В подтверждение её слов из другой комнаты раздался громкий плач.

— Обосрался что ли? — Ната за словом в карман не лезла. Она вообще старалась носить одежду без карманов, так как постоянно забывала в них конфеты. Сегодняшний день стал исключением — вся бескарманная одежда оказалась в стирке.

Она скрылась в другой комнате, а Лёха снял куртку и тихонько прошёл на кухню. Может, она не заметит его и не припахает к чему-нибудь особо мерзкому. Например, сменить подгузник. Лёха был из той, по его мнению, многочисленной касты отцов, что ненавидела детские какашки. Каждый раз, когда он с ними сталкивался в непосредственной близости, его начинало подташнивать, а на глазах наворачивались слёзы.

Глава семейства опустил коробку с пазлом на стол и внимательно рассмотрел картинку — ничего примечательного: окраина города, панельные пятиэтажки и огромный кусок почти однотонного голубовато-серого неба. Лёха тяжело вздохнул, вспомнив, как ещё до свадьбы вместе с Натой мучились с такими же одинаковыми небесными полотнами. Искали по полчаса одну-единственную деталь.

Он раздвинул кухонный стол и начал с краёв картинки. На удивление процесс пошёл очень быстро. Лёха не заметил, как пролетел целый час.

— Что ты делаешь? — раздался возмущённый голос жены.

— Я? Н-н-ничего, — напрягся он, ожидая очередной ссоры.

— Ты собрал неправильно! — воскликнула Ната, смахивая рукой часть деталей. Рисунок действительно чуть не совпадал: небольшой выступ снизу портил ровную картину неба.

Уже вдвоём они стали собирать бесцветные панельки, но чем дольше шёл процесс, тем сложнее становилось. Однако они не сдавались — азарт полностью их захватил.

Из другой комнаты вновь раздался плач малыша, но в этот раз родители не обратили на него внимания. Может быть, из-за того, что им надоело постоянно быть родителями, а может, просто потому что давно вот так вдвоём не проводили время вместе. Кто знает?

***

Прошло несколько дней. На мобильных было множество пропущенных звонков — с работы, от родственников и друзей. В какой-то момент телефоны просто «сдохли» — закончился заряд.

Иногда кто-то звонил в дверь, потом громко стучал, но хозяева не отвечали, увлечённо собирая пазл. Так прошло несколько месяцев.

В какой-то момент Ната отвлеклась, посмотрела на коробку и ахнула:

— Тут не шесть тысяч деталей, а шестьдесят тысяч. Видимо, я неправильно увидела в первый раз…

Лёха поднял взгляд, обрамлённый синими мешками недосыпа, на неё, но ничего не понял. Лишь продолжил своё дело.

Малыш рос. Теперь ему приходилось самому добывать пищу. Слава богу, в квартире завелись мыши. Он начал охотиться на живность, кидая остро заточенные карандаши. Двое странных людей, склонившихся над столом, вызывали у него лёгкое беспокойство, но не более того.

Через пятнадцать лет Лёха случайно взглянул на коробку:

— Ты ошиблась, — устало сказал он, — не шестьдесят тысяч, а шестьсот…

Ната промолчала. Её одежда теперь больше походила на рваное тряпьё с помойки. Ногти обломаны, а вместо волос — седой лохматый кокон.

Пазл они собирали уже на полу. Он тянулся из кухни по коридору, потом в другую комнату, точно повторяя всю планировку их квартиры. Они бы удивились этому, если бы смогли отвлечься от процесса.

За эти годы их сын превратился во взрослого мужчину и тоже стал помогать родителям в сборке. Пазл перестал помещаться в квартире, и они открыли входную дверь.

Вскоре весь мир присоединился к собиранию огромного на шесть квинтиллионов кусочков пазла. Картинка шла уже по улицам и площадям, из одного города в другой, через леса и поля. Его одновременно собирали в Москве, Риме, Париже, Нью-Йорке, Рио-де-Жанейро — везде, где есть люди. И никто не мог заняться чем-либо другим.

***

Всё это время над планетой Земля висел небольшой космический корабль. Два серых инопланетных существа разговаривали друг с другом на непонятном обычному человеку языке.

— Я же говорил, что получится! — воскликнул первый. — А ты всё не верила! Кто теперь прав? Главное — было их чем-то увлечь: немного краски, подавляющей волю, самовоспроизводящиеся кусочки пазла — и вот! А ты всё — нет, давай лучше обрушим армию роботов, похожих на огромных пауков. Или пусть луна на них упадёт. Или ещё что…

— Ладно, ты был прав, а я была не права. Теперь доволен? — ответила инопланетянка.

— Ну ты погляди! Наконец-то! — инопланетянин аж подпрыгнул на месте и закружился вокруг своей оси. — Я дождался этого дня! А знаешь, что самое гениальное в моей задумке?

— Что? — она невольно закатила третий глаз.

— Они… НИКОГДА… не найдут последний кусочек пазла!

— О как! Где же он?

— Я спрятал его в кармане женщины! — довольно рассмеялся он.

Инопланетянка восхищённо прошептала:

— Ого! Ты так невероятно жесток! Обожаю тебя!

— Да, я такой, — улыбнулся он, показав все свои сто двадцать шесть острых зубов. — Они столько потратят времени, и ради чего? Незавершённость сведёт их всех с ума, а мы спокойно захватим планету!

Автор: Вадим Березин

ТГ: https://t.me/vadimberezinwriter

1903 г.
Произведено первое успешное включение в общественный строй.
Принятые меры: Младенцы переданы в благонадежные семьи, преданные делу сохранения уклада. Обеспечена их дальнейшая защита и надзор. Общественная молва скорректирована, несогласные – направлены на исправление.

1912 г.
Выявлены случаи попыток доноса среди неблагонадежных граждан.
Принятые меры: Предприняты усилия по сохранению общественного спокойствия. Лица, сеющие смуту, направлены на исправительные работы, переселены либо исключены из числа жителей. Контроль над внешними контактами усилен.

1925 г.
Программа культивации показывает положительную динамику.
Принятые меры: Закреплено попечительство за ключевыми семьями. Интеграция продолжается, город развивается должным образом.

1936 г.
Зафиксированы первые случаи отклонения от установленных норм.
Принятые меры: Неадаптируемые ликвидированы. Семейные очаги, проявившие несостоятельность, направлены на перевоспитание. Разъяснительная работа среди остальных продолжается.

1951 г.
Отмечены случаи попытки выезда за пределы города.
Принятые меры: Выстроена система предотвращения. Организована работа с родственниками, исключена возможность распространения слухов. Подключены дополнительные механизмы убеждения.

1963 г.
Выявлено несоответствие численности.
Принятые меры: Разработаны новые методы корректировки популяции. Введены дополнительные уровни подготовки. Доработана система подготовки кадров для участия в городском управлении.

1977 г.
Программа демонстрирует высокую эффективность.
Принятые меры: Создан механизм передачи опыта между поколениями. Организована проверка на предмет сохранения принципов среди воспитанников. Исключены случаи уклонения от предписанных норм.

1982 г.
Выявлены тревожные симптомы социальной нестабильности.
Принятые меры: Принят план по поддержанию внутреннего равновесия. Информационная политика пересмотрена. Контроль за адаптацией усилен.

1989 г.
Зафиксированы расхождения между внутренними и внешними отчетами.
Принятые меры: Подготовлены необходимые корректировки. Архивы пересмотрены, часть данных уничтожена. Облик города приведен в соответствие с актуальными требованиями.

1991 г.
Официальное закрытие программы.
Принятые меры: Внешний контроль аннулирован, централизованное кураторство прекращено. Архивы очищены, избыточная документация ликвидирована. Городские структуры переведены на самостоятельное обеспечение, принципы работы закреплены в существующем порядке. Надзорные органы расформированы, дальнейшее управление передано под локальную юрисдикцию.

— Это… — начал Кеша, но не нашел, чем закончить.

Гриф читал быстрее остальных. С каждой строкой его лицо становилось все более жестким. Он никогда не считал себя впечатлительным, но от этих сухих формулировок веяло чем-то бесконечно чуждым.

— Они… выращивали их? Воспитывали? — Мышь быстро перевела взгляд с Грифа на экскурсовода.

Киса выдохнула и обернулась к Шалому.

— Слушай, скажи, что я просто не так прочитала. Или не так поняла. Они же…

Шалом медленно перевел взгляд на нее, потом снова на список.

— Ты все правильно поняла, — негромко сказал он.

Экскурсовод позволил им осознать прочитанное. Не торопил, не комментировал, просто ждал — наблюдая за ними с легкой улыбкой, как за детьми, которым впервые позволили увидеть что-то по-настоящему важное.

Потом, когда тишина в зале стала звенящей, он чуть наклонил голову и, с удовольствием смакуя каждое слово, сказал:
— Разумеется, это всего лишь записи. Чистые факты.

Он сделал шаг в сторону и, с легким нажимом, открыл соседнюю витрину. Стекло дрогнуло, выпуская в воздух слабый запах старой бумаги, лакированного дерева и краски.

— Вам, конечно, будет интереснее увидеть лица.

Внутри лежали фотографии. Групповые портреты, выцветшие снимки из альбомов, официальные карточки. Люди, собранные в четкие ряды, смотрели прямо в объектив. Они улыбались. Держали детей за руки. Стояли на фоне улиц Белого.

— Те, кто сохранял порядок, — экскурсовод скользил пальцами по краю витрины, не глядя на них. — Те, кто поддерживал традиции. И те, кому мы обязаны сегодняшним днем.

Фотографии выглядели привычно. Те же застегнутые на все пуговицы пальто, те же серьезные лица, те же торжественные позы — как на тысячах архивных снимков.

Но стоило взглянуть чуть дольше, и что-то шевелилось под поверхностью.
Черты отдельных людей расходились рябью на воде, теряясь в незаметных искажениях.

Некоторые лица были слишком симметричными. Другие — наоборот, будто бы сложенными не совсем правильно. А среди улыбающихся губ иногда мелькало нечто, что никто не мог назвать человеческими зубами.

Олеся не смотрела на фотографии. Она смотрела на людей, с которыми приехала в этот город.

