Когда человек молится о дожде во время засухи и дождь идёт, он приписывает это чуду. Когда молится сотня человек и дождь идёт, свидетелей становится больше, вера крепнет, в храм приходят новые люди. Когда молится тысяча, и статистически вероятный дождь, который должен был пойти всё равно в той или иной форме, наконец выпадает, это превращается в предание, передаётся из поколения в поколение как неопровержимое доказательство действенности молитвы. Но если вы присмотритесь к архивам метеорологических наблюдений, если вы посчитаете то, насколько часто дождь идёт в той или иной местности в это время года, вы обнаружите, что молитва и вероятность образуют почти идеальное совпадение, и остаётся вопрос, который современная религиозная мысль очень старается не задавать: не молимся ли мы просто о том, что произойдёт с высокой долей вероятности в любом случае?
Это не безобидный вопрос. Это вопрос, который касается самой природы того, что мы называем ответом Бога на молитву, и он становится всё более актуальным по мере того, как растёт наше понимание статистики и распределения вероятностей в природе. Религиозные традиции, которые развивались в эпоху, когда люди не имели доступа к информации о частотности событий, когда феномен подтверждал теорию, потому что никто не проверял, какова была бы частота этого феномена и без молитвы, оказываются в затруднительном положении перед лицом современной науки. И вот тут начинается самое интересное: вместо того чтобы пересмотреть понимание молитвы и чуда, большинство религиозных сообществ попросту перестают следить за вероятностями. Они молятся так, как молились всегда, но теперь с подсознательным понимаем того, что свидетельства их молитвы - это во многом результат выборки, внимания, памяти и когнитивных предубеждений, которые очень хорошо задокументированы в литературе по психологии восприятия.
Давайте начнём с совершенно простого наблюдения. Когда пациент молится перед операцией и операция проходит успешно, он благодарит Бога. Но если бы мы посмотрели на статистику успешности этой операции, мы бы увидели, что она проходит успешно в девяноста пяти процентах случаев, молились люди или нет. Тем не менее, в памяти верующего складывается нарратив о том, что именно молитва обеспечила успех, потому что операция произошла, операция была важна, и молитва была важна, и вот два важных события совпали - значит, они причинно связаны. Это логическая ошибка, но это очень глубокая, почти невозможная для преодоления логическая ошибка, потому что она корениться в самой архитектуре человеческого восприятия. Наш мозг устроен так, чтобы находить причинные связи, потому что это умение обеспечивало выживание. Если вы заметили, что после того как вы съели определённое растение, вас рвало, вы запомните эту связь, и это поможет вам в будущем избежать отравления. Но эта же архитектура мозга заставляет нас находить причинные связи и там, где их нет, особенно когда речь идёт о значимых для нас событиях.
Нейробиология молитвы показывает, что молитва - это не просто речевой акт, это сложное физиологическое состояние, при котором активируются определённые области мозга, изменяется уровень кортизола, замедляется дыхание, возникает ощущение успокоения и смысла. Это реально, это материально, это можно измерить. Но вот что интересно: это же состояние возникает и при других видах медитативной практики, не обязательно религиозной, и эффект на психическое и физическое здоровье примерно одинаков. Человек, который молится, получает релаксацию и психологическую поддержку, которая улучшает его здоровье, снижает стресс, улучшает сон. Это означает, что молитва работает, но она работает через психосоматический механизм, через работу нервной системы, а не через прямое вмешательство сверхъестественного агента. Однако верующий, получив реальное улучшение благодаря молитве, интерпретирует это улучшение как ответ Бога, и в этой интерпретации проходит очень важная граница, потому что она трансформирует механизм благодеяния из персонального ресурса (умение молиться, релаксировать, достигать ощущения смысла) в трансцендентный процесс (Бог слушает и отвечает).
Здесь мы сталкиваемся с тем, что я называю проблемой утраты агентивности в контексте молитвы. Когда человек молится, он передаёт свою волю, свой выбор, свой контроль за результат какому-то внешнему агенту. И если результат позитивный, он приписывает это Богу, если результат негативный, он приписывает это Божьей воле, своим грехам, вмешательству сатаны или демонов, или просто говорит, что Бог проверял его веру. Во всех этих случаях человек теряет возможность честно посмотреть на то, что он сам мог сделать, какие собственные ресурсы и способности он мог задействовать, какие ошибки он допустил. Это очень удобно для психики, потому что это избавляет от чувства вины и личной ответственности, но это же самое делает человека неспособным к реальному развитию и изменению, потому что личное изменение требует признания своей ответственности и своей агентивности.
Психологи, работающие с религией, давно заметили, что люди, для которых молитва и вера в Бога становятся единственным механизмом адаптации к стрессу, как правило, менее адаптивны в жизни, менее способны к решению проблем, менее оптимистичны в долгосрочной перспективе, чем люди, которые сочетают веру с конкретными действиями. Человек, который молится, но не медицинского помощи при болезни, обычно умирает, в то время как человек, который молится и идёт к врачу, как правило, выздоравливает, и затем приписывает выздоровление молитве, забыв упомянуть врача. Но это не значит, что молитва вредна, это значит, что молитва - это инструмент, и как любой инструмент, она может быть использована конструктивно или деструктивно, может быть дополнением к действию или заменой действия.
