сосед мой по палате, тот самый, который сбежал в ночь через три часа после приезда из реанимации, оказался довольно мерзким по жизни типом.
Когда его поймали, снова привезли на отделение и водрузили на кровать, он ещё некоторое время по инерции вставал, как неваляшка, а его снова укладывали. Потом он начал засыпать, но просыпался каждые полчаса и громко спрашивал, который час, как Галчонок из «Простоквашино». Заманал.
А теперь его наоборот вторые сутки не поднять — он все время лежит и требует сменить ему памперс и вообще общается со всеми отвратительно, на «Э!» и на ты. При этом ужасно ссытся любых врачебных манипуляций и матерно ойкает, когда до его величества дотрагиваются. Что не мешает ему разговаривать по телефону с родственниками в тот момент, когда медсестра делает ему перевязку, а врач зашёл провести его осмотр и что-то ему объясняет.
В общем, основной производитель шумов и запахов в нашей палате. Довольно любопытно наблюдать, когда к нему заходят родственники — и им прям неловко перед всеми за этого своего пассажира.
Ну и ещё я думаю про рейтинг обитателей палаты и как мы все по нему двигаемся вверх-вниз. Сначала ты приходишь в палату своими ногами, можешь самостоятельно присесть и ловко, за секунду поставить под кровать ботинки — и находишься где-то на вершине. Но вот тебя прооперировали — теперь все вокруг подвижные молодцы, а ты аутсайдер. И тот, кто вчера еле вставал, но всё-таки вставал, сейчас легко даёт тебе фору. А можно сразу заехать в палату еле живому на каталке и неуклонно продвигаться к вершине, переходя от лежачего положения к стоячему и от нулёвки к ще-дэ.
Последняя на сегодня мысль в том, что палата наша ощущается как элитная — у нас есть ручка от окна и никто ее не отбирает и мы можем проветривать вообщеее когда захотим! В любой момент, прикиньте?
И помимо режима проветривания окно даже открывается нараспашку, что для больничного отделения и пятого этажа я считаю проявлением свободы совершенно невиданным. И даже, возможно, излишним.
— Брей, — я вообще-то уже собирался спать, но медсестра вошла в палату и вот, протягивает мне бритвенный станок.
— Аэ...
— Всё брей, от груди до паха. Только быстро, сейчас за тобой уже приедут!
И я пошёл брить. Было не очень удобно, учитывая, что это был вообще первый в жизни раз, когда я пользовался бритвенным станком. До этого мой гладкий жизненный путь пролегал исключительно через электрические бритвы. А тут вдруг с места в карьер.
Для первого раза, считаю, я справился на крепкую четверку. По крайней мере, не было похоже, что операцию я начал делать себе сам, не дожидаясь доктора. И это ещё при том, что я торопился, потому что ну как же — за мной приедут, а я ещё частично волосат. Неудобно!
Это я опять приехал в Александровскую больницу, чтобы продолжить искать у себя аппендицит. В прошлый раз искали — не нашли, в этот раз решили не доверять косвенным уликам, а прям глазами через дырочку посмотреть.
Поэтому меня, свежепобритого и эротически на три четверти накрытого одеялком, отвезли на каталке в операционную, велели перелезть на стол и поерзать на нем туда-сюда до достижения максимально операционного положения. После чего медсестры тщательно привязали меня к столу и мы стали ждать анестезиолога Ирину, периодически возмущённо вздыхая: «Ну где там Ирина?!».
Наконец пришла Ирина, суровая анестезирующая бабушка, настроила процесс, а мне в единственно пока ещё свободную правую руку вложили ручку, чтобы я подписал согласие на собственное временное беспамятство.
Пришлось извиняться и просить отвязать мне левую руку, потому что я левша и правой могу только крестик поставить, а крестик я пока не хочу.
Дальше я сталь ждать, когда наконец начнется анестезия, а потом... проснулся уже без единого аппендикса в организме. Экая ловкая бабушка Ирина.
В общем, теперь я в палате и тут довольно весело. Особенно сейчас, когда спустя двое с половиной суток мне дали кашу. Каша прекрасна, хоть и непонятно, из чего она.
Ещё вчера днём в палату привезли мужика после полостной операции, ему вырезали часть кишок и поставили стому. Он сначала, когда в себя пришел, очень удивлялся своему преобразованию из самоходного мужчины в горизонтального пациента и страдал обездвиженностью. А ночью сбежал.
Сначала колобродил весь вечер — садился, вставал, а мы уговаривали его лечь, а он снова вставал, потом бесконечно шуршал пакетами в темноте, как кот. Потом вроде бы успокоился, но где-то под утро умудрился сам одеться, обуться, сгреб под куртку все свои трубки и пакеты и свинтил из больницы мимо охраны. А чтобы побег был более лёгким и дерзким, даже вырвал себе по пути пару катетеров, включая мочевой.
Про катетеры это мы уже сегодня узнали, когда его наконец нашли и в середине дня на скорой вернули обратно в стационар.
Даже, знаете, завидно немного. Ходишь сам еле-еле по палате после жалкой лапароскопии, а тут мужику лет шестьдесят, а он под покровом ночи уходит от погони, волоча за собой потроха. Какая экспрессия, какая жажда жизни!
Не то что нынешнее племя.