Гриф стоял, чуть подавшись вперед. Его взгляд скользил от одной фотографии к другой, оценивал и запоминал до мельчайших деталей. Челюсть напряжена, дыхание медленное, нарочито размеренное. Лицо оставалось спокойным, почти равнодушным, но Олеся видела, как едва уловимо меняется выражение глаз и чуть глубже морщится переносица.

Кеша нервно сглатывал, чтобы смочить пересохшее горло. Он все еще смотрел на снимки с каким-то обреченным ожиданием, что они вот-вот моргнут в ответ.

Шалом прислонился к витрине, стараясь выглядеть равнодушным, но Олеся заметила, как мелко дергался мускул на его шее, а лицо становилось бледнее, чем обычно.

Киса не делала ни одного резкого движения. Не зевала скучающе, не ерзала и не шутила. Она стояла слишком прямо и неподвижно, скрестив руки на груди так, словно в музее был жуткий холод.

Мышь удивительным образом сливалась с окружением. Она прижималась к Грифу. Сначала просто плечом, потом сильнее, как ребенок, который боится монстра под кроватью. Дыхание сбилось, пальцы вцепились в рукав куртки Грифа, оставляя на ней тонкие борозды от ногтей.

В каждом из них них было то, чего Олеся не видела раньше. Страх.

Они боялись. Их, привыкших гоняться за тенями и убивать без колебаний, вывела из равновесия витрина со старыми фотографиями в крохотном городишке.

Олеся не могла решить, что чувствует.

Часть ее ликовала. Вот оно — доказательство, что ее племя не было ошибкой, что его не нужно устранять и стирать из истории. Они жили здесь, растили семьи, работали и строили город. Они стали его сердцем и душой.

Ей хотелось растормошить оперативников, заглянуть в глаза и сказать: «Смотрите. Вам говорили, что нас нужно выжигать, но разве это хаос? Разве это разрушение? Посмотрите, как все спокойно».

Она знала, что должна радоваться - сотни подобных ей, живших открыто, без охоты, без страха. Реальность, в которой их не уничтожали, а оберегали. Город, который принял их.

Но у нее сводило живот от тревожного осознания, что это был не ее мир.

Ей нравился тот, в котором приходилось бежать и прятаться, но можно было выбирать и принадлежать только себе. В котором людей слишком много, чтобы стереть их подчистую и заменить на обрывки искалеченных душ.

Граница не давала выбора. Она была вечной, липкой, пустой и бессмысленной. Постоянный голод, темнота и единственное стремление — пожирать.

Она никогда не была своей среди людей. И все же среди них она чувствовала себя живой, пусть и не в полной мере. В Белом же граница была слишком близко, почти физически ощутимой.

Олеся ощущала это каждой клеткой — холодное, темное, ненасытное нечто тянулось к ней из каждого уголка этого города. В Белом жизнь была только тонкой пленкой, натянутой поверх чего-то иного, и эта пленка уже трещала по швам.

Гриф отвел взгляд от фотографий и посмотрел на нее.

Олеся открыла рот, чтобы сказать что-то — шутку, отговорку, любую гадость, чтобы не выдать своего страха.

Но вдруг поняла — Гриф видел.

Он не знал, что именно. Не мог догадаться, о чем она сейчас думает. Но знал, что она тоже боится.

В этот момент экскурсовод мягко хлопнул в ладони.

— Ну что же, надеюсь, вам понравилось! — он по-прежнему улыбался, но теперь его улыбка казалась Олесе шире, чем должна быть. — История Белого удивительна, не так ли?

Гриф размял напряженную шею и и повернулся к нему.

— Да уж, сказка, — глухо отозвался он. Голос звучал ровно, но в нем чувствовалась сухая злая усталость и с трудом сдерживаемое напряжение.

— Но это только начало! Впереди у нас еще куча всего интересного, — Экскурсовод сделал широкий жест, приглашая их следовать за собой, и не оборачиваясь двинулся вперед.

Первая остановка — Мемориал славы воинам-сибирякам. Высокий гранитный шпиль возвышался над заснеженным сквером. Его поверхность отсвечивала прозрачным зимним светом.

Гриф прищурился, уловив странную рябь в воздухе, как бывает на экранах старых пузатых телевизоров. На секунду фамилии на памятнике сместились, подчиняясь странной, невидимой логике. Одни буквы исчезали, другие вспыхивали на их месте. Еще миг — и текст вновь стал привычным. Остальные тоже заметили и на мгновение задержали шаг, но никто не сказал ни слова.

Они продолжили путь. Следующей точкой маршрута стало невысокое кирпичное здание с афишами на стенах — Бельский центр культуры и досуга. Над входом висел цветастый плакат с приглашением на приближающийся концерт.

Гриф бросил взгляд на окна. Краем глаза он заметил движение, темный силуэт за стеклом. Он моргнул — и в за окном осталась лишь пыль.

— Здесь проходят концерты, спектакли, выставки, — бодро сообщил гид. — Культура — важная часть жизни Белого.

Киса, насупившись, затянулась сигаретой.

— Тут вообще кто-то живет? — спросила она, выделяя последнее слово.

Экскурсовод слегка повернул голову, его улыбка осталась неизменной.

— Конечно. Белый — уютный город. Возможно, и вам захочется осесть у нас.

На этом разговор оборвался.

У Мемориала Великой Отечественной войны воздух показался тяжелее, чем раньше. В гранит врезались сотни имен, высеченных с безупречной четкостью.

Гриф вгляделся в темную, отполированную поверхность одной из плит и невольно напрягся. Там, в отражении, виднелось чье-то лицо. Чужая фигура с пустыми глазницами застыла по ту сторону камня. Он резко отступил и задел плечом Шалома.

— Что? — раздраженно бросил тот.

— Ничего, — Гриф скользнул взглядом по плите. Отражение было в порядке. Только его собственное лицо. Хмурое и усталое.

Площадь Карла Маркса встретила их странной тишиной. В воздухе пахло гарью — едва различимо, но от этого запаха внутри что-то подрагивало. Ветер принес обрывки газет, закружил их на секунду и бросил прямо к ногам Олеси. Она опустила глаза.

Газетная страница выглядела довольно старой. Буквы расползались, меняли шрифт и размер, складываясь в бессмысленный узор. Она нахмурилась и отвела взгляд. Посмотрела на часы. Стрелки дрогнули. Сперва они показывали полдень, затем дернулись еще раз и перескочили на девять вечера. На несколько секунд Олеся почувствовала, как мир вокруг стал зыбким.

— Что-то не так, — тихо сказала она.

Экскурсовод уверенно шагал дальше, ведя их вперед.

У ворот Петропавловского кладбища, воздух стал плотным, почти маслянистым. Приходилось прикладывать немалые усилия просто, чтобы дышать. Крошащиеся кресты и надгробия теснились за ржавой оградой, скованной голыми мертвыми ветками. На секунду показалось, что свет пропал — резко, будто кто-то выключил солнце. И вновь зажегся, но с легкой задержкой. Солнце продолжило светить, как ни в чем не бывало.

— Здесь покоится история Белого, — тихо, с легким придыханием сообщил экскурсовод. — Все, кто был до нас и все, кто еще будет. Торжество цикличности жизни.

Гриф почувствовал, как пальцы предательски дрожат. Привычным жестом он сжал кулаки, пытаясь загнать напряжение обратно под кожу. Все тело ломило, пружина внутри грозилась с хрустом лопнуть, выпустив наружу смесь злости и животного страха.

Челюсть свело, в висках заныло тупой пульсирующей болью, на языке появился привкус железа — он не заметил, как прикусил щеку. Гриф резко выдохнул через нос, загоняя страх поглубже на задворки сознания, чтобы разобраться с ним позже.

Мышь машинально вцепилась в рукав Грифа, пальцы сжались чуть сильнее обычного.

— Нам нужно уходить, — прошептала она.

Кеша тоже почувствовал, что пора убираться. Только, в отличие от остальных, он не собирался терпеливо ждать, пока их окончательно загонят в угол.

— Ну нахрен, — прошептал он и, развернувшись на пятках, бросился назад.

Рывок получился непродуманным, почти инстинктивным — мышцы сработали быстрее, чем разум успел взвесить шансы. Он не оглядывался по сторонам, просто бежал. Ему было плевать, что под ногами — снег, гравий или могильные плиты, лишь бы оказаться как можно дальше от чертового гида.

Но через несколько шагов что-то изменилось.

Воздух вокруг стал еще плотнее. Каждый шаг отнимал больше сил. Ноги наливались свинцом. Он пытался ускориться, но вместо этого двигался только медленнее, как в ночь, когда впервые встретился лицом к лицу с Олесей.

Кеша попытался собрать все силы, но тут же почувствовал, как вокруг него сгущается темнота. Она наползала плавно и сжималась тем сильнее, и чем сильнее он рвался вперед.

На границе видимости что-то мелькнуло.

Ноги заплелись, дыхание сбилось, и он неловко рухнул на колени рядом с Кисой. Та не проронила ни слова — непривычно молчаливая, с сигаретой, которую вовсе перестала выпускать изо рта.

— Спешить некуда, — мягко сказал экскурсовод,  — но я все же попрошу вас более не отставать от группы. Боюсь, что, если вы сильно отстанете, мне будет сложно отыскать вас.

Кеша шумно, судорожно дышал и зло смотрел на гида.

Гриф бросил короткий, вымотанный до равнодушия, взгляд на Кешу.

— Если еще раз куда-то дернешься, я тебя сам урою. Быстрее будет, — без тени улыбки сказал он. — Это всех касается.

Киса, не поднимая взгляда, глубоко затянулась и выпустила плотный клуб дыма, который с трудом растекался по воздуху.

— Вот началось… — пробормотала она и притянула к себе совсем поникшую Мышь. — Ну сорвался человек, с кем не бывает.

Кеша стоял, все еще тяжело дыша. Лицо побледнело, но в уголках губ мелькнула короткая усмешка. Он вытер пот со лба, выпрямился.

— Да я уже все. Набегался, — выдавил он.

— Урою, — передразнил Шалом с легкой издевкой. — Тебе, дружище, придется встать в длиннющую очередь за местными жителями.

Олеся провела пальцами по рукаву, смахивая несуществующую грязь.

— Я бы на вашем месте действительно не отставала от столь любезно предоставленного нам провожатого. Без него нам будет намного менее комфортно.

