Константин поднес к тонким губам белую салфетку и слегка их промокнул. На поверхности салфетки осталось крошечное пятнышко соуса. Взгляд его серых глаз из-под строгих очков без оправы был умным, доброжелательным и проницающим до костей.

- Мой дорогой друг, не правда ли, здесь превосходные завтраки?

Наталья, миловидная, но излишне нервозная брюнетка лет двадцати пяти, натянуто улыбнулась и сделала осторожный глоток кофе. Она не любила кофе, но неизменно заказывала его, потому что «так принято». Попытавшись скрыть разочарование, она ответила:

- Да, вы правы, все просто чудесно. Эта обстановка… (слишком шумно и суетно), этот интерьер… (будто бы я попала в каталог IKEA), эти блюда… (за стоимость сырников вполне можно заправить автомобиль). Я восхищена новым подходом к нашей терапии.

Константин вытащил гигиеническую салфетку, развернул и тщательно протер кисти рук. На нем был строгий пиджак, белоснежная рубашка была застегнута на все пуговицы. Он смотрел на Наталью с вежливым интересом натуралиста.

- Что вы, наша терапия остается в прежнем ключе. Это всего лишь ни к чему не обязывающий утренний ритуал, который вы любезно согласились разделить со мной. Официант?

Худощавый парень с вытянутым лицом и дредами, собранными на затылке, быстро обернулся на звук голоса. На его груди висел бейджик «Олег». Константин слегка склонил голову и обратился к нему:

- Олег, будьте добры, принесите счет.

Официант на секунду растерялся. Взглянул на Константина, чей возраст, не смотря на подтянутый вид, явно превосходил возраст спутницы на несколько десятков. Но на дочь с отцом они явно не походили.

- Эм… Вас вместе посчитать? – спросил официант. 

Наталья ссутулилась, будто заранее подготовилась к чему-то неприятному и медленно потянулась в сторону сумочки. Константин легким движением остановил ее:

- Олег, конечно же, посчитайте вместе, - Константин улыбнулся чуть шире, чем следовало, продемонстрировав слишком ровные передние зубы. Его улыбка несла легкий оттенок превосходства, как бы говоря официанту «человек, который способен установить пару зубных имплантов, способен на многое».  Наталья выдохнула с облегчением.

- Да что вы, Константин Александрович, не стоило, я и сама могу, ей Богу - вяло и не слишком убедительно начала протестовать она. Взгляд женщины из-под челки оставался боязливым, словно мужчина напротив передумает, выйдет из-за столика и ей придется все расхлебывать. Константин выровнял вилку относительно ножа на своей тарелке и сказал.

- Не стоит беспокоиться, мой дорогой друг. Я только рад угостить вас. А сейчас позвольте откланяться. Как бы мне ни было приятно ваше общество, меня ждет еще одна встреча, которую я, увы, никак не смогу отложить.

Наталья смущенно потупилась, как маленькая девочка. «Регрессия», - подумал Константин. Впрочем, не только она… Страх быть наказанной, зажатость, подверженность чужому мнению. Сколько же чертей танцует на острие ножа. Константин вежливо кивнул, прощаясь. Во время завтрака он услышал и увидел достаточно, чтобы помочь Наталье найти дорогу к себе. Или хотя бы попытаться. 

***

В его методе не было ничего нового, сверхъестественного или невероятного. Обычно, чтобы «раскачать» клиента, требовалось от трех до пяти сессий. Но если пригласить того же клиента на завтрак, который ни к чему не обязывает, все становилось ясным, как июльский полдень. Манера поведения, мимика, речевые обороты. Константин, в отличие от многих коллег по цеху, не стремился растянуть процесс диагностики на долгие месяцы. 

Психолог не лукавил насчет встречи. Впрочем, тот, с кем он собирался увидеться, как раз никуда не торопился. Выйдя из кафе, Константин быстрым шагом прошел к своему кроссоверу, на ходу снимая автомобиль с сигнализации. Кожаный портфель с планшетом и документами он положил на пассажирское сидение. Пристегнулся, вставил ключ зажигания, зажал педаль тормоза и запустил двигатель. На пару мгновений прикрыл глаза. Ему было сорок три года. В этот день, ровно тридцать лет назад, двадцать восьмого ноября, на охоте погиб его отчим. Трагически погиб, — подумал психолог, и губы его в зеркале заднего вида скривились, будто он съел лимон.

Машина работала на холостых оборотах. Константин вслушивался. Так бывает с автоматическими лампами освещения. Если долго не двигаться, свет гаснет, и ты остаешься один в гулком темном коридоре. Все ощущения обостряются. Есть ли горечь утраты? Чувство вины? Желание «быть хорошим мальчиком»? Все исправить? Тишина.

Константин перевел рычаг в положение R, и, поглядывая в зеркала, стал осторожно сдавать назад. Он собирался выехать на Мориса Тореза, затем на развязку.  Его путь лежал на кладбище.

Столбик термометра опустился ниже двадцати пяти. Клубы выхлопных газов поднимались в искрящемся воздухе, как облака сахарной ваты. Константин включил радио, затем выключил. Радио отвлекало. Он посмотрел на свои руки на рулевом колесе и подумал, что руки – та часть тела, которая мало меняется с возрастом. Руки, научившись извлекать из гитары мелодию, будут помнить навык спустя годы. Интересно, чем руки убийцы отличаются от рук музыканта?

Константин увидел себя двадцатилетним парнем, в полупустом баре. «Тот бар держала моя подруга, и назвался он… «Хайзенберг». Да, именно так», - подсказал голос в голове. Тот голос, который не ошибается. Кто-то оставил акустическую гитару у стойки. «Я был так пьян, что не смог бы сам завязать шнурки. Но когда взял в руки ту малышку, пальцы сами вспомнили, что делать». Под кожей на шее у Константина перекатился кадык. Он почувствовал, как во рту стало сухо и горячо. Как говорят на собраниях анонимных алкоголиков, не поминай дьявола, он и не явится. «Но иногда дьявол не спрашивает разрешения».

Парковка перед воротами была пустой. Только УАЗ, очевидно, принадлежавший смотрителю и знавший лучшие времена, притерся в самом углу. Константин припарковался и вышел на мороз. Его руки были глубоко в карманах. Цветов он не принес. Снег поскрипывал под подошвами.

Он мог бы вспомнить дорогу с закрытыми глазами, хоть не бывал здесь давно. Да, раньше он нередко приходил на его могилу. Надгробный камень был простым, из мраморной крошки. Лицо, выгравированное не слишком умелой рукой по одной из старых фотографий, было тяжелым. Нижняя губа немного оттопыривалась, что придавало покойному сходство с огромным младенцем. Константин набрал слюну в рот так, будто собирался сплюнуть, но потом передумал. В этот момент он почувствовал, что не один.

- Иногда дьявол приходит без спроса. Да, мой дорогой друг?

Константин вздрогнул. Говоривший влез к нему в мысли. Он медленно повернулся. Мужчина был одет слишком легко. Светлое кашемировое пальто, непокрытая голова. Но не было похоже, чтобы он испытывал дискомфорт.

