User25369

Дверь скрипнула. Вошёл Зург. Он осторожно положил на стол старый, закостеневевший от грязи армейский мешок. — Старик, тут это.. короче… пацаны на перевале бункер ковырнули, тот самый… давно засыпанный оползнем. Внутри — скелет. В маршальском мундире. По кокарде — сам Его Высочество, хотя там теперь и родная мать не опознает. Несколько ящиков из-под ракет. И все набиты нашими старыми деньгами.

Зург вытряхнул содержимое мешка. На стол посыпались золотые цепочки, ещё какие-то ювелирные изделия с камнями, последним выпал золотой маршальский жезл. — Слушай приказ, Зург, — Гаг поднял глаза. — Вещи в казну, что-то на переплавку, что-то в фонд. Золото нам очень нужно, и как металл и для платежей. Деньги аккуратно сжечь, сами понимаете… Там какой только биологической дряни не притаилось. Пусть парни соблюдают всё как надо. Скелет... похороните его. В тихом месте, без указателей. Без почестей, но и без злобы. А бункер команде «химиков» в работу и отдайте потом под склад овощей, площади лишние нам очень кстати. Пусть хоть какая-то польза будет от этой бетонной дуры. Но пусть медики сперва добро дадут, после своих анализов.

Зург кивнул и вышел. Гаг снова остался один. Из соседней комнаты послышался топот — Ани бежала к матери. Гаг непроизвольно прислушался. Его жена, Тати, была на позднем сроке, третья беременность. Каждый её вздох отзывался в сердце Гага вниманием и тревогой.

Он подошёл к окну, на другой стороне площади мальчишки строили из битого кирпича башню. Доктор Ян появился из переулка и направился к дому Гага, он двигался по Иллайе с лёгкостью человека, привыкшего владеть не только скальпелем, но и ситуацией. В посёлках шептались, что его руки способны сотворить чудо: он сшивал разорванные ткани так, будто заклинал саму плоть вернуться в первозданное состояние, а его диагностические приборы, непонятные и тихие, видели болезнь раньше, чем она успевала заявить о себе болью. Но истинное его мастерство открывалось за пределами лазарета. В переговорах между враждующими общинами Ян был подобен невидимому катализатору: он почти не повышал голоса, но умел так расставить акценты и вбросить нужные научные термины, что вчерашние враги, ошеломлённые масштабом его знаний, сами не замечали, как приходили к компромиссу. Это не было дипломатией в привычном смысле — это была филигранная работа психолога, знающего слабые места человеческой психики, и агента влияния, который лечил социальный хаос так же методично, как лечат воспаление, оставляя за собой не только здоровые тела, но и покорные здравому смыслу умы.

В дверь постучали. — Войдите, доктор Ян. Доктор Ян вошёл со своей неизменной, чуть отрешённой улыбкой. — Гаг, друг мой. Вы звали меня?

— Звал, Ян. Устал я играть в прятки. Я знаю этот ваш взгляд — ласковый, всепонимающий. Ты ведь из «них», Ян. Из тех, что пришли нас лечить, не спрашивая, согласны ли мы на терапию.

Ян сел, сложив длинные пальцы на коленях.

— Гаг, Мы… Я... искренне восхищён тем, что ты сумел выстроить здесь …

— Оставьте восхищение для отчётов Корнею, — Гаг хмыкнул. — Я знаю, что у тебя в сумке препараты, способные устранить любую нашу заразу за час. Ты вкалываешь нам прогресс, как морфий. Чтобы не было больно. Но я прошу тебя: не мешай. Нельзя привезти будущее в грузовом контейнере на звездолёте. Оно должно родиться внутри общества. Мы должны сами, своими ногами, пройти этот путь. Столетие за столетием. Нам нужно подавить эти проклятые инстинкты..., но не вашими излучателями, а силой собственного развития культуры, интеллекта. Своей культурой, которую мы выстрадаем. Если человек не вырвет агрессию из себя сам, он никогда не выйдет на новый этап прогресса.