Экскурсовод наблюдал за всем этим с завидным спокойствием, деликатно предоставляя им возможность выговориться.

— Как приятно видеть, что у наших дорогих гостей настолько разумный подход к делу, — произнес он.

И чем дольше и шире он улыбался, тем больше Грифу хотелось наплевать на последствия и спустить пару обойм ему в голову.

В тишине они пересекли небольшое кладбище и остановились у полуразрушенной церкви.

Церковь кое-где подлатали, восстановили стены, но сделали это явно неумело и наспех. Серые заплатки бетона успели пойти свежими трещинами, крыша выглядела слишком легкой держалась не столько на стропилах, сколько на удаче.

Гид замер у входа и кивнул в сторону покосившейся двери

— Проходите, вас уже ждут.

В воздухе стояла тяжесть. Не запах, не затхлость, а густая неподвижность, в которой вязли шаги и звуки.

Стены были завешаны символами, собранными без видимой системы.

Православные иконы соседствовали с католическими распятиями — тонкими, вытянутыми, с изогнутыми в агонии фигурами. В одном месте образ Богородицы располагался рядом с каббалистическим Древом Сефирот, выведенным жирной угольной линией прямо на стене.

Рядом висели буддийские ленты, завязанные тугими узлами. На некоторых угадывались молитвы на санскрите, но часть текстов явно принадлежала другим традициям. Они слиплись от сырости и свисали разноцветными клочьями.

На гвоздях висели мусульманские амулеты, выгравированные на потемневших пластинах и голубые стеклянные глаза из индийской культуры.

В глубине помещения, между подсвечниками, громоздились груды мелких камней, на которых были выцарапаны символы, напоминающие руны. Одни — четкие, выверенные, как из учебников, другие — неопрятные, срисованные в спешке.

На полу стояла глиняная фигурка, больше похожая на жертвенник, чем на идола. Вытянутое тело, длинные руки прижаты к груди, но вместо лица — гладкая, пустая поверхность. Гриф поймал себя на мысли, что не может понять, куда должна быть обращена голова.

Над всем этим висели пучки высушенных трав, подвешенные на перекладинах. Полынь, лавр и ветки дуба, смешанные с чем-то неузнаваемым.

Не было понятно, молились здесь или пытались от чего-то защититься.

— Долго же вы, — прозвучало из глубины церкви.

Женщина плавно покачивая бедрами вышла в центр церкви. Темноволосая, невысокая, с мягкими чертами лица. Таких обычно встречаешь на остановках, детских площадках, в очереди за кофе.

— Саша, — легко сказала она. — Очень приятно наконец встретиться с моим самым преданным поклонником.

Гриф не раздумывал. Пальцы сомкнулись на рукояти. Рывок. Выстрел — движение точное, заученное за годы службы

Из-за его спины в считанные доли секунды раздалось еще четыре выстрела. Звук гулко ударялся о стены и стекал по ним глухим шелестом и осыпью строительной пыли.

— Ну что вы как дети, — в голосе прозвучало скорее легкое недоумение, чем раздражение. — Долгие поиски, напряжение, охота, и все, что у вас есть на этот момент, — немного железа и пульверизатор с цветочным раствором?

Вокруг стало слишком тихо.

Гриф не убрал оружие. Никто из его команды не сдвинулся с места.

Саша посмотрела на них, чуть склонив голову, не без удовольствия оценивая их стойкость. Затем подняла руки в примирительном жесте.

— Вижу, что к разговору вы не склонны.

Тишина на мгновение затянулась, а на стенах задрожали лики икон. Краска пошла рябью и потекла, а затем разом исчезла, оставив лишь пустые рамки.

Лампадки загорелись нервными, дергаными языками пламени, но тут же затухли, как будто воздух в церкви перестал их питать.

За окнами сменился свет. Вместо яркого зимнего дня — густой, удушливый сумрак.

Группа рефлекторно обступила Грифа, становясь спиной к спине. Кеша в спешке задел одну из лампадок и та полетела вниз.

Олеся напряженно посмотрела на Сашу с немым вопросом в глазах.

Та только улыбнулась.

— Давайте я просто покажу вам, что будет.

Церковь исчезла, оставив за собой пустоту, казавшуюся абсолютной.

Она давила, заползала под кожу, вытесняла ощущение собственного тела. Они стояли, но на чем? Они дышали, но чем? Воздуха не было, пространства не было, даже времени не было. Только липкая, глухая неподвижность, в которой что-то шевелилось.

Оно не появлялось, оно выдавливало себя наружу, вырываясь из вязкой черноты, как рождающийся в гное паразит.

Сначала проступили силуэты. Искривленные и переломанные куски тела, которые пытались принять форму, но не успевали. Они корчились в нескончаемом судорожном ритме, дробили собственные суставы, выворачивались наизнанку, снова пытались распрямиться — и падали обратно в месиво из таких же искалеченных тел.

Из бездны лезли руки, но без пальцев. Лица, но без глаз. Пасти, но вместо них — раскрытые глазницы, в которых копошились другие, меньшие существа, такие же голодные, как и все вокруг.

Не было отдельных тел, не было целых существ. Каждый, кто появлялся, уже был частью кого-то еще. Пасти раскрывались, но языки не успевали выбраться наружу — их затягивало обратно, в горло, в нутро, где уже шевелилось следующее существо, сросшееся с тем, что поглотило его прежде.

Им все время чего-то не хватало. Чего-то, что могло вернуть им целостность и смысл. Они пытались завершить себя. Срастались, искали нужные части, но находили только чужие, неподходящие.

Кто-то тащил себе лишнюю руку, пытался вкрутить ее в плечо, но суставы не сходились. Пальцы дергались в беспомощной судороге, и рука падала обратно.

Кто-то раз за разом переделывал ноги. Выпрямлялся, делал пару шагов. Но кожа лопалась, и он снова валился в гниющую кучу таких же, как он — таких же незавершенных.

Голые, изувеченные тела двигались медленно, но никогда не останавливались. Они раздувались, истончались, слипались в единый ком, снова рвались, порождая новые слои. Они жрали себя, а когда уже нечего было жрать — отращивали новую плоть, и слизывали ее языками, похожими на гниющие лоскуты кожи.

Все вокруг состояло из них.

Под ногами не было пола. Они стояли на тысячах и тысячах тел.

Гриф не сразу понял, что ноги медленно проваливаются, и только когда что-то пришлось по его икре, он резко отдернул ногу, выругался и принялся отбивать тянущиеся к остальным конечности.

Кеша всхлипнул, съежился и зажал руками уши.

Под ними шевелились лица. Не размазанные в безличную кашу лики, а живые, человеческие лица. Каждое из них корчилось, пытался кричать, подняться ближе к поверхности, сделать хоть что-то.

Шалом судорожно отряхивал пальто — что-то прилипло к нему, пульсировало, скользило, как жирный слизень.

Олеся вцепилась в себя, пыталась содрать кожу, но от ее пальцев поползли темные следы, как если бы она начала испаряться. Для нее граница всегда была просто холодной тьмой, в которой нельзя было жить. Но сейчас она смотрела на нее со стороны и впервые видела ее во всей мерзкой, нечеловеческой сути. Не пустота. Не одиночество. Бесконечное копошащееся месиво, погребающее всё под собой.

Мышь отчаянно пыталась отстреливаться. Ее пули дробили головы, глаза, пасти, которые разрывались в беззвучном крике Но пули не оставляли даже следов.

— Заткнитесь! — выдохнула она, загоняя новый магазин в горячий пистолет.

Киса не сразу поняла, что у нее по щекам текут слезы. Она не плакала, дыхание оставалось ровным, губы не дрожали, но горячие капли скользили по коже.

Вокруг копошились в вечной агонии люди. Они смотрели. Они ждали. Они умоляли. Их криков не было слышно, но Киса знала, что они чувствуют. Она всегда знала.

Она присела, опустив руку к ближайшему лицу. Осторожно, самыми кончиками пальцев, коснулась. Оно было теплым. Настоящим.

Лицо вздрогнуло. Глаза моргнули. Оно узнало прикосновение — как что-то из давно забытого прошлого.

Киса судорожно вдохнула, резко отдернула руку и попятилась, зажимая рот ладонью. Она хотела, но не могла отвести взгляд.

— Гриф…

Она не узнала свой голос. Это не был ее обычный тон — чуть насмешливый, дерзкий, с тенью бравады. Блеклая тень нее самой.

И тогда поднялось нечто большее.

Они не двигались — это пространство само искривлялось вокруг них, меняя форму, подстраиваясь. То вытягиваясь в пустоту, то складываясь в плотно сплетенный комок.

Сначала это были просто тени в глубине. Затем очертания стали четче, и с каждым мгновением становилось ясно — ни один человеческий взгляд не должен был этого видеть.

Слепые головы, покрытые слоем полупрозрачной плоти, из-под которой едва просвечивали смутные контуры зрачков. Они двигались в беспорядочном ритме. Их пасти раскрывались слишком широко, но внутри не было ни языка, ни горла, только бесконечная воронка пустоты.

Огромные тела, вывернутые наизнанку, разрастались, заполняя собой все вокруг, но стоило им достичь предела, как кожа лопалась, разрывая их на сотни новых, точно таких же. Они существовали вне времени, застыли в вечном процессе умирания, где каждая часть их существа была одновременно началом и концом, каждое движение превращалось в циклическую пытку, которая никогда не завершится.

Кто-то извивался длинным, раздваивающимся телом, его конечности скручивались узлами, сжимались и ломались, заменяя себя новыми формами. Кто-то раскрывался, как гигантский цветок, лепестки которого были сотканы из кожи, глаз, клыков и вытянутых рук, внутри него — еще одно существо, такое же сломанное и изуродованное.

За ними клубились новые тела. Один гигантский худой силуэт покачивался, вытягивал тонкие, растущие пальцы. Они тянулись, сливались с чужой плотью и порождали новые конечности. Из распоротого брюха другого выползали щупальца, усеянные крохотными ручками, шарящими в поисках чужого тепла. Существо с бесформенным, расплавленным лицом медленно раскалывалось надвое. В разломе его тела трепыхались такие же безликие копии, раскалывающиеся себя снова и снова.