- Да. Он входит без стука. И берет все, что захочет, - хрипло отозвался психолог.

- Я думал, что знаю тебя, мой друг, - сказал мужчина в пальто, - но последние несколько лет ты не приходил. Что случилось?

Константин посмотрел в лицо собеседника. Слегка оттопыренные уши, ямочка на подбородке. Темные, изрядно отросшие волосы. Он был точно таким же, как три года назад. Он будет таким и через десять лет.

- Женщина, - отозвался Константин, и замолчал. Он не видел причин говорить что-то еще.

Мужчина понимающе закивал, вытащил из внутреннего кармана пачку «Кэмел», закурил. Предложил сигарету Константину.

- Я не курю.

- Да, и не пьешь. Судя по тому, что ты здесь, с той женщиной у тебя тоже не сложилось, верно? Я бы на твоем месте подумал над обетом безбрачия. Вишенка на торте. Что скажешь, друг мой?

- Скажу, что катись ты, - беззлобно ответил Константин. В первые годы, когда он приходил сюда, всегда чувствовал удовлетворение. Какую-то постыдную смесь стыда, ненависти и торжества. Сейчас это чувство ушло. На его месте осталась пустота, и Константин не знал, что с ней делать.

- Все так же помогаешь заблудшим овцам найти дорогу к стаду? – спросил парень.

Константин кивнул. Найти дорогу к себе, — сказал он мысленно.

- Ты никогда не задумывался, дорогой мой, что человеческий мозг похож на большой торговый центр. В нем есть широкие светлые коридоры. Но есть там узкие, темные туннели, заполненные взрывоопасным газом. Ты входишь в них, размахивая своим большим фрейдистским факелом…

Константин поднял руку, останавливая собеседника.

- Так, во-первых, в торговых центрах нет никаких туннелей, заполненных газом…

- А, во-вторых, кажется, мысль ты уловил, - перебил его парень.

Они помолчали. Константин посмотрел на низкое небо, вдохнул обжигающий воздух. Над головой с криком взлетела ворона.

- Как сестра? – спросил собеседник.

- А где «дорогой друг»? – сказал Константин, но все же ответил, - мы не общаемся уже пять лет. Когда я видел ее последний раз, она связалась с ублюдком, который варит. Предложила мне вмазаться. Я отказался.

Темноволосый глубоко затянулся:

- Я не одобряю, но могу понять. После того, что с ней стряслось, сложно остаться девочкой Элли, которая бежит по дороге из желтого кирпича. А что с матерью?

- Умерла год назад, - неохотно отозвался Константин. У него начинали мерзнуть ноги.

- Так и не простил ее? – спросил мужчина.

Константин закрыл глаза. Если не двигаться, лампы гаснут. И приходит тьма. И с тьмой приходит память.

«Нет, пожалуйста, нет!». Девочка кричит и пытается вырваться. «Я не хочу, отпусти меня!». В шкафу пахнет старой шубой, сквозь неплотно прикрытую створку видно, как монстр хватает его сестру. Константину скоро исполнится тринадцать. Он боится пошевелиться. «Не трогай меня, мне больно! Я НЕ ХОЧУ!».

- Не простил себя, - признался Константин.

Но голос, который никогда не ошибается, знает – именно мать привела в дом чудовище, когда ушел отец. Только он видел, что отчим делает с его сестрой. 

Психолог посмотрел на руки. Спустя тридцать лет, они помнят. Полгода ушло, чтобы уговорить отчима взять его на охоту. Войти к нему в доверие. Научить стрелять. Во тьме появляется светлое пятно. Это лицо его сестры. Он уже не может различить ее черт.

- Я хотел снести ему голову, но не все в жизни происходит, как хочется. Отдачей мне выбило плечо, я упал. Испугался, что промахнулся и он убьет меня. Но я не промахнулся.

Заряд дроби, выпущенный с близкого расстояния, разворотил отчиму живот. Когда мальчик Костя увидел эту картину, его вырвало. Отчим умирал долго. Он полз к нему, оставляя на свежем снегу собственные кишки. Он плакал и матерился. Он орал. Костя порадовался, что они уехали далеко и крики отчима никто не услышит. Он любил заповедные места. Спустя девять часов несовершеннолетнего, уже синего мальчишку рядом с остывшим трупом нашел поисковый отряд. Константин тоже должен был умереть там, на ноябрьском снегу. Порой ему снится, что так и случилось.

Собеседник положил руку Константину на плечо:

- Я был рядом, мой друг. Все эти долгие часы в лесу, когда ты думал, что один. Я уже тогда был рядом с тобой.

Константин вглядывался в лицо сестры. Она улыбалась. Глубоко, на самом дне колодца памяти, она улыбалась. Еще до того, как их бросил отец. Новогодняя ёлка. Разбитое крошево стеклянного шара. На счастье, - говорит мама.

Он видит себя нескладным, замкнутым подростком. Константин сидит в тесном кабинете школьного психолога. Женщина с бесконечно усталым, но добрым лицом, протягивает ему ручку и блокнот. «Но я не знаю, что писать». Она кладет руку поверх его ладони, и Константин чувствует, что рука у нее горячая и слегка влажная. «Это твой дневник. Представь, что пишешь письмо самому себе. Начни со слов – здравствуй, мой дорогой друг. И расскажи обо всем, что у тебя на душе».

Константин еще раз взглянул на лицо урода, который изнасиловал его сестру. Который не должен был появиться в их жизни. «Но дьявол не спрашивает разрешения». Мужчина в пальто почти докурил. Константин сказал:

- Я пришел попрощаться. Спасибо, что помог мне выжить.

Мужчина сделал жест, будто приподнимал шляпу:

- Самое время начать учиться жить.

Из оцепенения Константина вырвал голос старушки. По всей видимости, она пришла проведать усопших родственников.

- Эй, милок, все с тобой в порядке? – с беспокойством спросила бабушка, — я всякого навидалась, но ты уж не серчай, сам с собой разговариваешь, как помешанный какой. Она была укутана в шерстяную шаль. Константин улыбнулся:

- Да, просто по гарнитуре общаюсь, - ответил он и поднес палец к уху. Старушка удалилась, бормоча под нос. Вряд ли она поняла про гарнитуру.

Константин почувствовал, как руку обожгло, и в сугроб упала прогоревшая до фильтра сигарета. Порой, если ангел-хранитель не приходит на твой зов, его следует придумать.

Это перевод истории с Reddit

Я коп, работаю в ночные смены. Любой, кто пашет по ночам, знает, как недели сливаются в одну серую массу. Ты перестаешь считать дни и измеряешь время только по тому, насколько ты сдох к рассвету. Та неделя была просто адовой. Нехватка людей, вызов за вызовом — из тех смен, когда ты чувствуешь себя трупом еще до того, как пора сдавать пост.

Было чуть за два ночи, когда диспетчер спросила, есть ли поблизости свободные экипажи. Какой-то вызов о бедствии. Не семейные разборки, не медицина. Просто просьба о помощи. Голос диспетчера звучал спокойно, но как-то слишком осторожно, будто она взвешивала каждое слово. Она продиктовала адрес. Я ждал, что она добавит подробности. Но нет.

