20 декабря

Утром Воронцов не стал залеживаться в постели, как настаивала Маришка, а решил помочь по дому.  Главной проблемой все еще было электричество. Используя свои скромные связи, смог договориться с бригадой путейцев, работавшим на станции. За бутылку доброго самогона, который ему передала Маришка «для самых крайних случаев», и большой кусок свежего сала электрики заглянули к Михалычу.

- Ну и хата у тебя, дед, - усмехнулся один из них, озирая закопчённые брёвна. - Тут не ремонт делать, тут археологические раскопки проводить надо.
- Молчи ужо, работай, - буркнул Михалыч, но смотрел на происходящее с одобрением.

Они провели новый провод, ввинтили яркие лампочки-сотки, а на входе поставили современный автомат. Когда щёлкнули рубильником, и дом залил ровный, ясный свет, Михалыч даже присел от неожиданности.
- То-то, - удовлетворённо сказал электрик. - Теперь хоть «Голубой огонёк» смотреть, хоть ёлку наряжать.

- Спасибо, ребята, - кивнул он рабочим, уже собиравшим инструмент.
- Не за что, дед. Только гирлянду свою старую не вздумай включать.

Проводив гостей, Михалыч постоял на пороге, глядя на засыпанный снегом двор. Потом повернулся к Воронцову.
- Ну что, Вороненок, раз уж свет сделали, надо и двор привести в божеский вид. Пока светло.

Воронцов уверенно взял лопату. Они быстро, почти молча, расчистили тропинку от калитки к крыльцу. Снег летел белыми облаками, лязг лопат о утоптанный наст был единственным звуком, нарушающим тишину.

Проверили курятник - куры копошились на насестах, всё было в порядке. Заглянули в сарай с дровами - поленница стояла ровно, под самую крышу. Навес, который Воронцов смастерил летом, теперь был пуст, его лишь слегка припорошило пуховым платком снега.

Михалыч окинул взглядом расчищенный двор, удовлетворённо хмыкнул.
- Ладно. Теперь надо в зимницу сходить. Только сперва Маришке дров наносим. Вернётся усталая, замёрзшая. Чтоб печь истопить было чего, чтоб с порога в тепло.

Маришка ушла, как только накормила Воронцова. Заспешила в райцентр на последнюю перед праздником ярмарку. Она торопилась успеть до темноты, чтобы вернуться к вечеру с полными сумками праздничных запасов.

Вертяк, вопреки своему обыкновению, не пошёл с ней. Он презирал суету и давку, а долгая тряска сначала в электричке, а потом в переполненном автобусе была для него хуже любого наказания. Он остался дома, полноправный хозяин и страж тишины. Сейчас он восседал на подоконнике в горнице и с ленивым презрением наблюдал за дворовой вознёй через стекло. Его черный бок мерно поднимался и опускался.

Воронцов кивнул. Они снова вышли во двор. Михалыч остался у двери, принимая и складывая в поленницу у печки охапки душистых, промороженных поленьев, которые Воронцов подавал из сарая. Берёза, осина, немного смолистой сосны для жару. Поленья с тихим стуком ложились друг на друга, наполняя сени терпким запахом леса.

- Хватит, - Михалыч смахивал со своих варежек мелкие щепки. — Не крематорий же ей топить.

Он достал из жестяной коробки на комоде обрывок чистого листа и карандаш с затупленным концом. Присел к столу и, высунув кончик языка, старательно, с нажимом, вывел: «Мариша, мы с Серёжей в зимницу ушли. Вернёмся через пару дней. Дров наносил, печь топится. Не беспокойся.».

Он перечитал написанное, положил карандаш, потом снова взял его и добавил внизу: «Ярмарку там не разорила?».

Записку он положил на самое видное место на кухонном столе, придавив краешек сахарницей, чтобы не улетела от сквозняка.