Бесконечно умирающие, бесконечно голодные, бесконечно забытые. Они смотрели на крохотную горстку людей посреди моря гнили. Они видели, чуяли пищу — свежую еще совсем живую.

Один из них двинулся, и вместе с ним пошатнулось пространство.

Гриф ощутил, как его непомерное тело становятся ближе. Как оно приближается и жаждет их.

И тогда церковь вернулась. Они услышали тонкий звон разбившейся лампадки, которую уронил Кеша.

Воздух хлынул в легкие, стены снова оказались на своих местах, но что-то необратимо изменилось.

Киса медленно посмотрела на свои пальцы. На коже все еще оставалось ощущение тепла. Живого, просящего, голодного.

Саша опиралась на стену церкви, чуть склонив голову, будто размышляла, стоит ли сказать что-то еще или они уже сами все поняли. В ее позе не было напряжения, а в лице злорадства. Только терпеливое ожидание.

— Вам пора уходить, если не хотите поближе познакомится с теми большими парнями. Вы им приглянулись, — подмигнула им Саша. Голос звучал спокойно, как дружеский совет. Но Гриф знал, что за такими словами обычно стоит не предложение, а приказ.

— О, и передайте вашему начальству, что мы открыты к честным и справедливым переговорам.

Она сделала шаг вперед и задержала взгляд на Олесе.

— А ты бы осталась, — сказала она задумчиво. — У нас тут дефицит кадров, сведущих в хорошем дизайне.

Олеся не пошевелилась. Не моргнула.

— Не уверена, что мне понравятся ваши… клиенты, — она старалась говорить спокойно, но голос все же предательски дрогнул.

Саша усмехнулась.

— Это дело привычки.

Она махнула рукой и шагнула в тень.

— Не задерживайтесь, — бросила она из полумрака. Небрежно, с легкой улыбкой. — Час, может, меньше. Как карта ляжет.

Гриф подхватил полуобморочную Мышь. Она не сопротивлялась — тело безвольно повисло на его руках.

Олеси нигде не было.

Киса обернулась, метнулась взглядом по церкви, по углам, по проходам между скамьями, но ее там не оказалось. Ни тени, ни голоса, ни следа.

— Где она?! — Киса рванулась на поиски, но Гриф дернул ее за воротник.

— Не время.

Голос был хриплый, жесткий, на грани срыва.

Он не оборачивался. И остальные тоже. Они бежали.

Церковь расплывалась за спиной, превращаясь в зыбкую пустоту, от которой ломило виски.

Все с тем же радушием им вслед махал экскурсовод. Казалось, что его совсем не заботили метаморфозы города.

— Приезжайте еще! Город всегда рад гостям! — крикнул он напоследок.

Белый содрогался сдирая с себя слой за слоем. Дома крошились, расплывались, стекали в трещины, и выворачивались наизнанку. Вывески менялись местами, окна растворялись в стенах, мостовая проваливалась под ногами, превращаясь в серую гниль.

Они вылетели на парковку у гостиницы. Гриф запихнул Мышь на заднее сиденье их служебного авто и сел рядом. Кеша и Киса плюхнулись следом. Шалом рванул водительскую дверь, упал на сидение и завел мотор. Машина завибрировала, колеса пробуксовали, швыряя в воздух комья грязного снега, и они сорвались с места.

Они гнали сквозь город, который умирал и рождался у них за спиной.

На обочинах все еще стояли дома, но очертания расплывались, крыши перекосились, улицы больше не вели туда, куда должны были. Где-то за их спинами обрушивался купол церкви, скрипели заворачивающиеся в дугу фонарные столбы.

В зеркале заднего вида отражалось не разрушение, а обновление.

Белый заворачивался в себя, оставляя за их спинами провал, зияющий невнятным копошением.

Гриф не отрывал взгляда от зеркала.

В последнем проблеске между сминающимися зданиями, среди улиц, которых больше не существовало, что-то стояло.

Не силуэт, не тень — нечто, для чего у них пока не было названия. Оно не колебалось и не дрожало в разрушающемся мире, а стояло свободно расправив конечности.

А потом Белый просто стал городом. Таким, каким его могли бы увидеть случайные проезжие, желающие заглянуть в гости.

***
Предыдущие рассказы серии (можно прочитать для понимания контекста):
Отдел №0 - Алеша
Отдел №0 - Агриппина
Отдел №0 - Мавка
Отдел №0 - Лихо одноглазое
Отдел №0 - Кораблик
Отдел №0 - Фестиваль
Отдел №0 - Страшные сны
Отдел №0 - Граница
Отдел №0 - Тайный Санта (вне основного сюжета)
Отдел №0 - Белый
Отдел №0 - Белый, часть 2

Свежий. Настоящий. Такой он пил однажды в командировке, в дорогом итальянском отеле, когда заведение ошиблось с бронью и их случайно обслужили как особо важных гостей.

Гриф сел на кровати и уставился на стол.

Высокая, фарфоровая чашка с едва заметной золотой каймой. Рядом — овсянка. Не размазня из пакетика, а сваренная на молоке, тягучая и шелковистая каша с мягкой текстурой без намека на клейкость. Она была щедро посыпана грецкими орехами и сдобрена сливочным маслом, которое медленно таяло и оставляло глянцевые разводы на поверхности.

Тепло, уют и забота.

По позвоночнику Грифа пробежала холодная волна осознания. Он моргнул и сцепил пальцы на затылке, до боли впиваясь ногтями в кожу.

Он спешно перебирал в памяти события последних часов. Ночь прошла без происшествий. На пересменке информацию о еде не докладывали. Никто не слышал шагов. Никто не видел, как открывались двери. Завтрак оказался на прикроватном столике. Свежий и еще горячий.

Гриф резко вскочил, чем разбудил Мышь. На ходу натянул кобуру и рубашку поверх майки и вышел в коридор.

На встречу ему уже бежала обескураженная Киса. В одной руке она держала банку дорогого энергетика, который позволяла себе в дни зарплаты, в другой — тарелку.

Картофельные драники, золотистые, с хрустящей корочкой. Маленькая плошка со сметаной и зеленью. Идеальный баланс жирного, соленого и острого.

— Это… — Киса прищурилась. — Ты устроил?

— Нет.

Из других комнат начали выходить остальные.

Шалом держал в руках чашку чая. Того самого, который он заказывал откуда-то из дальних уголков Китая и очень берег.

Мышь прижимала к себе тарелку с мягкими булочками и сливочным маслом. Нежным и немного подтаявшим, чтобы идеально ложиться на бутерброд

Кеша, нахмурившись, ковырял уголок вафли с четкими краями и мягкой сердцевиной. Темный шоколад медленно таял и щекотал ноздри горьковатым ароматом, а вишневый соус добавлял едва уловимую кислинку.

Олеся стояла чуть в стороне, держа в руках стакан с чем-то молочным. Возможно, топленое молоко с медом. Или сливочный коктейль, который она пила в детстве, вылизывая края стеклянного бокала.

Она машинально листала буклет «Туристические маршруты города Белый», принесенный вместе с завтраком, пока краем глаза не заметила движение.

Оперативники, не сговариваясь, подхватили свои подносы и направились в их с Кисой номер. Не просто привычка держаться вместе, а скорее инстинкт. Как стая сбивается в кучу, почуяв неладное. Или как бомжи на вокзале, стекающиеся к тем, у кого в руках есть что-то горячительное.

Олеся чуть сильнее сжала стакан в ладонях. Запах молока успокаивал, но не заглушал чувства, которые уже несколько часов подтачивали нервы.

Она не сразу пошла за остальными. Задержалась на пороге, чуть сощурившись, вглядываясь в окна напротив. Где-то там, в городе, должны быть люди. Должны. Но среди всех отблесков жизней, которые она привыкла различать, среди множества сигналов, по которым можно было отличить «своих» от «чужих», она видела только одно — своих.

Олеся сделала глубокий вдох. Вчера ей не нравилось это место. Теперь же оно откровенно ее пугало.

Она вошла в комнату последней, закрыла за собой дверь и обвела взглядом оперативников. Те с завидным аппетитом поглощали любезно предоставленный завтрак, кажется полностью игнорируя его контекст.

— Я не чувствую в округе других людей, кроме вас, — негромко сказала Олеся, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно и уверенно, но получилось хуже, чем она надеялась.

Гриф со стуком поставил чашку на стол и отодвинул тарелку с кашей.

— Умеешь ты испортить аппетит. Ну хоть подкормили перед забоем. Приятно знать, что у местных хорошие манеры.

— Я бы на твоем месте доела. Завтраки так-то реально хорошие, — заметила Киса, с набитым ртом.

Шалом взглянул на нее с нескрываемым отвращением.

— Почему-то я не удивлен, что тебя радует бесплатная жратва, когда мир катится к чертям.

— Катится, — невесело усмехнулся Гриф. — И нас, похоже, решили сделать свидетелями этого исторического момента.

Он перевел взгляд на буклеты, валяющиеся на тумбочке.

— Ну, раз пригласили на экскурсию — будет некрасиво отказываться.

— То есть мы идем? — уточнила Мышь, хотя вопрос был риторическим.

Гриф мрачно улыбнулся и направился к двери.

— Конечно. Когда еще Старшой раскошелится нам на тур по достопримечательностям за казенный счет

Внизу их уже ждал улыбчивый молодой человек с абсолютно безупречной внешностью и манерами, напоминающими навязчиво-приветливого администратора дорогого отеля. Аккуратно зачесанные назад волосы, идеально выглаженная рубашка, до блеска начищенные ботинки. На его лице застыла профессиональная улыбка человека, искренне убежденного, что главное в жизни — чтобы у гостей остались самые приятные впечатления.

В руках он держал небольшой плакат с выведенными от руки буквами: «Делегация из Москвы».

— Доброе утро, дорогие гости! — бодро произнес он, чуть поклонившись. — Добро пожаловать в Белый! Я — ваш экскурсовод на сегодня. Очень рад, что вы наконец проснулись. Надеюсь, мы угадали с завтраком?

Гриф медленно повернул голову к остальным. Шалом выглядел так, будто был готов немедленно удушить гостеприимного молодого человека, Киса — словно задумалась, не попросить ли у того вторую порцию завтрака, а Кеша недоуменно переводил взгляд с плаката на экскурсовода и обратно, явно не понимая, как реагировать на происходящее.