На секунду я реально подумал, что мне послышалось. Весь день я был на автопилоте, а когда ты так вымотан, мозг начинает выдавать глюки. Я нажал тангенту и попросил повторить адрес. Она повторила. Это был мой дом.

Я не был самым близким патрулем к этому району, но все равно сказал, что выезжаю. В эфире повисла короткая пауза, будто она хотела спросить, уверен ли я. А потом она дала добро и добавила, что ко мне едет подмога. Я сидел в машине, движок работал на холостых. Я пытался убедить себя, что мне всё это почудилось.

Я живу один. Ни жены, ни детей, ни сожителей. Ключи только у меня. Код от сигналки знаю только я. Комнаты я не сдаю, родня без предупреждения не заваливается. В моем доме никого не должно было быть. Я твердил себе: это ошибка. Ошиблись номером. Сбой в системе. Что угодно, кроме того вывода, к которому мой мозг возвращался снова и снова. Потому что если звонок реально был с моего адреса, значит, кто-то пробрался ко мне домой, пока я вкалывал на смене. Эта мысль давила на грудь, пока я выруливал на дорогу и гнал к дому.

Я передал диспетчеру, что первым прибыл на место. Я не стал ждать другой отряд. Зря, конечно. Я и сам это понимал, когда сворачивал на свою улицу. Но это был не просто очередной вызов. Это был мой адрес. Мой дом. Мне нужно было знать, что там происходит. Прямо сейчас.

На улице было тихо. Ни в одном окне у соседей не горел свет. Никакого движения. Всё на своих местах. Мой дом выглядел ровно так же, как когда я уезжал. По привычке я припарковался через пару домов, погасил фары и пошел пешком. Шаги гулко отдавались на асфальте. Я подошел к входной двери и дернул ручку. Закрыто.

Это меня притормозило. Не потому, что это было странно, а наоборот — всё было слишком нормально. Я всегда запираю дверь. Но стоять здесь, в форме, приехав на вызов в собственный дом... от этого стало не по себе. Я доложил по рации, что на месте. Достал ключи. Было что-то по-настоящему жуткое в том, чтобы отпирать дверь, на которую сам же и приехал. Как будто я был чужим в собственном доме. Место, где я должен был чувствовать себя в безопасности, вдруг стало враждебным.

Я открыл замок, вдохнул и зашел. Щелкнул выключателем, готовясь к самому худшему. Но ничего не произошло. Мебель на месте. Ничего не перевернуто. Ящики не выдвинуты, двери не распахнуты. Никаких следов взлома. Каждая комната выглядела именно так, как я её оставил. Дома было как-то подозрительно чисто. Словно кто-то навел здесь идеальный порядок. Будто кто-то специально сделал так, чтобы мне не за что было зацепиться.

Я всё равно проверил весь дом. Шкафы, ванную, гостевую комнату. Глухо. Когда я заканчивал, в окнах мелькнул свет фар. Подъехала вторая машина. Я выдохнул — даже не заметил, как задерживал дыхание — и пошел к выходу встречавать напарника. Офицер зашел, огляделся и уставился на меня.

— Ты что, не стал ждать подмогу? — спросил он.

Без наезда, просто с беспокойством. Видимо, решил, что у меня была веская причина лезть внутрь в одиночку. Я открыл рот, чтобы ответить, и осекся. Я понял, что он не в курсе. Он снова сверился с записями, глянул на дверь, потом на меня.

— Это твой вызов? — спросил он.

Я кивнул. Он нахмурился:

— Диспетчер дала адрес...

И он назвал мой адрес. Когда до него дошло, выражение его лица изменилось. Мы прочесали дом еще раз. Теперь вдвоем. Было дико обыскивать пустое место, которое ты только что проверил, но мы это сделали. Комната за комнатой. Шкафы. Санузлы. Подвал. Каждый угол. В доме не было ничего странного. Никаких повреждений. Никто не входил. Ничего не пропало. Никаких объяснений звонку. Только это липкое чувство в груди.

Напарник в итоге уехал, а я запер за ним дверь. Всё как всегда. Те же движения. Те же жесты. Я пытался убедить себя, что всё в порядке. Обратно в участок я ехал в тишине. В голове постоянно крутились кадры из дома, я сомневался в каждой мелочи. А так ли стояла эта книга на полке? А была ли дверь открыта именно на столько? Все ли выключатели были в том же положении? Знаете это мерзкое чувство, когда уходишь из дома и не можешь вспомнить, не забыл ли ты что-то важное? Вот только в этот раз оно меня не отпускало.

В участке я решил во всем разобраться. Зашел в систему и нашел запись того самого звонка. Надел наушники. Файл был короткий. Меньше тридцать секунд. Сначала тишина. Ни криков, ни паники. Просто низкий гул открытой линии. А потом я услышал дыхание. Медленное. Ровное. Прямо в трубку.

Раздался женский голос, почти шепот:

— У меня мало времени.

Пауза. Будто она прислушивалась к чему-то на своей стороне.

— Если вы это слышите, — продолжила она, — значит, он ушел.

Снова пауза. В этот раз дольше.

— Пожалуйста, быстрее.

Связь оборвалась.

Это всё. Ни адреса, ни имени. Никаких звуков на фоне, чтобы понять, где она. Никаких признаков, что она вообще понимала, что звонит в 911. Я долго сидел над этой записью, пытаясь склеить факты. Я живу один. В моем доме никого не должно было быть. Никто не должен был оттуда звонить. И кем бы ни была эта женщина, она не паниковала. Она не просила о помощи. Она предупреждала. И каким-то образом это предупреждение прошло через мой дом, через диспетчерскую и попало прямо ко мне.

До конца смены я переслушал запись еще трижды. Ничего не изменилось. Никаких ответов. После смены я поехал домой. На моей улице всё было как обычно. Тихо. Дом выглядел так же, как всегда. Окна темные. Никакого движения. Я припарковался, поднялся на крыльцо и открыл дверь.

Зашел, щелкнул светом и бросил ключи на тумбочку. Снял кобуру и положил её на место — просто по привычке. И тут свет погас. Я постоял секунду, потом снова щелкнул выключателем. Ни черта.

— Только не снова, — буркнул я под нос.

Дом старый, такое уже бывало. Обычно выбивало пробки, и надо было просто переключить автомат в щитке. Я достал телефон, включил фонарик и пошел к подвалу. У двери я замер. Она была не заперта. На секунду внутри всё сжалось, но я отмахнулся. Наверное, не заметил, когда мы обыскивали дом. Или забыл закрыть, когда выносил стирку. Неделя была тяжелая, я просто выдохся.

Я открыл дверь и пошел вниз, луч фонарика прыгал по стенам. Щиток был в самом низу лестницы. Я открыл дверцу. Оттуда что-то выскользнуло и упало на пол. Я тупо смотрел на это пару секунд, потом нагнулся и поднял. Это был листок бумаги. Я навел на него свет, и в груди всё похолодело, когда я прочитал единственную строчку, написанную на нем:

«Мне нужно было, чтобы ты услышал зов».