Только после этого с чистой совестью направился к двери, на ходу натягивая ватник.
- Ну, теперь всё. Пойдём, Серёжа. Надо успеть до темноты. Вертяк, - он бросил взгляд на кота, - дом стереги.
В ответ раздалось негромкое, но вполне ответственное: «Мррн».

Дорогу в зимницу Воронцов знал хорошо. Шли не спеша, но и не замедляясь. Михалыч вёл их по едва заметным, одному ему видимым приметам - покосившейся берёзе, валежнику, сложенному особым образом, следам рыси, уходящим в сторону. Воронцов, стараясь не отставать, тоже вглядывался в заснеженный лес, пытаясь прочесть его скрытые подсказки. Но для него это были просто деревья, просто сугробы, просто тишина. Там, где Михалыч видел ясный указатель, Воронцов упорно не видел ничего, кроме слепой, безмолвной чащи.

Он украдкой поглядывал на деда. Тот шёл впереди, его широкая спина в потрёпанном ватнике казалась непробиваемой, но в самой его походке, в том, как он чуть ссутулился, угадывалась не физическая усталость от дороги, а какая-то иная, внутренняя. Молчаливость его была не привычной, сосредоточенной, а тяжёлой. Он не оборачивался, не бросал своих коротких замечаний о лесе, не показывал пальцем на свежий помёт лося или на работу дятла. Он просто вёл, погружённый в себя, и это молчание напрягало.

Воронцов чувствовал лёгкий укол тревоги. Беспокоился о нём. Хотелось спросить: «Дед, всё в порядке? Устал? Может, присядем, передохнём?» Но он не решался нарушить эту хрупкую, напряжённую тишину, окружавшую Михалыча. Боялся, что неловким словом сорвёт какую-то невидимую печать, за которой скрывалось что-то, о чём старик не хотел говорить. Так и шли - один, погружённый в свои невесёлые думы, другой в тихом беспокойстве, прислушиваясь к скрипу снега под ногами и к громкому молчанию между ними.

Избушка на краю небольшой прогалины выглядела как всегда - припорошенная снегом, надёжная и молчаливая, вросшая в землю и в само время. Михалыч подошёл к двери, откинул тяжёлую, облупленную щеколду и они вошли внутрь. Резкий, знакомый запах - терпкой хвои, холодной печной золы и сухих трав, развешанных под потолком, ударил им в нос, встретив старых хозяев.

Всё было на своих, вечных местах. Тонкий слой пыли на полках, седина времени. Чугунная сковорода с окаменевшими каплями жира у печки, готовая к работе.

Михалыч молча принялся за свой привычный обход. Он не смотрел по сторонам, он знал каждый сантиметр здесь на ощупь. Тяжёлой, мозолистой рукой он потрогал углы, проверил, не сыреют ли нижние венцы сруба от снега. Потом подошёл к маленькому, закопчённому оконцу и провёл по раме пальцем. На старой замазке лежал иней.
- Сквозит немного, - глухо произнёс он, - Конопатить надо. По весне.

Он говорил это каждый раз, когда они приходили сюда.

Повинуясь заведённому порядку, Воронцов сбросил рюкзак с плеч, поставил его у порога и, чтобы разрядить тяготившее его молчание, спросил:
- Чем будем заниматься? Что в планах?
В голове у него уже готов был знакомый список: наколоть свежих дров и сложить их у печки, проверить, не кончилась ли в жестяной банке соль для засолки, почистить крышу от свежего наноса. Обычная, почти медитативная работа.

Но Михалыч, вместо того чтобы двинуться к печи или к поленнице, замер на середине. Его взгляд упёрся в красный угол, где темнели лики старых, почерневших от времени икон. Тяжело вздохнул, сделал несколько шагов и протянул руку за киот.

Его пальцы, привыкшие к топорищу и пиле, на этот раз двигались с неожиданной осторожностью. Он вынул оттуда большой, толстый предмет, туго обёрнутый в кусок выцветшей, когда-то синей ткани. Развернув её, он открыл то, что Воронцов принял бы за старую церковную книгу - толстый фолиант в потертой кожаной обложке без всяких надписей.