Ян долго молчал, глядя на свои руки. — Ты прав, Гаг. В теории. Но ты не называешь одну вещь. Ты сам — наглядный продукт нашего «вмешательства». Хочешь ты того или нет. Гаг нахмурился, но Ян продолжал, мягко пригвоздив его взглядом: — Нам не нужно было тебя переделывать, Гаг. Нам не нужно было промывать тебе мозги или вживлять электроды. Нам нужно было просто забрать толкового, инициативного парня из ада. Дать тебе отпуск от войны, смерти и этой вечной гари. И посмотри, что произошло. Как только твой интеллект оказался в здоровой обстановке, он сам встал на путь созидания. Твой разум просто заполнил пустоту, оставленную войной, тягой к миру. Ты — и есть прогресс, Гаг. Ты сам теперь — прогрессор, даже если ненавидишь это слово. Ты строишь этот город не потому, что мы тебе приказали, а потому что ты не можешь иначе. И таких людей всё больше и больше.

Ян подался вперёд: — И так же будет с твоей страной. С твоим миром. Он выйдет из этого кошмара и сам пойдёт путём науки и культуры, потому что это единственный путь для живого разума, которому дали перевести дыхание. Мы не приносим будущее — мы просто создаём условия, чтобы оно не умерло в колыбели. История — коварная штука, Гаг. Мы видели миры, которые заходили в тупиковые ветви или самоуничтожались, едва нащупав секрет атома. Они не успевали «дорасти» морально до своей мощи. Мы — страховка, чтобы вы не свернули туда, откуда нет возврата. И не тратили время в тупиках.

Гаг дёрнул щекой. Слова Яна жгли сильнее, чем шрам на виске. — Значит, я — ваш вирус созидания? — горько усмехнулся он. — Пусть так. Но право на ошибки оставьте нам. Я знаю цену «естественного развития». И мы готовы её платить. Потому что мы хотим быть взрослыми, Ян. А взрослые сами отвечают за свои раны. Иди. Лечи тела, раз уж пришёл. Но в душу к нам не лезь. Мы сами. Даже если это займёт тысячу лет.

Ян поднялся. Его взгляд был внимательным и спокойным. — Я и не жду, что ты станешь нашим сторонником. Нам просто нужны те, кто способен нести прогресс и ответственность за него. Вы — мост в мирное будущее, Гаг. Самый прочный из всех, который мы помогаем выстроить.

Доктор вышел. Гаг остался один. Он подошёл к столу и коснулся тяжёлого золотого жезла. Тот был холодным и мёртвым. А из-за стены донёсся вздох Тати.

Гаг вышел на балкон. Весенний ветер, ещё холодный, по-хозяйски дёргал обрывки плёнки на соседней крыше — этот звук, сухой и ритмичный, напоминал хлопанье далёких знамён, о которых здесь старались не вспоминать. Дети наконец оставили свою постройку. Башня вышла неуклюжей, опасно кренилась, но она стояла.

Гаг прикрыл глаза, и шум стройки за его спиной — визг пил, стук молотов, хриплое дыхание города — вдруг начал менять свою природу. Гул затихающей Иллайи перетёк в мерный, могучий рокот того далёкого моря. Оно снова пришло к нему, пахнущее солью, безграничной свободой и ледяным спокойствием вечности.

Гаг почти физически почувствовал, как там, за тысячи миль от этого истерзанного мира, тяжёлые волны совершают свою бесконечную, терпеливую работу. Они перекатывали камни, дробили скалы и шлифовали грубую гальку до тех пор, пока она не становилась совершенной, обретая идеальную гладкость. В этом неустанном движении, в этой великой шлифовке хаоса до состояния гармонии, Гаг видел теперь единственно возможную судьбу — и для этого города, и для себя самого, и для всего человечества. Путь был долгим, как сама вечность, но море никогда не прекращало своей работы. И Гаг тоже не собирался.

Гаг лениво подбрасывал в огонь обломки лакированного дерева — остатки дорогого паркета, вытащенные из развалин чьего-то особняка. Зург и ещё двое «дикобразов» — бывших ополченцев, которые за эти пять лет превратились из пушечного мяса в молчаливых санитаров и охранников лазарета, — жадно вгрызались в чёрствые сухари. Они запивали их пустой, едва подкрашенной бурдой, которую по старой привычке гордо именовали чаем.

— Командир, — подал голос Зург, вытирая рот засаленным рукавом. — Вот вы всё в небо смотрите. Ждёте, что ли, кого? Парни в госпитале, когда в бреду валяются, болтают, мол, видели вы «призраков». И что будто вы сами из этих, из «призрачных»... Врут, небось? Какие там «призраки»?