Новые истории выходят каждый день

В телеграм https://t.me/bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

И во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай

На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/

В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit

На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6?tab=longs

Это перевод истории с Reddit

Это мое последнее свидетельство. Я предстал перед судом за врачебную халатность, нарушение клятвы Гиппократа и обман величайшего масштаба. Но судит меня не земной суд, а тот, что я создал сам. Я здесь и истец, и прокурор. Я сам себе судья, присяжные и палач. И я уже знаю, каким будет приговор. Но прежде чем привести его в исполнение, я должен дать показания против самого себя.

Я — точнее, был — врачом. До сегодняшнего дня я работал в больнице города С. Заведовал отделением детской онкологии. Мой конец начался почти десять лет назад, холодной ноябрьской ночью. Меня только назначили на должность онколога, и я пережил свою первую настоящую трагедию. В моем отделении умер шестимесячный младенец. Лейкоз.

В моей сфере смерть пациента — дело обычное. Но тогда я еще не успел зачерстветь. Это был первый ребенок, который перестал дышать на моих глазах. Вы знаете, каково это? Видеть, как ребенок мучается, потому что его собственное тело стало предателем? Слышать это тяжелое, полное боли дыхание? Чувствовать вонь гниения в живом существе, пока оно борется с силами, превратившими здоровый костный мозг в яд? А ты стоишь и смотришь. Весь твой багаж знаний, который вывел наш вид в космос, к звездам, здесь бесполезен. Ты бессилен остановить этот марш в разрытую землю могилы. Я человек нерелигиозный, но в морде карциномы я видел дьявола.

Я принял эту потерю слишком близко к сердцу. Шкура у меня была еще тонкая, никакого психологического панциря, который мои коллеги наращивали годами. Глядя на бледное, неподвижное тельце, я вспоминал своего сына — ему тогда был всего год. Скорбь пропитала меня до костей. Логика твердила, что я сделал всё возможное, но это была ложь в красивой обертке. Как я мог лечить людей, если признавал, что перед лицом смерти все мои навыки — пшик?

Я ушел из больницы, пока родители малыша еще рыдали над телом. Слонялся по улицам, пытаясь раствориться в бесконечном бетоне и кирпиче. Вскоре я промок до нитки под ледяным дождем. Я понимал, что проваливаюсь в какое-то черное отчаяние, из которого нет возврата. Но в момент неожиданной ясности я пришел в себя.

Я вытер щеки от смеси дождя и слез. Осмотрелся. Вокруг высились незнакомые здания, заглатывая меня своими угловатыми тенями. Улицы не было видно. Похоже, я забрел в какой-то лабиринт из подворотен, черт знает где от привычных маршрутов. Тишина была мертвая. И тут я понял, что совершенно не помню, как здесь оказался.

В конце узкого прохода я увидел фигуру. Мужчина, абсолютно непримечательный. Он буквально сливался со стеной, на которую опирался — просто темное пятно на кирпиче. Шмотки рваные, лицо ни красивое, ни уродливое. Когда я попытался рассмотреть его черты, они поплыли, будто перед глазами задрожало марево.

Мне не хотелось к нему подходить. В нормальном состоянии я бы свалил оттуда в ту же секунду. Но я был раздавлен. И я позволил себе еще один взгляд. Этот поворот головы и стал моей погибелью.

Мужчина уставился на меня медными зрачками. Они отражали скудный свет, как глаза собаки в темноте. Этот взгляд прошивал насквозь. Было чувство, что с меня содрали кожу и читают саму суть моей души, как открытую книгу. И почему-то я понял: он видит мой позор и сочувствует мне.

Я медленно пошел к нему. Когда я подошел достаточно близко, чтобы учуять его запах и услышать дыхание сквозь шум дождя, я спросил: «Ты кто такой?» Он не ответил. Полез в карман и достал пузырек. Внутри была прозрачная жидкость, густая, как масло. Он открыл крышку, зажал горлышко пальцем, а другой рукой достал булавку и уколол подушечку указательного пальца. Капля крови упала в пузырек, расплываясь в жидкости какими-то вязкими, мутными узорами. Мужчина встряхнул смесь, и она стала похожа на гной.

Он протянул пузырек мне. Прочистил горло — звук был такой, будто там перекатываются комья мокроты. Казалось, его связки привыкли к дыму и смогу, а не к словам. Но после этого хрипа слова все-таки прозвучали: «Помажь, и они будут жить».

Я уставился на него. Я давно списал Бога в архив суеверий. Чудеса для меня были лишь непознанными законами природы. Я не был верующим, но в том переулке я позволил себе эту слабость. Слушать бред мокрого бомжа, от которого несло псиной, казалось не таким безумием, как то, что творилось у меня в голове.

С пустой головой я протянул руку за пузырьком. Но замер, не коснувшись стекла. «Как? Как это работает?» Человек снова закашлялся, как заглохший мотор. «За всё платится цена». «Цена? Какая?» Он встретил мой взгляд своими медными глазами: «Соразмерная».

Я посмотрел на пузырек. Годы спустя, лежа в темноте спальни, я буду врать себе, что не понял его слов. Что я не мог знать. Но я знал. Знал тогда и знаю сейчас: есть только одна вещь, способная оплатить бесценный дар жизни.

Дождь колотил по земле, как тысячи сердец. Я вспомнил ровную линию на мониторе того младенца. Протяжный вой аппаратуры до сих пор вибрировал в моем черепе. Я взял пузырек. Мужчина тихо добавил: «Никому не говори, иначе долг падет на тебя. Не все понимают цену чудес».

Он развернулся и ушел. Просто исчез за углом. Я стоял неподвижно. Дождь остудил мой бред. Я провел рукой по лицу, и вдруг реальность щелкнула — я уже стоял на знакомой улице по пути к больнице. Я решил, что это была галлюцинация на почве стресса. Но в кармане я чувствовал холодное стекло пузырька, и сердце разрывалось от смеси ужаса и надежды.

Прошли недели, прежде чем я решился. Появился новый пациент, девочка четырех лет. Рак впился ей в кости. По ночам всё отделение просыпалось от ее криков. Операции, химия, облучение — мы вкачивали в нее столько яда, что она балансировала на грани смерти. Но опухоли лезли одна за другой. Наступил предел. Пора было звать родителей прощаться.

Вечером, перед тем как выйти к ним, я зашел к ней. Она лежала маленькая, иссохшая, лысая голова в испарине. Ее тело, бьющееся в судорогах на простынях, было самим воплощением горя. Я вспомнил про пузырек.

Хотелось бы сказать, что я долго боролся с собой. Что взвешивал этику и мораль. Но никакой борьбы не было. Ее лицо, ее торчащие ключицы, похожие на лезвия топоров... это был аргумент, который перевешивал всё. Я достал пузырек. Комната наполнилась приторным запахом — будто гнилые ягоды в молоке. Я уронил одну каплю ей на лоб.