Он оказался тяжелее, чем казалось. Михалыч бережно положил его на стол, смахнул с поверхности невидимую пыль и откинул тяжелую обложку.

Это был не печатный текст. Страницы, пожелтевшие и ветхие по краям, были исписаны густыми, черными чернилами. Почерк местами был ровный и уверенный, местами торопливый и неровный, будто записи делались в разные годы, в разных состояниях духа. Это был блокнот. Огромный, самодельный, переплетённый толстыми нитками.

- Это... - голос Михалыча звучал глухо и непривычно торжественно. Он не смотрел на Воронцова, его глаза были прикованы к пожелтевшим листам. - Это всё. Что знал сам. Что слышал. Что собирал.

Он медленно перелистнул несколько страниц. Воронцов увидел заговоры от сглаза, написанные в столбик, рецепты мазей из трав, схемы расположения звёзд для удачной охоты, странные знаки, похожие на древние руны, и пояснения к ним - «чтобы дорога не кружила», «от пустого лукошка», «для тихой воды».

- Всю жизнь, - прошептал старик, и в его голосе послышалась та самая, глубоко запрятанная усталость, которую Воронцов угадывал в его молчании по дороге. Усталость не от лет, а от груза памяти. - По крупицам. От стариков, от странников... Бабка Арина... дед Ефим... Записывал, пока не забылось.

Потом он вдруг поднял на Воронцова взгляд – ясный и пронзительный, лишённый обыденной суровости.

- Держи, - Михалыч бережно, двумя руками, поднял тяжёлую книгу и протянул её Воронцову. Он передавал не как вещь, а как большую, немую ценность. Как завещание.

- Тебе. Теперь твоё. Чтобы не пропало. Чтобы помнил.

Воронцов, затаив дыхание, принял её. Кожаная обложка была холодной и шершавой под пальцами. Он чувствовал вес не только бумаги и чернил, но и всего, что было за ними - целой жизни, целого мира, который сейчас доверяли ему. Он не находил слов. Он просто держал в руках чью-то душу, переплетённую в кожу.

Тяжесть книги была не только физической. Она давила на ладони, на плечи, проникала внутрь, сжимая что-то под рёбрами. Он был восхищён. Восхищён этим сокровищем, этой титанической работой, этим безмолвным доверием. Перед ним лежала целая жизнь, законсервированная в чернилах, тайна, которую собирали по крупицам.

Но следом холодной змеёй подполз страх.

Старик что, прощается?

Эта мысль ударила внезапно и остро. Именно так - не объясняет, не учит, не диктует на будущее, а… передаёт. Передаёт как последнюю волю. Как завещание. Словно чувствует, что его время истекло, и спешит отдать самое ценное, чтобы оно не пропало.

Воронцов поднял глаза на Михалыча. Тот стоял, опустив свои рабочие, исчерченные морщинами и шрамами руки, и смотрел куда-то мимо, в стену, но взгляд его был обращён вовнутрь. В его молчании, в этой внезапной, неестественной податливости было что-то пугающее. Что-то окончательное.

Горло Воронцова сжалось. В голове метались вопросы, просьбы, слова - тысячи слов. «Михалыч, что это? Зачем ты мне это отдаёшь? Ты что, болен? Всё хорошо? Останься, научи, я ничего не понимаю!»

Но язык онемел. Он не находил слов. Вернее, находил, но все они казались неправильными, пустыми, неуместными перед лицом этого жеста. Они могли разрушить хрупкую, страшную важность момента. Они могли звучать как жалость, как паника, как неуважение.

Он мог только молча держать в руках груз чужой, прожитой жизни и чувствовать, как холод от кожаного переплёта проникает всё глубже, прямо в душу. Он боялся пошевелиться, боялся сделать вдох громче. Он просто стоял, подавленный и благодарный, испуганный и гордый одновременно, а в висках стучало лишь одно: «Прощается. Он прощается со мной».

