Но давайте вспомним, как эти же бравые коммунисты при первой же возможности сами бросали свои билеты и предавали своих же.
Решайте сами, кто прав, кто нет, но, позвольте вам представить материал "Известий" № 242 от 10 октября 1991 где по свежим следам пытались понять, кто предатель, а кто нет. И это не ИИ-сгенерированный текст, а реальный материал.
Как мне жаль пользователей Пикабу, видимо молодых, у которых клиповое мышление и они не могут читать большие материалы.
Меченый (1991)
В четверг, 29 августа, с Леонидом Ивановичем Грачем, жителем Симферополя, случился приступ. У него уже было недавно два инфаркта, и этот вечер мог стать последним. Приехала «скорая», но он отказался ехать в городскую больницу, в чем и расписался, чтобы не подводить врачей. Дотянул до утра, на счастье, освободилось место в одной из сельских больниц, и он уехал подальше от Симферополя.
— Если бы я лег в городскую, ко мне в палату ворвались бы…
Что за тяжкий неискупимый грех совершил этот человек?
Леонид Иванович Грач был первым секретарем Крымского республиканского комитета коммунистической партии.
Конечно, не мне бы писать эти строки. От вступления в партию избавлялся четырежды. Ни одного имени Генерального, от Хрущева до последнего, недавнего, не поминал, ни единого самодержавного изречения не процитировал. Старался избегать и обязательных в командировках встреч с местными партийными лидерами. Правда, это не облегчало дело, наоборот — усугубляло. В конце шестидесятых приехал в Кисловодск, там председатель горисполкома замешан был в распродаже квартир, в итоге судили «стрелочника», дали, кажется, восемь лет, а председателя отправили на пенсию, вручили при этом цветы и поблагодарили за все, что он сделал для города. Я не успел еще приземлиться в Москве, еще был в пути, а секретарь Ставропольского крайкома партии уже позвонил в редакцию: журналист не соизволил зайти, материал прошу не публиковать.
В чем-то они все были одинаковы, лидеры на местах,— с широкими щеками, сытые, уверенные. Говорили блоками.
Однако в могучем клане встречались и люди прямо противоположные. В Киеве директор института «Гипрохиммаш» за невинное обращение в газету (за справкой) поселил в подвал четырех сотрудниц. Директор-самодур — недавний работник ЦК КП Украины сохранил все связи, секретарь райкома партии заискивал перед ним. Все поломал и заставил выдать женщинам новые ордера на квартиры заведующий промышленным отделом Киевского горкома партии В. Кочерга. «Будете писать об этом?» — спросил он, и сам же ответил: «Что ж, вы очень нам поможете». Он имел в виду гласность. Год шел, заметьте, 1979-й.
Несколько лет назад пути пересеклись с секретарем парткома огромного Крымского объединения «Интурист» Николаем Николаевичем Терещенко. Молодой, интеллигентнейший, классических немецких поэтов читает в подлиннике.
Наверное, таких было не так уж много. Но и они, немногие, дают право думать: есть должности, нами проклятые и изъятые; и есть все же люди. Эти двое, кстати, свои партийные кресла давно оставили.
С крымскими партийными руководителями заставила сойтись нужда: советские работники, от инструкторов до первого зама председателя облисполкома, встречаться со мной отказались, убереглись — история-то удручающая. Под Симферополем, на месте массового расстрела в годы войны (12 тысяч жертв), устанавливали обелиск. Это была инсценировка памяти, потому что одновременно, по ночам, мародеры раскапывали могилы, искали золото, а единственная, чудом спасшаяся жертва — старая женщина доживала дни в ужасных условиях. После публикации, как принято говорить, были «приняты меры». В частности, старушке буквально в течение месяца предоставили новую квартиру. Занимался этим Грач, в ту пору заведовавший идеологическим отделом обкома партии. Он же отправился со мной в Керчь, где, по сведениям, обидели Героя Советского Союза.
После другой критической публикации были сняты с работы могущественный первый и второй секретари Ялтинского горкома партии.
Можно ли по однократным примерам судить о стиле работы? Частично — да. Как не вспомнить ту самую каплю воды, в которой отражается…
Когда в стране начались межнациональные распри, я был убежден, что одним из самых кровавых мест станет Крым. Тревога усилилась, когда Рафик Нишанович Нишанов, отвечающий за национальные дела, вернувшись из Средней Азии, объяснил депутатам и заодно всей стране местные распри: на базаре в цене на клубнику не сошлись. Народных депутатов такое объяснение вполне устроило. Это было начало, потом в цене на клубнику не сошлись в Армении, в Грузии, Азербайджане, Молдове…
Еще до всяких решений и согласований хлынуло в Крым татарское население — тысячами. Как удалось избежать крови, я и теперь не знаю. Всеми делами ведал Грач, сначала в качестве зав. отделом, а затем секретаря обкома партии. Образовали еженедельное приложение к областной газете на крымскотатарском языке, выделили время для радиотрансляции, воссоздали крымскотатарский музыкально-драматический театр. Но главные хлопоты — прописка, земли, постройки.