Жидкость впиталась мгновенно. Лицо девочки расслабилось. Впервые за два года она уснула без опиатов. На следующий день она проснулась с ясными глазами и спрыгнула с кровати, чтобы обнять родителей. Они рыдали, ничего не понимая, но были вне себя от счастья. Чудо.

Пока они праздновали, я думал о другом. Я знал, что в ту же ночь в другой палате от внезапной остановки сердца умер старик. Я сам читал отчет. У него не было проблем с сердцем. Его положили просто прокапаться из-за сахара в крови, чисто для подстраховки. Ему было под семьдесят, у него была жена и пятеро детей. В ту самую минуту, а может, и секунду, когда я капнул из пузырька на ребенка, его сердце встало.

А что бы сделали вы? Как мне было примирить образ здорового ребенка с образом семьи, хоронящей отца? Я пришел на похороны, стоял поодаль. Врал себе, что это епитимья. Но на самом деле я искал подтверждения своей правоты. И ушел оттуда с твердой решимостью. Я убедил себя, что старик прожил бы еще лет десять. Десять дряхлых лет в обмен на целую жизнь. Справедливая сделка.

Я начал совершать ночные обходы всё чаще. Шел к тем, кто был безнадежен. Больница объясняла их выздоровления «неожиданными ремиссиями» или «эффектом экспериментального лечения». Странно, как люди готовы выдумать любое научное оправдание, лишь бы не верить в чудо.

Признаюсь, я ловил от этого кайф. Я получал одно повышение за другим. Жертвовал лишнюю зарплату на благотворительность, но это был пустой жест. Мне следовало остановиться. Но скоро под моим началом было всё отделение. И чем больше пациентов я спасал, тем больше трупов оставалось за моей спиной.

Сначала я записывал имена жертв. Помнил их лица. Но список рос, и груз стал неподъемным. Я начал закрывать на них глаза. Вычеркивать их из памяти. Серийные убийцы хранят трофеи, а моими трофеями были пустые пятна в сознании.

В больнице копились необъяснимые смерти. Не настолько много, чтобы началось расследование, но достаточно для суеверий. Медсестры начали носить четки, а врачи отказывались от пациентов, просто потому что «предчувствие плохое». Я не хотел видеть эту бойню. Я видел только лица детей, которые теперь дышали и жили. Когда совесть не давала спать, я вспоминал их, и это помогало. Да, дети жили. Но я был убийцей.

Жизнь шла своим чередом. В тени больницы росла моя семья. Старший сын взрослел, жена родила второго мальчика. Я любил их обоих, но старший был моей копией. Тот же интеллект, тот же интерес к медицине. Сначала он просто играл с моим стетоскопом, потом начал «читать» мои учебники, едва научившись складывать слоги. Он ничего там не понимал, просто смотрел картинки, но я так гордился им, когда видел его серьезное лицо.

Ему было десять, когда он впервые потерял сознание.

Его нашел младший брат. Ему было четыре. Он прибежал ко мне, красный от крика, в мокрой от слез майке. Он был тихим ребенком, но тот его вой я не забуду никогда. «Он упал! Он упал!» — он вцепился в мою ногу, и этот страх вибрировал в моих костях.

Я рванул вниз, едва не сломав шею на лестнице. Сын лежал на ковре в гостиной, лицом вниз, руки как-то странно вывернуты. Пульс был, слабый, но он не просыпался. Из носа текла кровь. Я дрожащими руками набрал скорую, а младший всё выл на заднем плане, умоляя брата открыть глаза.

Врачи не понимали причину. Мы сдали все анализы, но коллеги только разводили руками. Его привели в чувство, но он был вялый, никакой. Через месяц обследований выяснилось, что его кровь буквально разрушается. Эритроциты лопались по швам, мозг не получал кислород. Они не знали, что делать.

Мы мотались по больницам. Пробовали всё. Младший брат стал донором всего, чего только можно — крови, плазмы, даже костного мозга. Всё впустую. Мой сын умирал, и я ничего не мог сделать.

И в этом отчаянии я снова подумал о пузырьке.

Раньше я гнал эту мысль. Не хотел пачкать свою семью этой дрянью. Но пузырек в кармане с каждым днем становился всё тяжелее. Я цеплялся за официальную медицину до последнего, пока ногти не содрал. Каждый раз, касаясь стекла в кармане, я чувствовал, как над головой качается на тонкой нитке какое-то великое зло. Нет. Я не стану резать эту нить. Я вылечу сына, но не ценой убийства.

Но когда последний врач, к которому мы обратились, сказал везти сына домой и просто выписал рецепт на жидкий морфий... мои принципы рухнули. Понимаете? Они бросили его умирать. У меня не было выбора! Вы понимаете?

Той ночью я прокрался в его комнату. В темноте я слышал возню. Младший, который спал на верхнем ярусе кровати, мучился от ночных кошмаров с того самого дня, как брат упал. Его всхлипы резали мне уши. Если у меня и были сомнения, они исчезли. Этот звук отражал мою собственную боль. Всё это должно было закончиться.

Я стоял над старшим. Его лицо было перекошено от боли — действие лекарства заканчивалось. Я достал пузырек. Там еще оставалось немного. Я открыл его и капнул ему на лоб.

Жидкость исчезла. Боль тут же сменилась покоем. Его лицо разгладилось, плечи расслабились. Впервые за год он уснул глубоко и спокойно. Я сел в кресло и долго смотрел на него. На мгновение я почувствовал облегчение.

Но в тишине, на фоне ровного дыхания старшего сына, я услышал кое-что еще. Пустоту.

Младший больше не ворочался на своей полке.

Я встал и подошел к нему. Он был слишком неподвижен. Я тронул его — он был холодным. Я впился пальцами в его шею, ища пульс. Я давил на мягкую плоть, но под подушечками пальцев было мертво.

Я не помню следующих часов. Знаю о них только по рассказам. Старший сын сказал, что проснулся от моего крика — звука где-то между бездной смерти и пеклом агонии. Он подумал, что я умираю. Жена прибежала с кухни и увидела, как я прижимаю к себе безжизненное тело младшего, умоляя его проснуться.

Парамедики констатировали смерть на месте. Вскрытие показало аневризму головного мозга. Несчастный случай.

Похороны прошли как в тумане. И только на поминках, когда я пожимал вялые руки и слушал шепот соболезнований, до меня дошло. Расследование было коротким, подозреваемый только один. Вся тяжесть содеянного обрушилась на меня, и я не хотел ничего, кроме наказания.

И раз ни один земной суд не воздаст мне по заслугам, я беру это на себя.

Я уничтожил пузырек. Думал, такая мощная штука будет сопротивляться, но хватило обычного молотка. Я вылил остатки и выбросил осколки в костер в каком-то переулке. Может, в том самом, не уверен. Глядя, как он горит, я боялся, что снова нащупаю его в кармане. Но там пусто.

Скоро я умру. Врачи скажут — внезапный тромбоз или эмболия. Маленький спазм или утечка крови, которая остановит мое сердце. Но на самом деле меня убьет моя честность. Тот человек предупредил: если я признаюсь, я заплачу ту же цену, что и мои жертвы. Он не наврал про пузырек. Надеюсь, не наврал и в этом.

