Вспомни тут же и о темницах, и о крестах, и о дыбе, и о крюке, и о том, как выходит через рот, насквозь пропоровший человека кол, как разрывают тело мчащиеся в разные стороны колесницы, как напитывают горючей смолой тунику из горючей ткани, - словом, обо всем, что выдумала жестокость.

Так нечего и удивляться, если сильнее всего ужас перед бедствием, столь многоликим и так страшно оснащенным. Как палач, чем больше он выложит орудий, тем большего достигнет, ибо один их вид побеждает даже способного вытерпеть пытку, - так нашу душу легче всего подчиняет и усмиряет та угроза, которой есть что показать. Ведь и остальные напасти не менее тяжелы - я имею в виду голод и жажду, и нагноения в груди, и лихорадку, иссушающую внутренности, - но они скрыты, им нечем грозить издали, нечего выставлять напоказ. А тут, как в большой войне, побеждает внушительность вида и снаряжения.

Постараемся поэтому никого больно не задевать. Иногда нам следует бояться народа, иногда, если порядки в государстве таковы, что большинство дел проводится через сенат, тех сенаторов, что в милости, иногда же - тех людей, кому на погибель народу отдана власть над народом. Сделать всех этих людей друзьями слишком хлопотно - довольно и того, чтобы они не были тебе врагами. Поэтому никогда мудрец не станет гневить власть имущих, - наоборот, он будет уклоняться от их гнева, как мореход от бури.

Мудрый: опасного властителя избегает, но прежде всего стараясь избегать его незаметно. Один из залогов безопасности - в том, чтобы не стремиться к ней открыто: ведь от чего мы держимся дальше, то осуждаем.

Еще следует нам обдумать, как обезопасить себя от черни. Тут первое дело - не желать того же самого: где соперничество - там и разлад. Во-вторых, пусть не будет у нас ничего такого, что злоумышляющему было бы выгодно отнять: пусть твой труп не даст богатой добычи. Никто не станет или мало кто станет проливать человеческую кровь ради нее самой. Голого и разбойник пропустит, бедному и занятая шайкой дорога не опасна.

Три вещи, которых надо избегать: это - ненависть, зависть и презрение. Тут бывает трудно соблюсти меру: нужно опасаться, как бы, страшась зависти, не вызвать презрения, как бы, не желая, чтобы нас топтали, не дать повода думать, будто нас можно топтать. Многим пришлось бояться оттого, что их можно было бояться.

Мудрец не станет нарушать общепринятых обычаев и привлекать внимание народа невиданным образом жизни.

 - "Ну и что? Неужели будет в безопасности тот, кто следует этому правилу?" - За это я не могу тебе поручиться, как и за то, что человек умеренный всегда будет здоров; и все-таки умеренность приносит здоровье. Бывает, что корабль тонет в гавани; что же, по-твоему, может случиться в открытом море? Насколько ближе опасность к тому, чья предприимчивость неугомонна, если праздность не спасает от угроз? Бывает, гибнут и невиновные - кто спорит? - но виноватые - чаще. У бойца остается сноровка, даже если ему пробили доспехи.

Кто нуждается в богатствах, тот за них боится, а добро, за которое тревожишься, радости не приносит. Если же кто хочет что-нибудь к нему добавить, тот, думая о его умножении, забывает им пользоваться: получает счета, толчется на торжище, листает календарь - и становится из хозяина управляющим. Будь здоров.

Оказывается, что ты не всё это, а голый и побитый, жалкий ребенок. Страшно смотреть в это зеркало жизни, и нужно смотреть — это отрезвляет. Проходя через этот кризис, я ухватился за своё давнее увлечение — направление в философии, которое называется стоицизм.

Центральная идея стоицизма — это понимание дихотомии контроля. Постоянное внимание к своему внутреннему миру, направленное на отделение того, что я могу контролировать, от того, что мне не подвластно. Соответственно, улучшение и прогресс там, где это возможно, и мужество принять то, что я не в силах изменить. Это освобождает.

Всё прошлое находится за границами нашего влияния, и всё будущее также. Нет нужды сожалеть о прошлом, не в силах изменить что-либо. Пусть в прошлом я совершил ошибки, но что я могу сделать сегодня? В мою машину въехали на парковке? Как разрешить эту ситуацию? Это ментальное упражнение помогло мне начать строить жизнь заново после жуткого провала.

Просто спрашивай себя: что я могу сделать сейчас?

Ещё одно упражнение — смена фокуса зрения. "Ууу, моя машина старая и часто ломается... Господи, спасибо, что у меня есть машина." "Снова болею, опять плохо себя чувствую... Ну что ж, это повод для того, чтобы проявить характер". Весь стоицизм построен на этом. Он ментально близок человеку с европейским менталитетом. В отличие от буддизма, йоги и прочей эзотерики, стоик не стремится достичь тишины, освободив голову от мыслей, он стремится думать правильные мысли, думать эффективные мысли, думать правильно.

Как сказал Андрей Курпатов: "нет правильных и неправильных мыслей, есть привычка думать так или иначе". Поэтому в очередной раз, сталкиваясь с саботированием целей и провалом самоконтроля, у меня нет ощущения собственной никчемности. Я просто говорю себе: "Хорошо, что я могу контролировать? Я уже сорвался, но в моих силах сделать попытку. В конце концов, множество провальных попыток сложатся в тренд, который принесёт мне прогресс и процветание. В каждой попытке, отползая от себя вчерашнего на шаг, я сделаю 365 шагов в год.

Раз уж мы обречены на невротическое недовольство собой, обречены карабкаться наверх — так тому и быть. К чему презирать себя за срывы? Господи, делаем хоть что-то! Слава Богу за то, что я не достиг спокойствия в овощном образе жизни. Я стремлюсь к дисциплине, и слава Богу, я стремлюсь к завоеваниям. И буду продолжать стремиться. Это ценно само по себе. Пусть все попытки будут тщетны, но на этом пути я стану другим.

Что же говорить, когда приходит всякая трудность?

Я тренировался для этого!

Я практиковался для этого!

Большинство людей сердятся из-за обид, которые они сами сочинили, придавая глубокий смысл пустякам.

Луций Анней Сенека