Тогда-то и заработал он первый приступ. В районном городке, года три назад, сидел в президиуме. Стало плохо. Вышел во двор, прилег на скамейку, снова вернулся в президиум. Даже не понял, что произошло, недомогание перенес на ногах.
Чуть позже Леонид Иванович возглавил работу по подготовке референдума «О государственном и правовом статусе Крыма». Это был первый в стране референдум, опытный — перед союзным. Крымчане раньше всех высказались за сохранение Союза, то есть за «воссоздание Крымской АССР, как субъекта Союза ССР и участника Союзного договора». Шел январь нынешнего 1991-го.
Первые два года молодой секретарь обкома работал без передышек. После успешно проведенного референдума отправился в отпуск. Вдали от дома и случился крупноочаговый тяжелейший инфаркт. Как выяснилось — повторный.
Надо было бы выходить на инвалидность, но ему, юристу и историку (кандидат наук), поручили возглавить рабочую группу по подготовке проекта Конституции Крымской АССР.
Пленум республиканского комитета партии избрал его первым секретарем.
Он не похож на своих единоверцев. Квартира с низеньким потолком — 52 кв. м. на семерых. И внешне не похож. Молодой, модно одетый. Врагов не было, завистников — хватало. «Ему бы ленточки перерезать на торжествах». Раздражали именно молодость и лоск. И то еще, что должности не высиживал, стремительно, даже легко поднимался по ступеням.
Неужели в считанные часы все рухнуло, жизнь остановилась на полпути, и это — конец?
В те августовские дни у каждой республики, у каждого города и каждого человека был свой Белый дом.
Над Крымом две столицы. Из Москвы, из секретариата ЦК КПСС, пришла секретная шифрограмма. «Получена 19 августа в 11 час. 41 мин., расшифрована 19 августа в 11 час. 55 мин. В связи с введением чрезвычайного положения примите меры по участию коммунистов в содействии Государственному комитету по чрезвычайному положению в СССР…» Из украинской столицы секретариат Компартии Украины предписывал более решительно: «…Важнейшей задачей партийных комитетов является содействие…»
Многие из тех, кто перед этим сдавал партийные билеты, громко хлопая дверью, теперь, 19 августа, спешили обратно в ту же дверь, просили партбилеты вернуть; те, кто месяцами не платил взносы, очень просили принять деньги.
Открыто встать поперек путча? Грач и теперь считает, что это было невозможно. Крым легко блокировать, Президент оказался бы в двойном кольце, отрезаны были бы и другие руководители страны, отдыхавшие на побережье. 20 августа, в первой половине дня, он сказал на Президиуме Верховного Совета республики: конституционность новой власти можно признать при двух условиях — если будут предъявлены доказательства болезни Президента и если сессия Верховного Совета СССР примет соответствующее решение.
…Через три дня, после провала путча, те же люди снова открывали те же массивные двери и снова, в очередной раз, бросали партийные билеты.
Как все внезапно и скоротечно. В начале августа партийные и государственные деятели из Москвы и Киева приветствовали Президента под Севастополем. Здравицы, по сути, мало отличались от прежних, давних, правда, вместе с тостами за партию звучали и тосты за единый обновленный Союз. И Грач, младший в высокой компании, предложил тост — за спутницу и единомышленницу, усталый Президент оживился, обкатанные слова сменились человеческими, вспомнил студенчество, свадьбу. Через несколько дней он: Президент — без страны, главнокомандующий — без войска, генеральный секретарь — без партии. Еще через несколько дней Генеральный призвал Центральный Комитет самораспуститься, не созвав пленума, не объяснившись с единомышленниками, словно знал их заочно. Столь же быстро Л. Кравчук провозгласил независимость Украины. Деятельность компартии в республике была приостановлена, затем запрещена.
Из тех, кто под Севастополем, перед Форосом, поднимал бокалы за партию и единый Союз, он, Грач, оказался не только самым молодым, но и как бы крайним. Если старшие наставники, сильные, опытные, крепко стоящие на ногах, развернулись в обратную сторону, то ему, по сути ими брошенному, с полугодовым стажем первого секретаря, сорокалетнему, больному, как говорится, сам Бог велел.
— …Нет, я так не могу, — Грач полусидит на больничной койке. — Я людей не брошу. Сто тридцать тысяч коммунистов, это что, шутка? Оставить их ортодоксам, Нине Андреевой? Ее посланцев в Крыму достаточно. Запрет, конечно, противозаконен, орган власти не должен брать на себя судебные функции. Уходить надо достойно. И я буду уходить последним с этого корабля. В Верховный Совет Крыма мы направили письмо с просьбой разрешить провести пленум, и пусть будет как будет. Может быть, вместо этой будет другая политическая партия или новое движение с другими целями. А может быть, вполне вероятно, мы признаем себя банкротами и объявим о самороспуске.