Спасибо тебе, читатель. Своим любопытством ты помог свершиться правосудию. Приняв мою исповедь, ты позволил топору упасть. Пусть это не ложится грузом на твою душу. Я виновен. Ты оказал миру услугу.

Сын... если ты найдешь это, прости меня. Прости, что сделал тебя соучастником. Это не твоя вина. Моя душа запятнана, я выменял жизнь твоего брата на твою. Но твоя душа чиста. Помни об этом, умоляю. Пожалуйста, не иди за мной туда, куда иду я.

Я не знаю, что меня ждет, но знаю, что прощения не будет. Я его и не ищу. Я выплачу свой долг. И этого будет достаточно.

Новые истории выходят каждый день

В телеграм https://t.me/bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

И во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай

На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/

В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit

На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6?tab=longs

Это перевод истории с Reddit

В прогнозе стояло «кратковременный снег». Именно из-за этой фразы я закинул рюкзак в багажник и рванул из города, надеясь успеть перезагрузиться на выходных. Снежные заряды, ага. К тому времени, как я добрался до стоянки у тропы, мир уже начал затягиваться белым — медленно и неумолимо, будто я оказался внутри снежного шара, который кто-то хорошенько встряхнул. Это еще не был буран. Просто густые хлопья и ветер, который никак не мог определиться с направлением. В такую погоду ты всё ещё слышишь, как твои ботинки скрипят по снегу, и убеждаешь себя, что всё в порядке.

Я расписался в журнале регистрации на входе ручкой, которая ни хрена не хотела писать. Из-за перчатки почерк вышел как у детсадовца. Выше была еще одна фамилия, кто-то отметился рано утром. Никаких приписок. Никаких «вернусь к закату». Просто имя и время, которое казалось слишком далеким, чтобы иметь значение. Через полмили я начал сомневаться. Не потому, что испугался. Просто каждое дерево выглядело одинаково, а снег буквально пожирает ориентиры. Маркировка на тропах исчезает под слоем инея. Следы превращаются в мягкие вмятины, а потом и вовсе пропадают. Твой мир сужается до пятна от фонарика, а я свой даже еще не включал.

Я всё равно шел дальше, потому что я такой человек. Если я что-то вбил себе в голову, я буду тащить это за собой, как хреновое решение на поводке. Место для стоянки выбрал как обычно. Не слишком близко к воде. Не в низине, где скапливается холод. Не под сухостоем. Небольшой подъем в стороне от тропы, пара толстых стволов, чтобы прикрыться от ветра. Ничего особенного. Просто место, которое, как мне казалось, никуда не денется, пока я буду спать.

Ставиться в снегу — то еще удовольствие. Я вытоптал ботинками прямоугольник, пока снег не уплотнился. Прокопал траншею перед входом, чтобы не заползать внутрь через сугроб. Растяжки привязал к закопанным веткам, потому что земля промерзла и колышки не лезли. На середине процесса пальцы онемели, но я сказал себе, что всё пучком. У меня был спальник на лютый минус, горелка и эти маленькие химические грелки, которые при нагреве воняют медяками. Всё должно было быть просто. Просто холодная ночевка.

Пока я возился, в лесу стало происходить вот это странное дерьмо, когда тишина наступает кусками. Не обычная тишина, когда снег глушит звуки. А такая, когда вдруг понимаешь, что уже давно не слышал ни птиц, ни стрекота белок, ни даже стука веток друг о друга. Только ветер и мягкий шорох снега, падающего на нейлон. Когда я заметил это в первый раз, я даже замер и прислушался. Будто ждал, что кто-то сейчас откашляется за деревом. Тишина. Я закончил с палаткой и пошел набрать валежника для небольшого костра. Не ради пафоса, просто с огнем темнота кажется не такой личной.

Тут я и увидел следы. Это были не мои. Мои были широкие, четкие, предсказуемые. Эти были длиннее, будто кто-то взял лопату и волочил её за собой, втыкая носком в снег. Одна цепочка отпечатков, достаточно глубоких, чтобы под снегом виднелась мокрая земля. И расстояние между ними было слишком большим для нормального шага. Я пошел по ним, не думая. Десять шагов. Двадцать. Они шли по прямой между двумя соснами… и обрывались на голом пятачке, где ветер слизал снег до самого льда и камней. Никакого разворота. Никакой обратной дороги. Просто последний след, растворяющийся на поверхности, которая не держит детали так, как свежий снег.

Я стоял там с сухой веткой в руке и пялился на этот след, пока метель не начала всё засыпать. Ветер усилился, в лицо ударила снежная пыль. И тут я услышал что-то позади. Не шаги. Скорее медленное шарканье. Будто кто-то тащит тяжелый мешок по обледенелому снегу. Я развернулся так резко, что чуть не потерял равновесие. Ничего, кроме тусклого света между деревьями, моего пара изо рта и моих собственных следов, ведущих назад к лагерю. Шуршание прекратилось ровно в ту секунду, когда я обернулся.

Я совершил ошибку — сделал то, чего делать не стоит. Я крикнул: «Эй! Есть кто?» Мой голос прозвучал как-то неправильно. Будто ему не место в этом лесу. Ответа не последовало. Само собой. Я убедил себя, что это ветка. Или олень. Или ветер сдвинул поваленное бревно. Любое объяснение, которое вписывалось в нормальный мир. А потом я заметил то, чего не увидел сразу. Те длинные следы не были центрированы, как у человека. Но и не шли параллельно, как лыжня. Они были чуть смещены, будто то, что их оставило, налегало на одну сторону тела. Будто оно кособочилось.

Я притащил ветку в лагерь и попытался выкинуть это из головы. Развел костер с помощью бензина для горелки и чистого упрямства. Пламя боролось с ветром, но не сдавалось. Трещало и щелкало, будто оно чем-то недовольно. Я съел свой унылый ужин стоя. Лапша быстрого приготовления в металлической кружке, потому что, когда сидишь на снегу, задница быстро напоминает тебе цену тепла. Я постоянно крутил головой, проверяя деревья. Не потому, что что-то видел, а потому, что мозг твердил: надо смотреть.

Шторм навалился слоями. Теперь это был не просто снег. Это был снег с зубами. Порывы ветра швыряли его горизонтально. Хлопья жалили щеки. Видимость упала до того, что свет костра казался крошечным островком, а всё, что за ним — глухой стеной. Я залез в палатку пораньше. Не из-за усталости. Просто снаружи начало казаться, будто за тобой подглядывают через матовое стекло.

Внутри всё стало тесным и громким. Дыхание нейлона. Щелчки молний. Коврик скрипел при каждом движении. Я стянул мокрую одежду и запихал её в гермомешок, чтобы она не превратилась в ледяные доски. Проверил телефон. Сети нет, ясное дело. Аккумулятор садился быстрее, чем должен на холоде. Я лежал с выключенным фонариком и слушал. Ветер. Снег. Хлопки тента. И вдруг, очень тихо, снова это шарканье. Не рядом с палаткой. Дальше. Где-то между деревьями и тропой. Шурх. Пауза. Шурх.