Гаг усмехнулся, не отрывая взгляда от пляшущих углей. Пять лет назад он бы за такую дерзость сбросил Зурга с подножки грузовика, а то и всадил бы пулю в колено для острастки. Тогда он был капралом Гагом, элитным Боевым Котом Алайского Герцогства, стальной деталью великой машины Его Высочества. Тогда мир для него был прост и ясен: он делился на сектора обстрела, на приказы, которые не обсуждаются, и на мишени, которые не имеют имён.

Теперь он лишь поправил воротник своей выцветшей пятнистой куртки. На ней давно не было ни нашивок, ни блестящих пуговиц, ни имперских орлов — только въевшаяся соль пота и пятна от хлора.

— Ты, Зург, думаешь, что мир — это большая помойка, где одни крысы жрут других под присмотром Герцога, — тихо, почти шёпотом произнёс Гаг. Его голос звучал странно, словно он переводил мысли с языка, на котором здесь никто не говорил. — Я ведь тоже так думал. Верил, что за пределами устава — только хаос и враги. А потом я... побывал в одном месте. Там люди не знают, что такое замок на двери. Там не запирают дома, потому что воровать — это так же глупо, как пытаться украсть воздух.

Солдаты замерли. Зург перестал жевать, недоверчиво прищурившись.

— Это где же такое? — буркнул один из ополченцев. — За океаном, что ли? У этих... у «жёлтых»? Так у них, говорят, вообще людоедство.

— Дальше, — Гаг качнул головой, глядя на проступающие сквозь дым звёзды. — Настолько дальше, что вам и во сне не приснится. Там солнце не жжёт кожу, оно её ласкает. Там дома строят не из гнилых брёвен и холодного бетона, а из света и чистого стекла. И люди там... — он запнулся, мучительно подбирая слова. — Они не боятся. Понимаешь, Зург? Совсем. Они ходят по траве босиком, и им не нужно смотреть под ноги, чтобы не наступить на «прыгалку». Я сам в это не верил. Я злился, я плевался, я думал — это хитрая ловушка, декорации для допроса, психологическая обработка «призраков». А это была правда. Такая невыносимая, сияющая правда, от которой зубы сводит. Потому что я понял: здесь, у нас, её никогда не будет, если мы будем только стрелять.

— Сказки это, командир, — вздохнул Зург, зябко ёжась от ночного сквозняка. — Красивые, но сказки. У нас вон — вонь от лазарета, вши размером с кулак и сыворотка просроченная, которую мы у мародёров вымениваем на бензин. Вот это — жизнь. А остальное... эхо какое-то. Галлюцинация от голода.

— Вот именно, Зург. Эхо, — Гаг вдруг выпрямился, и его взгляд мгновенно утратил мечтательность. Он стал колючим и холодным, как сталь десантного ножа. — Ладно, доедайте. Сказки кончились.

Он поднял руку, призывая к тишине. Далеко, у имперской магистрали, еле слышался тяжёлый, надсадный, захлёбывающийся рокот мощных дизелей. Это был характерный, ни с чем не сравнимый звук — так рычали только тяжёлые имперские броневики, спроектированные для прорыва укреплений. «Чёрная лига». Самые жестокие из выживших, те, кто превратил остатки верности Герцогу в оправдание для грабежей и убийств.

— По коням, — скомандовал Гаг, легко спрыгивая на землю. — К нам едут те, кто сказок не любит. Зург — к детонатору! Остальным — рассредоточиться в руинах. Огонь не открывать, пока я не дам отмашку. Если начнётся мясорубка — подрывайте фугас под дорогой и «тарелки» в кустах вдоль обочин, впрочем… вы всё знаете.

Колонна из шести машин появилась через сорок минут. На бортах — облупившиеся головы котов, на антеннах — грязные ленты. Головной броневик, изрыгая сизый дым, замер перед завалом. Из люка по пояс высунулся тощий офицер. Его шинель была в жирных пятнах, на носу сидело треснувшее пенсне, а в руках он сжимал кавалерийский хлыст — нелепая попытка сохранить аристократический лоск среди всеобщего разложения.

— Эй, на помойке! — закричал он визгливо. — Именем Его Высочества! Нам нужно топливо, жратва и медикаменты! И баб выводите на осмотр, не злите, иначе сравняем тут всё с землёй!

Гаг вышел из тени туши бронетранспорта на середину дороги. Он шёл спокойно, не прячась, без бронежилета и автомата. В кармане его пальцы сжимали маленькую чёрную коробочку, похожую на дорогую зажигалку — бесценный дар Корнея. На Земле это называли «блокиратором агрессии». Здесь это было отличным способом остановить бойню, не умножая смерти.