— Откуда вы знаете о нашем прибытии? — медленно спросил Гриф, пристально вглядываясь в белоснежную улыбку экскурсовода.

— Ну как же, вас тут очень ждали! — легко ответил тот, совершенно не сбиваясь с дружелюбного тона. — А у нас в Белом принято встречать гостей лично. Кстати, всю программу на сегодня мы уже подготовили, так что скучать вам точно не придется. Вас ждет масса интереснейших мест!

Гриф окинул взглядом членов группы. Те молчали, напряженно глядя на своего провожатого.

— Ладно, — протянул он наконец, глубоко выдохнув. — Валяй, экскурсовод. Только без сюрпризов.

— Какие могут быть сюрпризы? — улыбнулся тот еще шире. — В Белом все идет по плану! Начнем с самого уютного уголка города — центральной площади. Там вы сможете по-настоящему прочувствовать атмосферу Белого.

— Вот уж спасибо, — пробормотал Шалом. — Всегда мечтал почувствовать атмосферу вымершего города где-то на задворках мира.

Киса хлопнула его по плечу.

— Да не ной ты. Может, в конце экскурсии нам предложат сувенирные кружки.

— Или памятные надгробия, — фыркнул Кеша.

Экскурсовод лишь добродушно рассмеялся.

— У вас прекрасное чувство юмора! Это всегда полезно в путешествиях. Ну что ж, прошу за мной.

Гриф скрипнул зубами. Плохая идея, очень плохая. Но выбора у них не было.

— Двигаемся, — коротко бросил он и на выдохе шагнул за экскурсоводом. — Посмотрим, что там у них за план.

Город оказался слишком живым.

Они ждали пустых улиц, заброшенных домов, тишины, от которой звенит в ушах. Но вместо этого Белый жил. И жил как-то слишком хорошо.

На остановке пассажиры терпеливо ожидали автобус, мило беседуя между собой. Из окон выглядывали хозяйки в передниках, а в парке по расчищенным дорожкам прогуливались парочки и мамы с колясками.

На лицах не было следов усталости, раздражения или суеты. Никто не торопился, не злился, не выкрикивал в трубку «Я тебе сказал, деньги верни!», не сплевывал в снег, не матерился, не курил у подъезда, поднимая воротник от ветра — в общем не делал ничего, что делают обычные люди в богом забытом городке.

— Так и хочется кому-то из них сунуть под ноги кирпич и посмотреть, споткнется ли, — заметил Кеша с нервной улыбкой.

Экскурсовод, казалось, совершенно не замечал косых взглядов и перешептываний гостей или делал вид, что не замечает. Он бодро вышагивал впереди группы и активно размахивал руками.

— У нас тут очень уютно, правда? — осведомился он, не сбавляя шаг. — Город развивается, местные жители активно участвуют в его благоустройстве! Мы ценим традиции, но всегда открыты для нового. А вот и наша первая остановка. Главная площадь Белого —  Базарная! Здесь собираются наши горожане, проходят праздники, ярмарки, фестивали.

— Какие именно? — поинтересовался Шалом.

— О, разные. Мы отмечаем множество событий, важных для каждого жителя и его убеждений. Например… — он задумался на долю секунды, но тут же снова засиял. — …Фестиваль урожая! Очень колоритный праздник! Вся площадь превращается в море огней, музыки и радости. Вам бы понравилось.

Киса чуть склонила голову набок.

— Правда? А когда он был в последний раз?

— О, совсем недавно! — уверенно кивнул экскурсовод. — Осенью. Или, возможно, весной. Время в Белом течет так плавно, что порой теряешь счет дням.

— Ну конечно, — хмыкнул Гриф.

Они шли дальше, а город оставался таким же ровным, размеренным и дружелюбным.

Гриф чувствовал, что внутри удавкой стягивается раздражение. Глухое, вязкое, как затянувшийся зуд, который не проходит, сколько не чеши. Они шли туда, куда их вели — стадо безвольных баранов на веревочке.

Раздражение продолжало нарастать, вызывая нервную чесотку. Гриф провел ладонью по затылку, резко потер шею, хрустнул костяшками пальцев. Но зуд никуда не делся. Только глубже заполз под кожу, царапая нутро тонкими волосатыми лапками. Ему нужно было сбросить с себя этот город, его пустые глаза и бессмысленные улыбки.

Он резко свернул, не сказав ни слова. Просто зашагал в сторону соседней улицы. Остальные замешкались всего на секунду, а потом двинулись следом без лишних вопросов.

Экскурсовод продолжал идти вперед, жестикулируя и что-то рассказывая про еще одну задрипанную школу и очередной памятник сомнительной исторической значимости, но вскоре понял, что его больше не слушают. Он остановился, оглянулся и добродушно засунул руки в карманы.

Гриф считал шаги. Раз, два, три. Десять. Поворот. Узкая улица, серый фасад, вывеска, скрип колеса по асфальту. Еще поворот. Раз, два, три…

Они вышли на площадь.

Кеша застыл первым.

— Не может быть, — выдавил он, оборачиваясь через плечо.

Гриф проскользил взглядом по знакомым очертаниям, сверяя с картинкой в памяти. Тот же дом с облупившейся лепниной. Те же ворота во двор. Та же старушка на лавочке, которая читала газету, не поднимая глаз.

— Что за… — Киса чуть отступила назад, покачав головой.

— Гриф? — Мышь легко коснулась его плеча.

Гриф ничего не ответил. Развернулся, уводя их в другой переулок, потом еще один и еще. Они вышли на соседнюю улицу и снова оказались у того же здания, того же перекрестка, той же скамейки, где пожилая женщина читала газету, в очередной раз переворачивая ту же страницу, что и прежде.

— Сука… — Шалом выдохнул сквозь сжатые зубы.

— Что за хрень? — Кеша шагнул вперед, разворачиваясь к Грифу. — Ты же видел! Мы поворачивали! Мы…

— Спокойно, — тихо произнес Гриф. — Значит, идем по предложенному маршруту.

Олеся чуть повернула голову и скрестила руки на груди.

— Уверен? Может, еще кружочек? Глядишь, привыкнем, обживемся и уезжать не захочется.

Ее голос звучал приторно, с едва заметной насмешкой, от которой чесотка Грифа только усиливалась. Он выдохнул, силясь не выдать ни злости, ни растущего внутри беспокойства.

— Да. Сейчас — да.

Экскурсовод стоял на том же месте, где они его оставили и приветственно махал им рукой.

— Потерялись? — вежливо поинтересовался он.

Гриф сжал кулаки в карманах.

Они здесь не гости. Но если их держат на поводке — значит, поводок можно дернуть в нужный момент.

— Нет, — ответил он. — Просто решили получше изучить город.

— Разумно, — одобрительно кивнул экскурсовод. — Но поверьте, с моим сопровождением это будет гораздо удобнее и безопаснее. Тем более, что мы почти сделали круг и вернулись к вашей гостинице и краеведческому музею. В нем собраны экспонаты, рассказывающие историю Белого, его древнейшие и новейшие легенды, традиции…

— Музей тоже был закрыт, — шепнул Кеша на ухо Грифу.

— Юноша, вы абсолютно правы! — воскликнул экскурсовод. — Музей действительно был закрыт, мы даже боялись не успеть его обновить к вашему приезду.

Кеша вздрогнул так резко, что чуть не наступил на пятки Грифу. Спина покрылась холодным потом, а сердце ухнуло куда-то в желудок. Он бросил быстрый взгляд на остальных — никто даже бровью не повел.

Он неловко кашлянул в кулак и скосил глаза, делая вид, что ничего не произошло. И все же от экскурсовода начал держался подальше.

За его спиной Киса пыталась оживить мигающую красным электронку.

— Да вы издеваетесь… — причитала она, попеременно тряся устройство и пытаясь сделать хотя бы еще одну затяжку.

Гриф смотрел на небольшой павильон у края тротуара, один из тех, что всегда стоят возле автобусных остановок. Жвачки, вода, батончики. Совершенно обычный, если бы не одно «но».

— Кис, глянь-ка, — кивнул он на витрину.

Киса раздраженно хмыкнула, но все-таки повернула голову.

На стеклянной полке ровным рядом стояли именно те сигареты, за которыми она гонялась по всей Москве. Чудовищно сладкие, мощные, с паром легко заполняющим весь кабинет и единственным недостатком, из-за которого их не закупало большинство табачек — слишком плавно и быстро курились, чем вызывали жалобы клиентов.

Она подошла ближе, склонилась, чуть прищурившись. Провела пальцем по стеклу.

— Я что, во сне?

— Все для дорогих гостей, — сухо прокомментировал Гриф.

Кисе не потребовалось много времени на раздумья. Она пожала плечами и открыла дверь палатки. Вернулась через пару минут, рассовывая по карманам пять-шесть штук.

— Бесплатно, между прочим, — сказала она с блаженной улыбкой и тут же закурила.

— Постыдилась бы так откровенно подачки брать, — Мышь покосилась на нее с осуждением.

Киса весело усмехнулась:

— А что, думаешь, если не взять, усатый дядя не поведет нас в свой темный подвал?

Никто не ответил.

Экскурсовод увлек их дальше за собой и вскоре остановился возле старенького одноэтажного здания с красной крышей.

Табличка у входа гласила: «Бельский краеведческий музей».

Гриф всмотрелся в фасад. Несвежая штукатурка, деревянные оконные рамы, местами потемневшие от времени. Над входом висел флаг — новенький аккуратно выглаженный, без единой складки.

— История Белого хранится здесь, — с энтузиазмом сообщил экскурсовод. — Включая древнейшие артефакты и самые свежие находки!

Дверь открылась сама собой с легким скрипом.

Гриф инстинктивно сжал пистолет и медленно вошел внутрь.

— Ага, очень свежие, — пробормотал он.

Остальные вошли следом.

Воздух в музее был неподвижным, слишком теплым, с тяжелым запахом старой бумаги и чего-то сладковато-прелого.

— Чувствуете? — тихо спросила Олеся.

— Да, в этом музее, кажется, умерла вентиляция, — отозвался Кеша, потерев нос.

— Не только она, — бросил Гриф.

Он огляделся.