Теологи, конечно же, это видят, и в последние столетия произошел интересный процесс переинтерпретации молитвы. Из просьбы к Богу о конкретном результате молитва постепенно трансформируется в поиск выравнивания воли молящегося с волей Божественного, в инструмент личного преобразования, в средство медитации и контемпляции. Католическая и протестантская традиции, особенно в их более интеллектуальных ветвях, всё больше говорят о том, что молитва - это не трансакция, где вы даёте Богу что-то в обмен на исполнение вашего желания, а скорее преобразующий опыт, где вы приводите себя в соответствие с универсальным порядком. И вот это переосмысление очень разумно с теологической точки зрения, потому что оно избегает логических ловушек наивного сверхъестественного вмешательства, но оно же самое создаёт огромный разрыв между образованной, интеллектуальной религией и популярной, народной религией, где люди по-прежнему молятся о дожде, об исцелении рака и о удачном замужестве.
Это особенно видно в сравнении между различными мировыми религиями и их отношением к молитве. В буддизме молитва никогда не позиционировалась как просьба к божеству о конкретном результате, она всегда была медитативной практикой, инструментом достижения просветления. Поэтому буддийская молитва не попадает в ловушку вероятностного мышления, потому что она не претендует на то, что меняет объективный ход событий. В исламе молитва (намаз) - это прежде всего дисциплинирующий ритуал, специфицированный по времени, по действиям, по словам, и её цель - привести молящегося в состояние близости к Богу, а не получить конкретное благодеяние, хотя дополнительные молитвы (дуа) часто используются именно как просьбы. В христианстве молитва эволюционировала от просьб о конкретных результатах в ранних текстах к более сложной феноменологии молитвы в патристике, где молитва - это диалог с Богом, поиск смысла, а не автомат желаний.
Но что случается, когда статистика молитвы становится прозрачной, когда люди имеют доступ к информации о вероятностях, когда они могут сравнить результаты молитвы верующих с результатами отсутствия молитвы у неверующих и обнаружить, что никакой разницы в вероятностях не существует? Здесь мы входим в период, который начинается примерно с девятнадцатого века и ускоряется в двадцатом, период, который я называю кризисом молитвы в контексте модерна. Этот кризис разворачивается на нескольких уровнях одновременно.
На уровне экзистенциальном человек, который понимает статистику, понимает, что его молитва может работать через психосоматические механизмы, психологическую надежду и самоуговор, но не через прямое вмешательство Бога, оказывается перед неприятным выбором: либо признать, что Бог не слышит молитву в традиционном смысле, и переинтерпретировать религию в более философские и психологические термины, либо сохранить веру в буквальный ответ Бога на молитву, но при этом жить в состоянии, которое я назвал бы интеллектуальной диссоциацией. Третий вариант - это просто отказ от молитвы и от религии вообще, выбор, который делает всё больше людей в развитых странах.
На уровне социальном это создаёт разделение внутри религиозных сообществ. Образованные верующие, которые сохраняют веру, интерпретируют молитву в более софистицированных, менее буквальных терминах, в то время как менее образованные верующие или более консервативные общины продолжают молиться о буквальных результатах, о чудесах, об исцелении, о благодеяниях. Эта граница между буквальным и метафорическим пониманием молитвы становится всё более явной, и это создаёт внутреннюю напряжённость в религиозных традициях, которая, вероятно, будет одной из определяющих характеристик религии в двадцать первом веке.
На уровне политическом это становится вопросом о власти и контроле. Когда люди молятся о результате и получают результат, они интерпретируют это как знак, как подтверждение, как голос Бога, направляющий их. Религиозные лидеры, которые претендуют на то, что понимают волю Божественного, получают огромную власть над верующими, потому что верующие воспринимают их слова как слова, пришедшие через них от Бога. Но если молитва работает просто через вероятность и психосоматику, то религиозные лидеры - это просто люди, которые хорошо изучили психологию влияния и манипуляции, и это совсем другая история.
Я предполагаю, что в ближайшие сто лет мы будем свидетелями глубокого переосмысления молитвы во всех мировых религиях. Религии, которые научатся интегрировать научное понимание вероятности и психосоматики в свой богословский дискурс, которые переинтерпретируют молитву не как автомат желаний, а как инструмент личного и социального преобразования, которые честно будут работать с вероятностями и с психологией, вероятно, выживут и будут иметь влияние. Религии, которые будут настаивать на буквальном понимании молитвы как прямого вмешательства Бога в ход событий, вероятно, будут терять образованных верующих и будут становиться всё более замкнутыми в консервативные анклавы. И те религиозные традиции, которые уже содержат в себе, в своих священных текстах и богословских традициях, более софистицированное понимание молитвы и воли Божественной, которые исторически развивались в направлении интеграции философии и науки, те имеют огромное преимущество перед теми, которые привязаны к наивному сверхъестественному пониманию.
Это означает, что суфизм в исламе, восточное православие в христианстве, махаяна в буддизме, адвайта-веданта в индуизме, те традиции, которые всегда понимали молитву и практику как путь трансформации сознания, а не как способ получить желаемое, вероятно, будут иметь больший потенциал для адаптации и роста, чем более популярные формы этих же религий, которые обещают конкретные результаты. Но это же означает, что мы можем ожидать огромный разрыв между элитной, образованной религией и религией масс, между молитвой, понимаемой как медитация и трансформация, и молитвой, понимаемой как просьба, и этот разрыв может привести к расколам, к появлению новых форм религии и к дальнейшему отходу образованных людей от традиционных религиозных структур.
ОТКРЫТ НАБОР НА КУРС "ПЬЕСА"
(ссылка в профиле)
СЛЕДУЙТЕ ЗА БЕЛЫМ КРОЛИКОМ!