— Разворачивайся, майор, — громко сказал Гаг. Его голос перекрыл шум работающих двигателей. — Здесь нет ни баб, ни лишней еды. Здесь лазарет Иллайи. Две сотни больных чумой и раненых. Уходи, пока я прошу по-хорошему.

Офицер на броневике замер. Он долго всматривался в Гага через свои стёклышки, а потом его лицо перекосило от злобного узнавания.

— Капрал Гаг? — прошипел он. — Герой «Огненного мешка»? Так ты жив, котяра! Ты теперь штатская падаль, пригревшаяся у помойки?!

Солдаты на броневиках зашевелились, кое-где лязгнули затворы, донесся звук изготовки к бою башенного пулемета. Гаг почувствовал знакомый, почти родной холодок в животе. Пять лет назад он бы уже сделал кувырок в кювет, вырывая чеку из гранаты. Но сейчас он просто нажал переключатель на торце коробочки.

Воздух вокруг колонны вдруг стал густым и тяжёлым, как кисель. Наступила странная, давящая тишина, в которой звук двигателей стал казаться далёким и неважным. На солдат «Лиги» накатило облако беспричинного, животного, ледяного ужаса. Офицер вцепился в драгоценный хлыст, его лицо посерело, он осел на края люка, пытаясь вдохнуть, но страх сковал его лёгкие. Солдаты начали оседать на броню, закрывая головы руками и скуля, как избитые псы. Это не была физическая боль — это было прямое воздействие на центры мозга, «земной способ» сказать человеческому зверю: «Всё. Хватит.»…

…Зург смотрел в проём дорогой двери, которую вчера порубил на дрова, как колонна, захлёбываясь глохнущими моторами, начала неуклюже разворачиваться прямо на узкой дороге. Офицер, всё ещё дрожа от пережитого шока, скрылся внутри люка. Броневики уходили, виляя из стороны в сторону, лишь бы поскорее оказаться подальше от этого «проклятого» места.

Гаг выключил прибор. Его ладони были мокрыми от пота, а колени предательски подрагивали. Каждый раз это стоило ему огромных сил — прикасаться к технологиям того, светлого мира, находясь в этой грязи. Через полчаса звуки моторов стихли там же, где и появились.

Он вернулся к костру, где его ждали ошеломлённые Зург и ополченцы. Этот фокус всегда вызывал в них ужас и восторг. Гаг сел на своё место, помолчал, достал из пачки мятую сигарету, пачку пихнул обратно в карман куртки, наткнулся пальцами на старую, помятую фотографию. Достал её, затянулся сигаретой. На нереально чёткой и яркой фотокарточке, залитые немыслимым, чистым светом, стояли двое: Корней, улыбающийся своей спокойной, мудрой улыбкой, и сам Гаг — тогда ещё ершистый, испуганный и злой. А за их спинами возвышалась неподвижная стальная глыба — Драмба.

Гаг провёл пальцем по изображению робота, задержавшись на его массивном, тупом манипуляторе.

— Эх, рядовой Драмба... — негромко, с горькой иронией проговорил он. — Самый лучший солдат, которого я когда-либо знал. Ни одной лишней мысли в железной башке, ни одного возражения на самый глупый приказ. Идеальный подчинённый, мечта любого генерала, если бы у генералов хватило ума делать армию из честной стали, а не из живых людей.

Он вспомнил, как на Земле пытался муштровать этого гиганта, как орал на него, требуя идеальной выправки, а Драмба лишь беззвучно исполнял его капризы, не чувствуя ни страха, ни злобы. Тогда Гагу казалось, что он командует тупой железкой. Теперь же, глядя на Зурга и вспоминая перекошенное лицо лейтенанта, он понимал: Драмба был бы человечнее многих на этой планете. В его программе не было ненависти. Он просто служил жизни — подавал полотенца, убирал мусор и никогда не спрашивал, за кого воюют те, кому он помогает.

— Знаешь, Зург, — Гаг аккуратно спрятал фотографию обратно. — У меня был один подчиненный… рядовой Драмба. Он умел молчать так мудро, что нам всем стоило бы поучиться. Мы тут всё делим эти кучи щебня, рвём друг другу глотки за лишний глоток воды... А другие люди строят города из света и летают к звёздам просто потому, что им интересно. Им нас жалко, Зург. Понимаешь? Жалко, как неразумных блохастых щенков, которые вцепились от скуки друг другу в горло в тёмном подвале.

