Представили нам документалистов. По очереди все выполнили этюд с автобусом, и мы разошлись.

Я остался доволен. Хотя бы частичка прежнего родного, всплывшего грела и заполняла.

На следующий день мы зашли в зал. Я заметил поставленную доску.

Нам что-то хотят объяснить. И прямо с места в карьер Алекс, поздоровавшись, начал нас грузить психологическими выкладками. Рисовал схемы с надстройками, выводами, причинами. Рассказывал нам, почему мы здесь оказались и как с этим бороться.

Половина отведённого времени прошла впустую. Потом занимались дыханием.

Мне не терпелось перейти к самому главному — распределению ролей. Тут, рассчитывал, справедливость восторжествует. Восстановится. Меня выберут на какую-нибудь главную роль. До этого момента я не наблюдал выделения моего дара. Таланта. Исключительности, блядь, в конце концов.

Становится скучно. Попиздели, подышали, снова запиздели… Зачем это всё? Школьничество. Взрослые, суровые люди. Никогда до этого не обучавшиеся. Сейчас все всё бросили. Назад сдали. Изменили отношение. Внимательно, как примерные первоклашки на Уроке мира, взяли ручки. И ну конспектировать за Алексом.

Начинаю рисовать в выданной тетрадке. Обложка тетрадки — физиономии Микки Мауса. Маленьких, побольше, средних. Разрисовываю их по настроению. Этот получился космическим. Этот — грустным. Этот — весёлым.

Я так увлекаюсь, что не замечаю подплывшего сбоку оператора. Снимает мои художества. Мне это льстит. Хотя тут больше зоологический интерес психиатра: что у меня, преступника сраного, в башке?

Наконец Алекс заканчивает социальную тягомотину. Предлагает вновь какие-то этюды.

Парни оживляются. На втором занятии уже нет циничных смешков, снисходительной иронии. Заинтересовало.

Размышляю над ответом Серебренникова.

Я задал вопрос:

— Это творческий проект или социальный?

Ни секунды не думая, он ответил:

— Социальный, конечно.

Чем посеял в моем, только начинающемся наливаться творческом яблоке, хорошую червоточину.

Как я и думал. Есть программа социальной реабилитации нас, выродков, к нормальной человеческой жизни. И этот спектакль — мы лишь галочка в отчётности для какого-то дотационного бабла.

Английский режиссёр здесь для придания мероприятию некоего флёра. Оттенка изысканности. Непохожести ни на что.

В такой короткий срок произведения искусства не создают. Но я надеялся — может, возможен театральный эксперимент? Ведь я давно уже не в теме.

Ладно. Хотя бы прикосновение к прошлому. Зудящему, тревожащему.

В бараке поводов для шуток пока что номер один. Меня не касается. Других участников эксперимента гнобят.

— Ну что, ты клоун теперь? Выступать можешь?

— А эти, как их… Мячики можешь? Жонглировать?

— Тут у меня два яблока, изобрази ж!

И заливается от собственной находчивости. Мне неприятно. Но я, естественно, не лезу. В тюрьме очень дорого порой обходятся такие влезания.

Ничего. И без моей помощи Денис справляется.

— На УДО по зелёной пойду осенью. Я и так красный. Что тут стрёмного для меня? — спокойно отвечает он.

До этого он был дневальным в карантине.

И да, упоминание про УДО действует на них завораживающе: казалось бы, ничего не надо делать, а тебя пораньше отпустят. Кто-то переговаривается между собой, кто-то потом к Денису подходит, спрашивает, как можно записаться к вам ещё. И уже воспрявший Денис высокомерно немножко отвечает им: набор закончен, больше уже туда никого не берут. И расстроенный — некогда только буквально недавно хаявший всю эту историю — расстроенный отходит.

Наблюдаю за людьми. Реакции разные. Артём. Чёрного цвета, смотрит на нас с пустыми, грустными глазами. Ему-то что? Не УДО — у него какая-то форма СПИДа, электронные часы, которые напоминают каждый раз о принятии таблеток. Условно здесь и условно его нет. Сидит по 131-й — тихий, спокойный, интеллигентный татарин. Ему, конечно, и на воле немного осталось, недолго точнее. Так он наблюдает за нами, за перемещениями, за тем, что нас волнует. Почти уже оттуда.

Я, словно вживаясь в его шкуру, также отъезжаю от этого барака и наблюдаю за нами, которые суетятся, бегают, какими-то делами своими занимаются. Я, который пытается в зоне найти свою творческую реализацию... Думаю, как это глупо: столько лет, я до сих пор этого не сделал, а сейчас в зоне вдруг я всего добьюсь? Тут меня заметят, пригласят в какой-то театр...

И вот это настроение — оно скачет безумно, резко, неожиданно обрушиваясь на тебя своей правдой. Ты вспоминаешь о том, сколько просрано, сравниваешь с этой глупой сегодняшней историей в театр, но давишь в себе, давишь со всей мочи этот пессимизм, чтобы хоть как-то разнообразить эти дни свои пустые этой театральной игрой. И не сойти с ума от клокочущей плазмы рефлексии и отчаяния.