Внутри всё сжалось в тугой, болезненный ком. Тишина давила на уши, а вес книги в руках становился невыносимым. Если не скажет ничего сейчас, то этот момент раздавит его, а вопрос так и останется висеть в воздухе вечным, мучительным упрёком.

Он сделал резкий, короткий вдох, будто собираясь нырнуть в ледяную воду, и выдохнул, почти не признавая свой собственный, сорванный голос:
- Михалыч… Зачем? Зачем ты мне это отдаёшь?

Михалыч вздрогнул, словно вернулся из далёкого путешествия. Его плечи, обычно такие прямые, по-прежнему были ссутулены под невидимой тяжестью. Он медленно повернул голову к Воронцову, и в его глазах мелькнула сложная смесь боли, усталости и какой-то тихой нежности. Он посмотрел на тяжёлый том в руках у парня, потом на его испуганное, вытянувшееся лицо.

Видно было, как он пытается подобрать слова. Его губы шевельнулись, но не издали ни звука. Он перебирал в голове разные варианты ответов и все их отвергал как неподходящие, слишком простые или слишком сложные.

Наконец он тяжело вздохнул, и его взгляд смягчился. Он мотнул головой по направлению к двери, и его голос прозвучал глухо.
— Не тут… Пойдём, Воронёнок, на крыльцо. Покурим. Там… там поговорим.

Он не стал ждать ответа, развернулся и тяжёлой, размеренной походкой направился к выходу. Его фигура в проёме двери казалась меньше и беззащитнее обычного. Он предлагал не перекурить, он предлагал передышку. И себе, чтобы собраться с мыслями, и Воронцову, чтобы прийти в себя. И место для разговора выбрал особенное - не в нагруженном молчанием, иконами и прошлым доме, а под открытым, холодным, но очищающим небом.

Луч солнца, ржавый и холодный, пробивался сквозь частокол пихт и елей, уступая место сизой, беспросветной серости. Крыльцо избушки, затерянной в глухом лесу, скрипело под тяжелыми сапогами Михалыча. Каждый звук был похож на усталый, прожитый, знающий цену этому безмолвию стон. Хвойный лес, тёмный и бездонный, стоял стеной, плотно сомкнувшись вокруг их островка. Ни огонька, ни намёка на другое жильё. Только бескрайнее, дышащее хвоей море.

Михалыч присел прямо на ступеньках крыльца, его шершавые пальцы медленно скатывали самокрутку. Воронцов сидел на ступеньке ниже, спиной к старику, но всем нутром чувствуя его каждое движение.

- Мне… пора, Серёж, - голос Михалыча звучал глухо, как из-под земли. - К Хозяину.

Воронцов обернулся, уставившись на старика. Тот не смотрел на него, его взгляд был устремлён куда-то вглубь хвойной чащи. Он видел там то, что другим не дано.

- Как это - пора?

Михалыч медленно, с трудом покачал головой, всё так же глядя в темноту леса.
- Уходить. Я уже… слишком стар. И слаб стал. Для этой жизни. Для этой службы. Пора новому силачу дорогу уступать. Ты… ты теперь мне на замену пришёл.

Сергей почувствовал, как холодная волна прокатилась по спине. Он понял. Понял всё без прямых слов. Это было прощание. Окончательное.
- Михалыч, подожди… что ты… - он попытался поймать его взгляд, но старик упрямо смотрел мимо.

- Не спрашивай, - отрезал Михалыч, и в его голосе впервые прозвучала стальная, не допускающая возражений нота. - Не о том слова тратить надо. Слушай. Ты теперь здесь не просто егерем будешь. Не сторожем. Ты… помощником Хозяина станешь. Глаза его, руки его. Это важно. Очень.

Он на мгновение закрыл глаза, собираясь с силами.

- Не для галочки. Не спустя рукава. Относиться к этому так нельзя. Как к самой главной службе в жизни отнесись. Потому что она и есть жизнь. Твоя теперь жизнь.