И с партийной собственностью неладно. Надо, считает Грач, национализировать ее. Но прежде изучить потребности и нужды людей. Часть зданий — под школы, больницы, дома престарелых. Санатории — детям, ветеранам. Часть имущества, может быть, продать на аукционе и создать фонд помощи малоимущим. А что происходит? Верховный Совет Крыма требует все партийное имущество перевести на свой баланс, да еще оформить эту передачу как добровольную. Но в Верховном Совете сидят в большинстве те же бывшие партийные функционеры, сюда перешедшие. Опять все в их руках. Что меняется по сути?
А Грачу пересесть в смежное кресло нельзя, мешают эти самые полгода.
— Я — меченый. Меня теперь даже преподавателем в наш университет не возьмут. В школу если только. Начну с нуля. Через биржу труда, видимо. Это не страшно, здоровье бы вернуть.
Бывшие коллеги его, единомышленники рангом пониже, знают, конечно, адрес этой сельской больницы, но приезжать к нему опасаются: они на новую работу устраиваются, как бы себя не скомпрометировать. Бывший заведующий административными органами обкома партии теперь — член Крымской коллегии адвокатов, преподает в университете. Устроен. Этому человеку я дважды назначал встречу, но он обманул, не пришел. Он знал, что речь пойдет о бывшем первом секретаре. Другой коллега приехал к больнице, но из машины не вышел, чтобы не узнали его медсестры и врачи, хотел вызвать Грача, но тот лежал под капельницей.
Эти разочарования самые тяжелые.
— Неужели я заслужил, чтобы вот так, тайно… Да если бы я даже в тюрьме оказался, в камере, и то…
А рядовые его не бросили. Бывший заместитель командующего партизанским движением в Крыму 80-летний Георгий Леонидович Северский интересовался: «Действительно Грачу какая-то опасность угрожает? А то я своих орлов соберу». Навестил его редактор, теперь уже никому не подчиненной, независимой «Крымской правды» Владимир Бобашинский. Что особенно дорого, приехали люди из Керчи, где когда-то он начинал работать, звали к себе. Он был там председателем профкома более чем десятитысячного объединения «Керчьрыбпром». При нем начали строить кооперативные квартиры, детские сады, ясли, стадион. Его уже тогда звали все по имени-отчеству, а было ему 24 года.
Свободу недостаточно завоевать, ее надо заслужить. Теперь, когда рухнуло крепостное право партии и все рванулись в первые ряды, стремясь перекричать друг друга, хочется попросить: говорите тише, вас не слышно.
Крикливее других профессиональные трусы и завистники.
Профессиональные трусы отличаются от обычных жадной потребностью в безопасный рассчитанный момент оказаться на плаву, впереди. Что до зависти, ее хватало всегда с избытком, зависти не только к открытым достоинствам — уму, таланту, чести, но и к неизобличенным порокам — умелому обману, угодничеству, чужому процветанию во лжи.
Время раздрызганной свободы для всяких самоутверждений, как ночь для воровства. Самое неизбывное стремление — к господству. В мире, где истинное и мнимое давно и прочно перевернуто, мерилом ценностей всегда была Власть. Не ум, не талант, не совесть, не деньги даже — Власть.
Время повального сведения счетов, даже с самим собой прежним. Кто вчера более других пресмыкался перед Властью, тот сегодня кричит яростнее других, мстя бывшим самодержцам за собственные унижения, беря реванш у себя самого, самому себе возвращая собственные долги. Независимые же — и сегодня независимые.
Время мести. Сбрасываются с пьедесталов памятники. «Разборки», говоря языком уголовного мира, охватили всю страну.
Может быть, я перехвалил его, не сказал о каких-то ошибках, недостатках, пороках? Может быть. Но это не имеет ровным счетом никакого значения, потому что, если бы даже был он посредственным работником, если бы даже провинился в дни путча,— я повторяю: «Если бы», — то и тогда он не заслуживал бы казни на больничной койке.
Это в крови у нас. Всю жизнь, каждый день кого-нибудь преследовали — меньшевиков, эсеров, крестьян, интеллигенцию, церковь, науку, воинство, правых, левых. Вспомните, кого у нас не преследовали?
Мы не можем без врагов. Как же так, живем — и вдруг некого гнать…
В Крыму — то же буйство, весь спектр: русское общество, социал-демократы, партия возрождения Украины, демократическая партия Украины и прочие, прочие победители.
Неужто возможен был самосуд в городской больнице, переспрашиваю я Грача, который теперь, на втором месяце, стал двигаться.
— Убивать бы не стали. Но кто-нибудь обязательно бы ворвался в палату, плюнул в лицо — и я бы умер.
…Неужели от этих людей зависит спасение страны?