Он замолчал, глядя на угасающие угли.

— Но я вот что подумал... Пока мы здесь, в этом аду, хоть одну ампулу сыворотки довезли.., пока мы не дали всяким ублюдкам сжечь лазарет — мы ещё не вши. Мы ещё люди.

Гаг лёг на жёсткие доски кузова, подложив под голову чью-то свернутую шинель, и закрыл глаза. Ему снова снилось море. Бесконечная, синяя-синяя вода, которая пахнет солью, озоном и абсолютной свободой. И в этом сне по ослепительно золотому песку, забавно переставляя свои огромные механические ноги, шагал Драмба. Скрип песка под его большими тяжелыми подошвами приближался. Он нёс в манипуляторе белоснежное чистое пляжное полотенце, словно знамя великой победы над всей грязью, болью и кровью Гиганды. Лазурные волны рокотали низким, успокаивающим эхом и бесконечно перемывали чистый золотой песок. И Гаг во сне знал: пока это эхо звучит в его голове, преисподняя не сможет его забрать.

Впервые опубликовано в 1934г.

Автор: DJ БлокNote (YouTube)

https://vk.ru/video44253736_456239134

https://suno.com/s/lWHVT3bh94oAfiOG

Понятно, что компиляция, понятно, что вторично и неуловимо напоминает уже слышанное. Понятно, что машина ничего нового не изобретает, а работает с огромным человеческим арсеналом креатива. Понятно, что не с первого раза получилось (у автора множество вариантов опубликовано).

Это бездушная машина исполняет! Уровень развития техники меня изумляет. То ли ещё будет!

Теперь каждый сам себе режиссёр, музыкант. Именно этим для меня запомнится уходящий 2025 год.

В подтверждение слухов, стали появляться в селах жители Юпитера, которых принимали с интересом, угощали, расспрашивали и с уважением провожали, чтобы они могли продолжить свой путь дальше и рассказать хорошие новости в других волостях. Юпитериане с удовольствием рассказывали о жизни на Юпитере, подтверждали информацию, добавляя деталей. Народ хороший, потому что сытый. Пшеница отличная, земли плодородный много, климат  комфортный, эпидемий нет. Население немногочисленное, много леса и лугов, рек. Государства нет. А значит, помещиков нет, полицмейстера и урядника нет, налогов нет. Железных дорог нет, что важно – из Москвы и Петербурга  не пришлют солдат, возвращать колонистов назад, в Самарскую губернию. В общем, заживут нормальным мужицким миром, как давно хотелось.

Обсудив на сходах ситуацию, в ряде сел было принято решение об организованной миграции, иначе мы тут все передохнем от бескормицы и болезней. Составлены списки семей, утвержден необходимый багаж, участники проекта начали продавать скот и лишние вещи. Наиболее организованные группы напоследок заколотили избы и начали построение подвод на пыльной деревенской улице для движения на Юпитер в составе организованных колонн. Семьи посадили на тюки, скотину привязали к телегам. Путь не близкий, но «тише едешь, дальше будешь», тем более нашлись проводники из юпитериан, как раз собиравшиеся в обратный путь.

Сельский пристав немедленно доложил куда нужно, и были приняты срочные меры. Блин, ну все же нормально было…

Расспрошен экипаж гужевой колонны,  выявлен вероятный зачинщик операции «Юпитер» – казак Оверко Шкода. Шкода все отрицал, был на всякий случай посажен куда нужно. В последствии Шкода отпущен, так как ничего доказать не удалось, но протокол составлен. Криминала нет – императора не ругали, бога не хулили, билеты на Юпитер не продавали, планировали на Юпитере строить православные церкви, естественно.  

Крестьян уговорили разойтись по избам. В Саратов отправлено донесение, что крестьянская колонизация Юпитера предотвращена.

Для успокоения умов были для начала привлечены местные кадры (попы, врачи, учителя и т.п.). Окончательно проблему решили очень разумно – нагнали в регион образованных лекторов, которые проводили массовое ознакомление крестьян с основами астрофизики, что постепенно привело к осознанию ими невозможности достичь Юпитера в составе гужевой колонны.

Полиция на всякий случай какое-то время держало слухи на контроле и фиксировало тихие разговоры среди мужиков: "Начальство, это дело, с переселением на Юпитер, нарочно зажимает, поскольку многие согласились бы уехать, а тогда не с кого было бы налоги драть и некого в солдаты забирать...".

Журнал "Мир Божий" 1894, номер 7-8