Он чиркнул спичкой, и во вспышке Воронцов увидел его лицо - измождённое, почти прозрачное, но с невероятно твёрдым и ясным взглядом.
- Всё, чему я тебя учил… читать следы, слушать птиц, чувствовать лес… это не просто умения. Это язык, на котором ты с Ним говорить будешь. И Он с тобой. Слушай Его. Каждую секунду слушай. Он тебе и защита, и судья будет. Суровый, да справедливый.

Михалыч тяжело поднялся, кости отозвались глухим скрипом. Он подошёл к Сергею и положил на его плечо свою грубую, узловатую руку. Прикосновение было удивительно тёплым и болезненно прощальным.
- Знай, Серёжа. Больше тебе советчика не будет. Никого. Только ты, да Он, - старик мотнул головой в сторону спящего хвойного леса. - Сам решения принимать будешь. Сам отвечать. Перед Ним. И перед собой.

Глубоко вдохнул.

- Мешок с провизией у порога оставил. Хлеб, сало, крупа. На пару дней хватит. Если через двое суток не вернусь... - он сделал паузу, и в тишине было слышно, как где-то далеко треснула промёрзшая ветка, - значит принимаешь обязанности на себя.

Воронцов почувствовал, как земля уходит из-под ног. Да, Михалыч водил его по тайге, показывал тропы, учил читать следы и слушать ветер. Рассказывал про Хозяина. Но для Воронцова это было как старая сказка - интересная, завораживающая, но не настоящая. Он слушал из любопытства, из уважения к старику. Не более. Не мог даже предположить, что такая ответственность ляжет на его плечи.

А теперь эта сказка оборачивалась страшной, неподъёмной реальностью. Мешок с едой у порога. Двое суток. И тишина, которая вдруг стала давить на плечи тяжелее любого груза.

- Михалыч, я... - голос сорвался, стал чужим и слабым. - Я не готов.

Он посмотрел на старика умоляющим взглядом, надеясь найти хоть каплю сомнения, колебания. Но увидел лишь уверенность. Тот уже принял решение.

- Никто не готов, Серёж, это как первая пурга - никогда к ней не подготовишься. Просто выживаешь. Или нет.

Он сделал шаг с крыльца в сторону темноты, в сторону глухой, непролазной чащи. Остановился, не оборачиваясь.
- Не провожай. И не ищи.

Михалыч медленно, с трудом опустился на колени. Снег похрустел под его валенками. Он закрыл глаза, и на его лице застыло выражение глубочайшего сосредоточения. Потом он наклонился и приложился лбом к промёрзшей земле, к хвойной подстилке, тихо бормоча что-то - старые, непонятные слова, заклинание или молитву.

Воронцов замер.

И тогда появились огоньки.

Сначала один. Тусклый, мерцающий, как светлячок в густых сумерках. Он медленно, лениво выплыл из-за ствола вековой сосны и повис в воздухе. Потом другой. Третий. Их становилось всё больше. Они возникали из ниоткуда - из-под коряг, из чащи пихтача, просто из самого воздуха, и тянулись к Михалычу. Медлительные, почти сонные, они плыли по невидимым течениям, оставляя за собой едва заметные светящиеся следы.

Чем ближе они подбирались к старику, тем ярче разгорались их крошечные сердца. Из тусклых искорок они превращались в яркие, чистые капли света. Они начали оседать на него. Один прилип к его плечу, другой к спине, третий уплыл под отворот ватника. Они лепились на его одежду, на руки, на седые волосы, сливались друг с другом, разрастаясь и увеличиваясь.

Вскоре его тело было покрыто ими целиком. Михалыч светился ровным, холодным, неземным светом, превратившись в яркий силуэт на фоне тёмного леса. Воздух вокруг него задрожал, затрепетал, как раскалённый летним зноем.

И тогда светящаяся фигура начала меняться.

Михалыч с глухим стоном, который прозвучал уже не по-человечески, стал подниматься с колен. Но это был не старческий, скованный болью подъём. Его силуэт вытягивался, распрямлялся, становился массивнее, мощнее. Он рос. Плечи раздавались вширь, спина выгибалась могучей дугой.