Зал был маленьким и очень забитым. Поеденные молью манекены в обветшалых костюмах, пожелтевшие фотографии, картины с пейзажами Белого.

Внимание Мыши привлекла стоявшая у дальней стены детская коляска. Старинная, на тонких железных колесах, с потертой кожаной обивкой. Внутри что-то было.

— Это что за экспонат? — спросила она и аккуратно приблизилась.

Коляска скрипнула.

Внутри, завернутая в старое покрывало, лежала кукла. Чересчур реалистичная. Маленькие пальчики чуть сжаты, глазки остекленевшие и очень внимательные. Слегка сероватая и слишком шершавая для младенца кожа вызывала неприязнь.

— Пиздец, — тихо выдохнул Кеша.

Шалом чуть наклонился, разглядывая экспонат с выражением человека, обнаружившего на любимом свитере кошачью блевотину. От куклы исходил тот сладко-прелый запах, который чувствовался еще на входе.

— Я не часто с тобой соглашаюсь. Но, да — пиздец, — процедил он.

Олеся напряглась.

— Это не просто кукла.

Экскурсовод засиял.

— О, вы заметили! Это действительно уникальный экспонат! Наши предки верили, что не всех детей стоит воспитывать. Иногда дети оказывались не тем, кем хотели их видеть родители.

Гриф медленно повернулся к нему.

— Подменыши?

Экскурсовод улыбнулся тепло и понимающе:

— Маленькое уточнение. В Белом мы говорим «Вернувшиеся», ведь по сути они вернулись домой.  А дом всегда знает, как принять своих.

Кивком он указал на небольшую стеклянную витрину. Внутри лежала книга. Густо исписанные страницы, пожелтевшие от времени, с красными метками на полях.
***
Следующая часть тут

***
Предыдущие рассказы серии (можно прочитать для понимания контекста):
Отдел №0 - Алеша
Отдел №0 - Агриппина
Отдел №0 - Мавка
Отдел №0 - Лихо одноглазое
Отдел №0 - Кораблик
Отдел №0 - Фестиваль
Отдел №0 - Страшные сны
Отдел №0 - Граница
Отдел №0 - Тайный Санта (вне основного сюжета)
Отдел №0 - Белый

Гриф кивнул:
— Видишь, товарищ начальник, есть ещё в мире вещи, которые способны порадовать честного работягу, кроме дежурств и ночных выездов. Вот, например, эта рубаха — произведение искусства, не меньше. Куда уж Шалому с его обносками из масс-маркета.

— Начальник? — усмехнулась Квока, приподняв одну бровь. — Максимум —  старший воспитатель. И то для того, чтобы ты не баловал лишний раз и глаза коллегам не мозолил.

Она зашла, аккуратно притворив за собой дверь, и обвела взглядом стены. Вся Взрослая группа теснилась в одном большом кабинете — шумном, загроможденном столами и неясно чьими кружками с облезшими логотипами и застарелыми кругами от чая.

Но Гриф был совершенно особенным птенчиком — с этим Квока примирилась уже давно и даже приучила себя получать от этого своеобразное удовольствие. За ним числилась собственная команда, персональный кабинет с диваном и чайным сервизом и главное — право почти полной неприкосновенности. Никто из старших оперативников не мог похвастаться такими привилегиями.

Молодёжь считала, что подобная роскошь досталась ему по какой-то «личной» и очень непристойной договорённости. Те, кто был постарше, знали — это просто попытка оградить адекватную часть трудового коллектива от его паскудного характера.

Квоке пришлось немало повозиться с последствиями его выходок. Гриф достался ей уже не хорошим и правильным мальчиком из учебки, а зарвавшейся и хамоватой скотиной. Оно подозревала, что это все тлетворное влияние стажировки в Детской группе, в которой нормальных людей не водилось в принципе.

— Хороший пацан, с потенциалом. Но жизни не нюхал еще, — сказал тогда Полкан. — Я ж, если его сейчас вам отдам, все загубите. Будет таким же тютей, как и все ваши.

Не раз и не два Квока пыталась присоединить к Грифу случайных оперативников — всякий раз с одним и тем же результатом. Кто-то ревел, кто-то лез в драку, а самые нежные подумывали об отставке.

Со временем Квока махнула на Грифа рукой — делай, мол, что хочешь. И Гриф зажил свою лучшую жизнь. Выглядел, черти как. Приходил и уходил, когда хотел. Сам выбирал дела по одному ему ведомому принципу.

Квока была уверена, что рано или поздно он либо сдохнет, либо станет приличным человеком и попросит о помощи.

Приличным человеком Гриф так и не стал. Более того — возле него закрутилась молоденькая, миловидная и тогда еще крайне порядочная с виду Киса. Вскоре стало понятно, что приличным человеком Киса тоже не была. Одежды на ней становилось все меньше, открывая взгляду общественности множество партаков и шрамов.

Гомерических хохот и сальности от их дружной компании так доконали всех во Взрослой, что Квока приняла решение сослать Грифа на пару с Кисой в старое подсобное помещение.

Подсобка вскоре обзавелась вентилятором, уютным диванчиком, холодильником и прочими прелестями жизни, став предметом жгучей зависти всей Взрослой. Молодняк даже повадился писать кляузы и требовать присоединения к привилегированной компании. Квока раз за разом радостно удовлетворяла подобные прошения и направляла в логово Грифа всех страждущих. Возвращались они быстро и предпочитали не распространяться о пережитом.

Самым настойчивым и неустанным жалобщиком оказался Шалом. Но в отличие от прочих он настаивал на возвращении коллег в лоно группы. Видя безынициативность и несостоятельность Квоки в данном вопросе, он решил разобраться с этим сам и лично занялся перевоспитанием Грифа.

Так Квока избавилась и от главного брюзги коллектива. Каким-то странным образом Шалом прижился в этой бессовестной компании. Он долго убеждал Квоку, что еще неделька-другая и он наставит коллег на путь истинный, но недели превратились в месяцы, а месяцы — в годы. С его уходом Взрослая группа вздохнула с облегчением. Никто больше не читал нотации по поводу не выглаженных брюк и не начищенных до блеска ботинок, разбросанных вещей и немытых чашек.

С не меньшим облегчением вздохнула бухгалтерия, да и весь Московский Отдел, когда Гриф увел к себе Мышь.

Мышь была хорошей, дотошной и очень исполнительной девочкой. Но лишь до тех пор, пока ей не срывало башню от в очередной раз некорректно поданной отчетности.

Квока хорошо помнила день, когда та заявилась во Взрослую со слишком большим для ее нежных рук пистолетом и грозилась прямо там порешить скотину, которая прислала ей подтирку вместо нормального документа. Той скотиной оказался, конечно, Гриф, и Квока нежно направила Мышь разбираться с ним лично.

Пока Мышка объясняла где, как и почему Гриф не прав, ее поили чаем. А еще кормили пирожными и очень внимательно слушали, уверяя, что такого никогда больше не повторится. Спустя несколько отчетов Мышь поняла — Грифа проще убить, чем переделать, и принялась писать за него отчеты сама. После нескольких таких отчетов на столе главного бухгалтера лежало скромное заявление с просьбой о переводе.

Постепенно шумиха вокруг Грифа сошла на нет и его небольшая группа превратилась в своеобразный отстойник для самых «сложных» сотрудников, к которым остальные старались близко не подходить.

Квока помотала головой, возвращаясь в реальность. Гриф все так же крутился у зеркала и паясничал. К рубахе добавился тулуп, валенки и ушанка. В ее сердце что-то отозвалось теплом. Все же это был ее самый любимый птенчик, который упорхнул из гнезда и обзавелся своей стаей.

— Спасибо, что согласился взять дело, — мягко сказала Квока и вздохнула. — Мы последние месяцы зашиваемся. Хтонь лезет со всех углов, никогда их столько не было.

Немного помедлив, она добавила:
— Есть подвижки по объекту «Сашенька»?

Гриф резко замер. Его спина напряглась и, Квока могла поклясться родной матерью, раздался скрежет зубов.

— Нет, — медленно сказал он, не поворачивая головы. — По крайней мере ничего, что помогло бы остановить… все это.

Квока кивнула. Слишком много тварей лезло и расшатывало повседневную реальность. Слишком много хороших людей отдавали свои жизни. С тех пор, как Гриф нашел Агриппину, они не достигли ничего. Взяли еще пару разносчиков — и все. Все нити, ведущие к Сашеньке обрывались. Она словно не существовала в привычном для людей понимании.

— Она как будто чувствует, когда мы приближаемся, — сказал Гриф после короткой паузы. — Не понимаю, зачем ей все это, но я найду эту тварь и сгною в Отдельских казематах с особой жестокостью.

Квока шагнула ближе и положила руку ему на плечо.

— Просто не забывай, что мы еще ни разу не проигрывали, — тихо начала Квока.

— Ой, —  Гриф отмахнулся, — оставь свои нежности тем, кто их хавает. По тебе можно методичку писать «Как заставить средний менеджмент работать — устаревшие приемы и шаблонные фразы».

Гриф тяжело оперся на стену. Он устал. Чертовски устал, как уставали узники Бухенвальда, когда строили себе тюрьму своими руками. Он с головой погрузился в это дело, но за полгода не добился ровным счетом ничего. Жрал, спал и срал исключительно на работе. Даже подумывал сдавать квартиру за ненадобностью. Но все без толку.

Подменышей становилось слишком много, чтобы сил Отдела хватало даже на простое сдерживание. Среди гражданских ползли слухи, а конспирологические теории цвели буйным цветом.

— Слушай, — он устало потер лицо и вернул себе привычную веселость, — просто дай мне свое материнское наставление или что там у тебя припасено и уйди, старуха — я в печали.

Гриф театрально прижал тыльную сторону ладони ко лбу и подбитым лебедем повалился на диван.

— Знаю, что ты предпочитаешь несколько более радикальные методы решения проблем, — зашла Квока издалека, — но случай у нас тут больше дипломатического характера, — она выдержала паузу, явно ожидая от него хоть малейшего признака интереса.

Гриф покачивал наполовину снятый валенок и подбрасывал в воздух ушанку, старательно делая вид, что слово «дипломатия» простому русскому парню неведомо.