Я затаил дыхание, будто это могло помочь. Звук приближался. Медленно. Терпеливо. Я сел и включил налобник. Луч превратил палатку в ярко освещенный аквариум. Я уставился на стенку, как будто мог проглядеть её насквозь. Шурх. Пауза. А потом что-то коснулось палатки снаружи. Это был не порыв ветра. Не сползающий снег. Намеренное давление, будто кто-то прижал ладонь к ткани. Нейлон прогнулся внутрь и замер.

Я не шевелился. И дело не в спокойствии — моё тело просто одеревенело. Давление сместилось, совсем чуть-чуть, будто то, что было снаружи, ощупывало шов. Оно остановилось у молнии. Я схватил нож. Всегда таскаю с собой небольшой фиксед для лагерных дел. Резать веревки, строгать щепу. Сейчас он выглядел нелепо. Всё равно что выйти с перочинным ножиком против стихии. Ткань у молнии натянулась. Не сама собачка, а именно ткань вокруг, будто пальцы пытались за что-то зацепиться.

Я не думал. Я бросился вперед и уперся обеими руками в дверь, толкая изнутри, пытаясь не дать этой твари схватиться. Секунду я чувствовал сопротивление. Настоящее, твердое сопротивление. Что-то массивное. А потом давление исчезло. Палатка спружинила на место. Тишина. Я сидел в этом гребаном круге света от фонарика, потея в термобелье, и ждал, что будет дальше. Ничего не происходило. И это было хуже всего.

Через несколько минут я заставил себя дышать ровно. Переключил фонарь на красный свет и приоткрыл молнию ровно настолько, чтобы выглянуть. Снег тут же ударил в лицо, холодный и острый. Я прищурился. Луч света быстро тонул в белой каше. Я ничего не видел. Но я видел следы. Прямо перед входом были свежие вмятины, которые уже начало заносить. Не ботинки. Не звериные лапы. Те самые длинные, кривые борозды, заканчивающиеся в паре сантиметров от моего порога. И рядом с ними — едва заметные тонкие линии, будто что-то с когтями или ногтями скребло снег при движении. Следы не уходили прочь. Они кружили вокруг палатки. Не ровный круг — оно ходило туда-сюда, останавливалось, возвращалось, снова прижималось вплотную.

Я застегнул молнию так быстро, что зубцы едва не заели. И вот тогда я это услышал. Звук, от которого внутри всё похолодело, потому что он пытался — очень плохо пытался — казаться знакомым. Это был голос. Ни слов, ни предложений. Просто низкая, гортанная попытка изобразить человеческий звук. Так попугай имитирует смех, не понимая, что это такое. Звук шел откуда-то из-за деревьев, за границей света. Оно выдало: «Эй…» Тихо. Почти вежливо. Тишина. Потом ближе: «Э-э-эй…» Во втором звуке было больше выдоха. Больше уверенности.

Я прижал рот к рукаву, чтобы не было слышно моего дыхания, как ребенок, прячущийся под одеялом. «Эй», — попробовало оно снова, уже прямо за стенкой. Так близко, что я скорее почувствовал это, чем услышал — нейлон передал вибрацию. Голос был неправильным настолько, что я не могу объяснить, не впадая в драму. Он пугал не громкостью. Он пугал тем, что был «почти» таким. Будто что-то слушало, как говорят люди, и решило, что тоже так может.

Луч фонарика дрожал вместе с моей рукой. Стенка палатки снова выгнулась внутрь. На этот раз это не было похоже на ладонь. На этот раз это было лицо, вжатое в ткань. Я видел его очертания через нейлон: овал с какими-то буграми, похожими на кости или хрящи. Ткань натянулась на нем, проявились намеки на то, где должны быть глаза, где рот. Рот зашевелился. «Холодно», — сказало оно. А потом с каким-то смешком, похожим на хрип: «Тебе холодно».

Не знаю, почему именно это меня доканало, но меня прорвало. Я со всей силы лягнул стенку там, где было вжато лицо. Пятку обожгло от удара. Форма резко отпрянула. Нейлон выпрямился. Снаружи что-то издало звук, будто рвут мокрую тряпку. А потом снова началось это шуршание. Быстрее. По кругу. Шурх-шурх-шурх-шурх. Вся палатка содрогалась при каждом круге, оно задевало её, толкало, проверяло на прочность.

Я схватил ключи от машины. Не потому, что собирался ехать, а потому, что кнопка паники на брелоке казалась единственным оружием, которое не выглядело как шутка. Я влез в ботинки, руки тряслись так, что я дважды промахнулся мимо шнурков. Запихал спальник в чехол как попало, просто утрамбовал его. Кинул всё, что успел, в рюкзак и наполовину застегнул его. В голове билась одна четкая мысль: добежать до машины.

Из-за метели я не видел тропу. Пришлось нащупывать свои же следы ногами, как шрифт Брайля. Я рванул молнию и выскочил наружу. Холод ударил так сильно, что глаза мгновенно заслезились. Снег хлестал по лицу. Ветер толкал рюкзак, пытаясь свалить меня с ног. Я сделал три шага и чуть не рухнул, потому что следы уже занесло сугробами. Сзади что-то зашевелилось. Теперь оно не шуршало. Оно бежало.

Что-то с тяжелым глухим стуком врезалось в палатку — видимо, оно прыгнуло на неё сразу, как я вышел. Вся конструкция смялась. Дуги выгнулись, лопнули и сложились. Мой маленький островок безопасности превратился в раздавленную жестянку. В голове вспыхнула жуткая картинка: оно в ярости от того, что я ухожу.

Я побежал. Луч фонаря бешено прыгал, превращая лес в стробоскоп. Деревья возникали и исчезали. Моё дыхание звучало как заглохший мотор. И тут что-то вцепилось в мой рюкзак. Меня дернуло назад так сильно, что позвоночник хрустнул. Я упал на одно колено, лямки впились в плечи. Сначала я подумал, что зацепился за ветку. Но рюкзак потянуло в сторону — плавно и мощно. Я понял, что эта хрень меня тащит. Я извернулся, и свет фонаря на полсекунды выхватил его.

Оно было прижато к земле, но длинное. Слишком длинное. Тело было бледным, но это не было похоже на мех или кожу. Скорее на плотно спрессованный снег, принявший форму чего-то живого. У него были конечности, но гнулись они неправильно. Слишком много суставов. А голова… Голова выглядела так, будто на неё нацепили лицо, которое ей не подходило. Будто маску из мерзлой кожи натянули на кость. Рот открылся, и внутри я увидел темноту — мокрую и жуткую. Оно не зарычало. Не зашипело. Оно произнесло негромко, будто всё еще тренируясь: «Эй».