— Лес, где проходит славянский фестиваль, формально под Калужским Отделом. Только у них рук не хватает, сами не выедут. А, если там действительно выводок Вил, как они утверждают, то лесок бы приберечь для личных нужд, так сказать.

— Личных? — заулыбался Гриф. — Это вы моей жопой белоснежной рискуете, чтобы депутатиков развлекать? Ай хороша, старая клуша, а я-то почти повелся, что дело первостепенной важности.

Стены кабинета отозвались гулким эхо, когда полная ладонь Квоки встретилась с затылком Грифа.

— Не старая, а сочная и опытная, сученышь, — Квока нежно погладила его по гудящему затылку. — А дело и правда важное. Если не забыл, то ораву оперативников надо одевать, обувать и кормить. А бюджет мы давно превысили и за красивые глаза нам никто ничего не даст. Работа плевая — развеетесь, попляшете и договоритесь об открытии санатория. Считай, что у тебя внеочередной выходной. Так что, бери свою белоснежную жопу и вали в Калугу.

Гриф скривился, как будто его заставляли идти на свидание к волкам, а не очаровательным танцовщицам. Он рассеянно натянул ушанку и отсалютовал Квоке. Голова трещала — он вспомнил, почему из всех старших по званию не решался дерзить только этой крепкой даме бальзаковского возраста. Рука у нее была тяжелой, а натура нежной и ранимой.

***

Гриф сидел в машине, постукивая пальцами по рулю в такт простенькому колядному мотиву, который тихо напевала Мышь. Он недовольно косился на Шалома, который даже в самой простой одежде смотрелся как былинный богатырь — плечистый, белокурый и румяный. Румянец были следствием творческих извращений Кисы, но смотрелся как родной.

Себе же Гриф теперь больше напоминал Кощея, который только притворяется добрым молодцем. Расшитая рубаха будто назло начала натирать, тулуп топорщился, а ноги в валенках нещадно потели.

Киса, впрочем, тоже не походила на положительного персонажа. Вся в каких-то бутафорских костях, черном кожаном кокошнике и латексном корсете. Гриф предпочитал не думать, где и при каких обстоятельствах мог быть использован этот корсет, учитывая специфические представления Кисы о прекрасном.

Взгляд Грифа задержался на Мыши. Он невольно залюбовался ее тонкими чертами и длинной косой. Гриф с удивлением обнаружил, что возможно впервые видит ее накрашенной и в платье.

— Ай да, красота Мышь, ай девица на выданье! — Гриф довольно сощурился, заметив под румянами настоящий пунцовый румянец, которым покрылась Мышь. И продолжил, — А вам оболтусам еще стараться и стараться. Несерьезный подход к делу, товарищи.

Киса в пол уха выслушивая причитания руководства выпорхнула из машины, лениво потянулась и направилась в сторону громкой музыки и ярких огней. Пожав плечами за ней потянулись и Мышь с Шаломом.

— Никакого почтения к авторитету, — вздохнул Гриф, выпрыгивая из машины и запахивая на ходу тулуп, чтобы скрыть оружие и небольшие баллоны с наперстянкой на поясе. Колючий вечерний воздух хлестнул его по лицу, а в ноздри ударил запах холода и замерзшей земли.

Поляна, которая должна была стать центром веселья и кутежа превратилась в грязное растоптанное месиво, в котором тут и там лежали обессилевшие люди.

— Даже в притонах так не смердит, — Шалом поморщился и укутал лицо шарфом, — Это же как надо было вывести в целом мирных созданий.

Подойдя ближе к эпицентру веселья, они ощутили резкий, противный запах пота, мочи и рвоты вперемешку с влажной землей. Казалось, что это место вобрало в себя все последствия человеческих слабостей и праздной глупости.

— Ещё и мусора наложили, — Гриф огляделся, скривившись. Обрывки ткани, рваные пакеты, брошенные стаканчики и окурки — всё это свидетельствовало о том, как легко люди забывают о тех, кто видит их с другой стороны.

Он подошел к одному из мест, где на земле виднелась зеленоватая трава — остатки танцевальных кругов Вил. Гриф указал на них остальным:

— Эту черту не переступать, если не хотите слиться в едином экстазе с остальными танцующими.

Не без удовольствия он отметил, как Шалом резко отпрыгнул от границы. Присоединиться к подобной вакханалии для него было бы слишком большим ударом по самолюбию.

На поляне царил настоящий хаос. Люди, измученные и всклокоченные, дергано и неловко двигались под музыку. Каждый в своём ритме, словно разучившись управлять собственным телом. Тяжело дышащие тела под грубой одеждой промокли и испачкались в земле, на щеках и руках налипла грязь. Широкие улыбки отдавали какой-то животной жадностью и непоколебимой решимостью продолжать пляску, несмотря на боль и натертые босые ступни, оставляющие кровавые следы на замерзшей земле.

Многие из танцующих шатались, едва удерживая равновесие. Они то и дело цеплялись за соседей, чтобы не упасть в грязь — туда, где чужие ноги неустанно топтали землю. На некоторых от одежды остались только лохмотья, сквозь которые виднелись усталые, покрытые синяками и царапинами тела.

Внимание группы сосредоточилось на тех, кто чувствовал себя легко и свободно, выделяясь на фоне полуживых танцоров. Заметить их было не трудно.

Девушки двигались совсем иначе — лёгкие, невесомые, как будто не чувствовали усталости вовсе. В отличие от остальных, они не шатались, не валились с ног, а скользили по поляне почти не касаясь земли. Платья из прозрачной ткани обвивали их фигуры, а каждое движение выглядело плавным, завораживающим, не похожим на неуклюжую и беспорядочную пляску вокруг.

Гриф тяжело вздохнул — на поляне осталось человек сто пятьдесят — двести, остальные видимо смогли уехать до того, как лесные танцовщицы в конец разгулялись. Слишком много гражданских.

— Сколько насчитали тварей? — бросил он команде, не оглядываясь.

— Кажется, их около десяти — Мышь бормотала себе под нос, — но я не уверена, может и больше.

— Значит, так. Слушайте мою команду, господа славянофилы, —  Гриф повернулся к своей немногочисленной группе. — Нас с вами мягко говоря поимели, когда отправили сюда разбираться с парой-тройкой разбушевавшихся баб. Дождаться подкрепления мы можем, но часть людей может на дожить до этого светлого мига. А посему будем надеяться, что наши дамы окажутся договороспособными.

С этими словами Гриф деловито достал наперстянку и начал опрыскивать ей границу танцевального круга.

— А если нет? — доставая похожий баллончик поинтересовалась Киса. — Я из танцев только неприличные знаю.

— Родная, — Гриф на мгновение остановился, — на то и расчет. А то ты все грозишься и никакой похабщины.

Киса басовито засмеялась и четким, отработанным движением шлепнула Гифа по той части тулупа, где должна была быть его задница.

Мышь недовольно поджала губы, и вместо того, чтобы нежно погладить свою накладную косу, вцепилась в нее с такой силой, что та отвалилась

— Шарашкина контора, блядюшник извращенцев и маргиналов, — раздраженно пробормотала она, брезгливо отворачиваясь.

Гриф услышал её тихое возмущение, но лишь усмехнулся, продолжая опрыскивать границу танцевального круга. Серьезно и сосредоточенно, сантиметр за сантиметром. Дело шло медленно, но совместными усилиями им удалось прогрызть небольшой кусок в контуре ворожбы Вил.

Сначала казалось, что ничего не произошло. Но спустя несколько мгновений ритм пляски дал сбой. Вытянутые, искаженные лица танцоров начали расслабляться, а глаза, затуманенные безумным желанием двигаться, потускнели. Одни за другими люди начали спотыкаться, терять равновесие и оседать на землю, освобожденные от чужой воли. На их лицах проступило изнеможение, дыхание стало хриплым, а тела обмякли, словно их покинули последние силы.

Вилы переглядывались и шептали что-то на им одним понятном языке. В их голосах слышался шелест травы, легкий звон капели и что-то отдаленно напоминающее щебет.

Гриф уже было зашел в круг, как почувствовал тонкие жесткие пальцы на предплечье. Мышь все еще недовольно сопя протягивала ему респиратор.

— Круг они могут срастить быстро, а танцуешь ты плохо.

— Умница, девочка, — Гриф забрал респиратор и коротко чмокнул Мышь в лоб. — Так, Мышь, Шалом, вы на стреме. Не дайте кругу срастись. В худшем случае стрелять на поражение. Если помру, высеките на могильной плите «Был растерзан нимфами». Киса, ты со мной. Держи распылитель наготове. Всем все ясно?

Еще секунду назад расслабленные оперативники подобрались и как один коротко кивнули. Гриф любил те нечастые моменты, когда его разношерстная компания запихивала свою уникальность и глубокий внутренний мир куда подальше и четко выполняла его приказы. Была в этом какая-то красота и особая стройность момента.

Осторожно шагая вперёд, Гриф вышел из тени, показавшись девушкам. Следом за ним легкой походкой в круг зашла обманчиво дружелюбная Киса. Они знали, что при текущем раскладе драка стала бы худшим из вариантов — численное преимущество было не на их стороне. Вилы замерли, их лёгкие фигуры едва касались земли. Гриф почувствовал на себе их мертвые взгляды — смесь неприязни, голода и детского любопытства.

Одна из Вил медленно приблизилась, скользя по земле. Её глаза сверкнули неестественным холодным светом.

— Ты прервал наш танец, человек. Зачем?

— Вы взяли больше, чем вам могут простить  — спокойно начал Гриф. — Жадность, дамочка, фраера сгубила.

— Жадность? — Вила резко отпрянула, ее безупречные черты лица пошли рябью, обнажая уродливые гнилые проплешины, — Мы были добры. Мы были гостеприимны. Дарили людям веселье и наши танцы. Но один из них взял то, что ему не положено!

Вила говорила все громче, почти переходя на крик. Последние слова утонули в яростном визге ее соплеменниц.

Гриф удивленно поднял бровь — силы были при них, а значит и крылья никто не мог украсть. Киса же понимающе хмыкнула:

— Вернее ту, которая ему не положена, —  она выдержала небольшую паузу, — так ведь?

Вила болезненно сжалась и медленно кивнула.

Гриф обвел взглядом заледеневшую поляну перед ним. Далеко впереди блекло просвечивали фигуры Вил, словно замерших в ожидании приказа. Растрепанные, с бледными лицами — уже не живые, но и не мертвые. Они неотрывно смотрели на одну из них, стоящую перед ним.

— Куда ты дела его тело? — хрипловатый голос Грифа звучал четко и резко, словно пощечина. — Вы же растерзали его, так ведь? Но вам было мало, вы решили замучить всех, до кого дотянетесь.

— Они нарушили закон гостеприимства, — зло бросила Вила, — и ни один из них не заступился, когда наша сестра кричала. Они все отвернулись, сделали вид, что ничего не происходит.

— Какая грустная история. Была бы, если бы это тело было твоим, — улыбнулся Гриф, — Но ты ведь и сама не имела право проникать в это тело. Ни ты, ни твои подружки не имеют никаких прав в этом мире.

Киса почувствовала, как от его слов по спине пробежал холодок. Не страх перед врагом, а леденящее ощущение полной готовности Грифа впиться зубами в глотку каждому, кто поднимал руку на людей. Он бы с радостью истребил всех «тварей» на этой поляне, а потом вернулся к своему холодному кофе, словно ничего особенного не произошло. Она гадала, как Квока умудрилась так повредиться рассудком, что послала договариваться именно его. Ожидая нападения в любой момент, она покрепче ухватила распылитель.

— Ты хотела привлечь внимание и у тебя это получилось. С этого момента вы —  собственность Отдела по борьбе с хтоническими сущностями Калужской области, — спокойно, по протоколу, продолжал Гриф. — Если вы откажетесь и нанесете нам вред, ваш лес будет сожжен, вас отловят одну за другой, лишат крыльев и подвергнут таким пыткам, что изнасилование покажется ночью любви.

На мгновение глаза Вилы сверкнули яростью и она забыв об осторожности рванулась вперед, намереваясь напасть на Грифа. Но тот даже не моргнул. Стоило Виле оказаться на расстоянии вытянутой руки, как Киса выпустила на нее струю наперстянки. Едва ядовитая влага осела на лицо и тело твари, как та осела, охваченная парализующей болью. Ее изящные черты исказились, кожа словно подсыхала и отваливалась кусками, а за спиной проступили оборванные лоскутами полупрозрачные крылья, нанизанные на тонкие желтоватые косточки.

— Вижу, что по-хорошему у нас не выйдет, — обрадовался Гриф, слегка подавшись назад и делая знак Мыши и Шалому, которые были наготове.

Мышь, с присущей ей точностью, выстрелила первой, не давая Вилам приблизиться к Грифу. Железные пули с легкостью прошивали воздух, впиваясь в тела Вил, которые ринулись на помощь той, что корчилась у ног Кисы. Несколько попытались скрыться за телами еще живых людей, но были остановлены меткими выстрелами. Шалом спокойно шагнул вперед, поднимая оружие и внося свою долю в симфонию приглушенных звуков выстрелов, ломких криков и возни обессилевший людей на грязной земле.

Гриф, не отводя взгляда от ближайшей к нему Вилы, произнес:

— Так что, красавицы, продолжим с церемониями или договоримся по-хорошему?

Вилы замерли, переглядываясь между собой. Их лица, только недавно безмятежные и надменные, отражали теперь смятение.

— А что... что ты хочешь? — наконец выдохнула темноволосая Вила, с трудом поднимаясь на ноги. Остальные Вилы нерешительно замерли, ожидая его ответа. Они смотрели на него с боязливым недоумением, пытаясь понять, с кем они имеют дело — легкомысленным шутником или тем, кто способен действительно составить угрозу их древним ритуалам и жизням.

— Поймите, девушки, я не хочу мешать вашему празднику, — Гриф развел руками, чуть смягчив тон. — Но городские жалуются на ваш недобрый промысел. А я, как видите, простой мирный мужик в добротной льняной рубахе. Пришел на переговоры, а не разбой чинить.

— Отвечай на вопрос, человек, — прошипела Вила, — вы сильны, но мы успеем забрать ваши жизни прежде, чем вы нас перебьете.

Гриф почувствовал, что Киса рядом с ним немного выдохнула, когда Вила согласилась поговорить. Желваки на ее лице расслабились, а дыхание стало ровным. Тем не менее, атмосфера все еще была напряженной, а у корчившихся от перенапряжения людей было критически мало времени.

Их измученные, перекрученные судорогами тела сгибались под неестественными углами, а движения напоминали предсмертную агонию. Глаза, остекленелые и вперенные в пустоту, вращались в глазница, не имея возможности осмысленно зацепиться хоть за что-то.

Некоторые лежали на спине, роняя в небо бессмысленные взгляды. Другие же, свернулись в позу эмбриона и беззвучно плакали. Один из мужчин отчаянно царапал землю, оставляя кровавые борозды на ладонях, а девушка рядом с ним бесшумно открывала рот как выброшенная на песок рыбешка.

Поляна наполнилась стонами, рыданиями и мольбами, которые становились тем громче, чем больше проходило времени.

— Я хочу сделать ваш лес безопасным заповедником, где вы будете оказывать невинные услуги тем, кто в этом нуждается. Но если кто-то из них — Гриф указал рукой на содрогавшиеся на земле тела, — не доживет до больницы, я не могу гарантировать, что вы останетесь в целости.

Вила оглянулась на копошашуюся в грязи человеческую массу и коротко ответила:
— Ты можешь забрать их, человек. Они получили хороший урок. Но тот, кто осмелился надругаться надо одной из нас, навсегда останется в этом лесу.

Гриф кивнул. Сделка была справедливой.

Пока отряды медиков, вывозили истощенных людей с фестиваля, Киса тихо поинтересовалась:

— Откуда ты знал, что сможешь их запугать?

— Я не знал, — коротко ответил Гриф.

***

За непредвиденные сложности всей группе Грифа дали заслуженный выходной для восстановления моральных и физических сил.

Когда Гриф вернулся в отдел, он не ожидал увидеть на своем стареньком диване еще один подарок. Незнакомый парень вальяжно закинул ноги на подлокотник и выглядел так, словно это был его второй дом, а Гриф — случайный прохожий.

– Привет, начальник, – беззаботно поздоровался он.

Гриф прищурился, не скрывая раздражения. Этот пацан, похоже, еще не понял, куда попал.

– Это мой кабинет, – процедил Гриф. – И кто, блять, ты такой?

– Новый младший оперативник особой группы, – юноша даже не пошевелился. – Мне сказали, что ты теперь за меня отвечаешь. Так что, будь другом, завари чайку.

На секунду Гриф потерял дар речи. Он указал рукой на дверь и отрывисто процедил:

– Вон из кабинета.

Юноша лениво потянулся, но не двинулся с места. В следующий миг мир резко дернулся, а затылок встретился с полом. Гриф выволок его за ногу, как мешок с картошкой, и без малейших усилий швырнул за порог, напоследок как-бы невзначай пнув по ребрам. Дверь захлопнулась за ним с гулким эхом.

Визит Квоки не заставил себя ждать.

– Какого черта ты послала ко мне это подобие человека?! – вместо приветствия бросил Гриф.

– Ах, да, мы тебе забыли сообщить. Поздравляю, Гриф. Теперь ты – руководитель Специальной группы, с повышением тебя. А парень этот – твоё новое усиление и внук нашего любимого начальника. Так что, будь душкой и не бей больше парня.

Гриф почувствовал, как раздражение разгорается с новой силой. Меньше всего ему хотелось становиться официальным руководителем кому-либо, а уж тем более – родственнику Старшого.

Он поморщился, вспоминая первую встречу со Старшим — одну из тех, после которых жизнь будто выворачивается наизнанку. Старшой отобрал его лично, что происходило нечасто и было скорее приговором, чем великой честью.

С тех пор жизнь Грифа превратилась в ад на несколько долгих лет. Полкан и Старшой воспитывали его с особой тщательностью и вниманием. Что в их извращенном понимании означало публичные разносы, самые грязные дела и практически полное отсутствие похвалы.

И вот теперь, когда рабочая жизнь стала почти сносной, его сделали руководителем некой «Специальной» группы, да еще и навязали бесполезного золотого мальчика.

Гриф набрал побольше воздуха, чтобы разразиться гневной тирадой, но Квока успела его прервать:

– Тебе кстати письмо от Старшого.

Она протянула Грифу небольшой конверт запечатанной сургучной печатью.

«Дорогой Гриф,

Ты, вероятно, не слишком обрадован этим повышением, но все же поздравляю тебя с новым этапом. С этого дня ты — руководитель Специальной группы. Надеюсь, ты со всем усердием приступишь к новым обязанностям.

Теперь о главном. Мой внук, Станислав, присоединился к твоей команде. Да, тот самый Стасик, о котором ходят слухи в учебке. Верю, что ты — именно тот человек, который сможет направить его по нужному пути. Настоятельно рекомендую сделать из него ценного оперативника, который не опозорит мое имя. Позаботься о нем так же, как мы с Полканом заботились о тебе.

Не стесняйся обращаться к Квоке за необходимыми ресурсами в рамках разумного, разумеется. Уверен, она поддержит тебя в решении всех "технических" вопросов.

Вернусь через пару недель. К этому времени буду ждать от тебя обстоятельного отчета о первых успехах Специальной группы и моего внука.

С теплом и верой в твои педагогические способности,
Старшой».

– Блять, – тихо выругался Гриф и сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. – Ладно. Хуй с вами. Оставим пацана. Но если его разберут на составные части в процессе обучения, я буду первым, кто плюнет на его могилу.

– Вот, и чудненько, – хлопнула в ладоши Квока, – рада, что мы договорились.

Гриф мечтательно оглядел свои слишком скромные для большого начальника владения и широко улыбнулся:

– И вы мне теперь должны.

Квока вздохнула, уже догадываясь, к чему это ведет.

— Хочу кабинет побольше. С окнами. — Гриф поудобнее уселся в скрипучем кресле. — И мебель, конечно, давно пора обновить. Ах, да, раз уж у нас такой особый коллектив, нам нужен персональный психолог. Терпеть не могу доброхотов из группы профилактики выгорания. Я давно просил нанять одного хорошего специалиста, но мне почему-то отказывали. Думаю, что это больше не проблема, так ведь?

Квока кивнула. Сделка была справедливой.