И снова дернуло, пытаясь стащить меня с тропы. Я сделал единственное, что имело смысл — сбросил рюкзак. Лямки соскользнули, и тварь улетела вместе с ним в белую стену, будто он вообще ничего не весил. Я вскочил и припустил во всю прыть. Сзади на секунду возобновилось шарканье, пока оно подстраивалось, а потом оно погналось за мной с новым звуком — частым перестуком, будто когти бьют по ледяной корке. Я слышал, что оно догоняет.

Нога провалилась сквозь тонкий наст, и я сильно приложился голенью обо что-то под снегом. Камень или корень, хрен знает. Обожгло болью, а потом она как-то странно притупилась. Я попытался встать, но нога не слушалась. Я заставил её, ковыляя и захлебываясь, слезы замерзали в уголках глаз. Луч фонаря выхватил табличку у входа — как чудо какое-то. Светоотражающий прямоугольник в этой круговерти. Стоянка была рядом.

Я вылетел на край площадки и увидел свою машину — темное пятно под слоем белого. Я так облажался с ключами, что выронил их. Пришлось шарить руками в снегу, сдирая кожу, паника делала пальцы деревянными. Нашел, вогнал ключ в замок, рванул дверь, чуть не рухнул на сиденье. Перестук когтей был уже за спиной. Я захлопнул дверь. Машину качнуло. Что-то ударило в бок так сильно, что весь кузов заскрипел. Я запер двери на инстинкте, будто замок мог остановить эту хрень.

Лобовое уже затягивало инеем. Снег облепил стекло. Я повернул ключ, мотор один раз чихнул. И тишина. Аккумулятор промерз в хлам. Машина решила присоединиться к буре и стать бесполезной. Еще один удар. На этот раз по капоту. Я посмотрел через лобовое и увидел на стекле тень в паре сантиметров от себя. Оно медленно сползало вниз. Не лицо. Не совсем. Просто бледный овал, прижатый к стеклу снаружи, оставляющий мокрое пятно там, где иней таял под ним. Рот зашевелился, звук через стекло был глухим. «Тебе холодно», — сказало оно. А потом снова этот хриплый смех.

Руки тряслись так, что я едва нащупал кнопку паники, но всё же нажал. Машину взорвало звуком. Ревел клаксон, мигали фары. Нелепая, отчаянная тревога посреди нигде. Тень вздрогнула. Оно соскользнуло с капота и упало в снег этим своим неправильным, ломаным движением. Голова повернулась на звук, будто оно не понимало, что это, будто слышало какой-то новый вид зверя. Оно сделало шаг назад. Потом еще один. Я крутил стартер снова и снова, умоляя мотор, как живого человека.

На четвертый раз машина схватила. Вентилятор печки слабо завыл. Фары прорезали снег двумя бледными туннелями. Я воткнул заднюю, не думая о заносах. Колеса провернулись, зацепились, заскользили. Машину мотало, я выправил её и вылетел на дорогу, будто бежал из горящего здания. В зеркале заднего вида через хаос метели я увидел, что оно стоит на краю стоянки. Больше не преследует. Просто смотрит. Оно медленно подняло одну руку, будто махало на прощание. А потом поднесло пальцы к губам и зашевелило ими, будто придавая форму звуку. «Эй», — сказало оно в последний раз. И теперь это прозвучало куда естественнее, чем должно было.

Я гнал, пока не выбрался на расчищенный асфальт и не увидел огни вдалеке. Трясучка не проходила. Голень под штанами распухла, и когда я наконец рискнул притормозить под уличным фонарем, я увидел, что ткань пропиталась кровью — тот камень рассек мне кожу до самого мяса.

На следующий день, когда мне подлатали ногу, я заехал на пост рейнджеров и спросил про того парня, чье имя было в журнале передо мной. Женщина за стойкой на секунду замерла, а потом отрезала, что журнал «не предназначен для публичного обсуждения» и если мне нужна информация, я могу подать официальный запрос. В глаза она мне при этом не смотрела. В травмпункте сделали рентген, сказали, что перелома нет, промыли рану и наложили швы.

Я постоянно прокручиваю в голове, как те следы кружили вокруг палатки и останавливались у молнии, будто оно знало, зачем нужен этот шов. Думаю о том, как оно тренировало это несчастное слово, раз за разом, подбирая интонацию. И каждый раз, когда я пытаюсь убедить себя, что это просто паника во время шторма, я вспоминаю это ощущение чего-то твердого через стенку палатки. И звук, с которым оно отлепилось от нейлона — мокрый и неправильный. С тех пор я под открытым небом не ночевал.

Новые истории выходят каждый день

В телеграм https://t.me/bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

И во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай

На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/

В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit

На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6?tab=longs

Если ищешь, что посмотреть вечером, держи короткую подборку фильмов на вечер — без пересказов и спойлеров. Тут есть кино для настроения “хочу чудо”, для состояния “дай напряжение” и для вечера, когда хочется мягкой истории и спокойного вдоха. Сохраняй список — это тот самый вариант, когда кино на вечер подбирается под разные чувства.

🎬  Вонка (2023) | Wonka (2023) — мюзикл, фэнтези, семейный

Это фильм, который включаешь — и будто попадаешь в город, где воздух пахнет какао, витрины обещают чудо, а мечта звучит как музыка. Здесь герой приходит не за славой, а за правом делать то, что умеет лучше всего — дарить людям радость. Но за праздничными огнями быстро проявляются правила и те, кому выгодно, чтобы чудо было “по пропускам”. И самое приятное — смотреть, как наивность превращается в упорство, а фантазия становится настоящей силой. Остаётся вкус надежды и желание верить в добро.

🎬  Призрак (2009) | The Ghost Writer (2009) — триллер, детектив, драма

Всё начинается как спокойная работа: привести в порядок чужую историю, собрать слова в красивую форму. Но чем дальше, тем сильнее ощущение, что текст — это не воспоминания, а ловушка. Холодный остров, закрытый дом, ветер в пустых коридорах и разговоры, где важнее паузы, чем фразы. Здесь напряжение рождается не из погонь, а из деталей: взгляд, несостыковка, странная осторожность. Ты будто сам становишься тем, кто ищет правду между строк — и понимаешь, что иногда страшнее всего не опасность… а знание.

🎬  Мадам Парфюмер (2019) | Les parfums (2019) — комедия, драма

Это тихое кино про возвращение к себе — без громких драм, но с очень точным ощущением жизни. Женщина, привыкшая быть сильной и профессиональной, вдруг оказывается в точке, где нужно начинать заново: с маленьких решений, случайных встреч и простого человеческого контакта. В этой истории важны запахи, которые включают память, и моменты, когда внутри становится чуть светлее. Фильм мягко ведёт от закрытости к принятию, от усталости к вкусу жизни. После него хочется выдохнуть и почувствовать, что перемены возможны — даже тихие.

🌙 Заключение

Вот такой мини-набор, если выбираешь что посмотреть вечером: для волшебного настроения, для интриги и для спокойной, тёплой перезагрузки. Если любишь такие подборки фильмов и хочешь ещё варианты “кино на вечер” под разные состояния — напиши, что ближе сейчас: свет, напряжение или тепло.

TELEGRAM

VK

RUTUBE

TIKTOK

INSTAGRAM