Яркий свет начал тускнеть, уступая место форме, но не гас, а как бы впитывался, уплотнялся, обрастал плотью. Светящиеся огоньки слились в единый контур, обрисовав огромные, крутые лопатки, мощную шею, тяжёлую голову.

И там, где только что стоял на коленях старый человек, теперь поднимался на задние лапы огромный, светящийся изнутри медведь. Не призрачный, а плотный, реальный, залитый сиянием. Его шерсть переливалась серебром и синевой, а в глазах, тёмных и бездонных, плясали те самые огоньки, что призвал Михалыч. Он был тихим, величественным и бесконечно древним. Он был самим Лесом.

Он обернул свой взгляд на Воронцова. Взгляд, в котором только и остался тот самый Михалыч, но который видел его насквозь, знал все его страхи и всю его непригодность. Медведь молча повернулся и, не ломая веток, не производя ни звука, ушёл в чащу. Свет угас вместе с ним, и тьма сомкнулась, ещё более густая и немая, чем прежде.

Сергей остался один. С мешком еды на два дня. И с пониманием, что его учитель не просто ушёл умирать. Он ушёл Домой.

19 декабря

Его разбудил крик петуха, резкий и безапелляционный, как команда к атаке. Вслед за ним, с другого конца деревни, отозвался второй, третий. Деревенский будильник, не знающий ни выходных, ни сбоев. Воронцов открыл глаза и какое-то время лежал неподвижно, вслушиваясь в привычный хор. Треснуло в сенях промерзшее бревно, будто старый костяк дома пошевелился во сне.

Он осторожно, через силу, откинул тяжелое лоскутное одеяло. Прокушенное бедро, тупая боль от которого стала его верной спутницей в последние дни, отозвалась ноющим огнем.

Только потянулся за портками, висевшими на спинке стула, как скрипнула дверь. В щель просунулась седая, взъерошенная голова Маришки.
- Сынок, ты уже? - она сонно щурилась.
- Мария Павловна, вам-то что, не спится? Ложитесь, отдыхайте, я сам.

Но Маришка, не слушая, уже пошла на кухню, кутаясь в большой вязаный платок. Она потянулась к жестяному чайнику, шлепая стоптанными туфлями по полу, подошла к кадке с водой. Вода за ночь подернулась у краев тонким ледком. Зачерпнула кружкой и наполнила чайник, потом, обхватив его обеими руками, поставила на шесток печи, где еще тлели угольки.
- Не улежу я, - только и ответила она, с тихим, упрямым видом отворачиваясь от него и принимаясь растапливать маленький огонь в топке. Она хотела покормить его завтраком. Настоящим, горячим. Это было для нее важно, почти ритуал. Проявление той самой, неизбывной материнской заботы, что жила в ней, несмотря на возраст и все пережитые невзгоды.

Воронцов вздохнул и сдался. Он, слегка припадая на больную ногу, подошел к умывальнику - простой жестяной цилиндрической колбе с торчащим снизу краником. Летом он стоял на улице, но с приходом первых заморозков его заносили в сени.
Сначала он зачерпнул из кадки ковшик ледяной воды и залил ее в колбу, открыл краник и подставил ладони под тонкий носик. Холодная вода хлынула вниз, заставляя его вздрогнуть и окончательно проснуться. Он с наслаждением умылся, растирая лицо до красноты, и вытерся грубым полотенцем, пахнущим дымом.

Тем временем Мариша уже деловито, с привычной ловкостью, суетилась у стола. Достала из жестяной хлебницы ломоть черного, «кирпичом», хлеба, отрезала еще, положила на тарелку. Потом полезла в погребок и вынула оттуда глиняный горшочек с молоком, сверху покрытый кружком инея.

Печка потихоньку оживала. По стенкам ее поползли первые теплые тени, а по кухне поплыл запах горящих поленьев, сладковатый и смолистый. Чайник на шестке сначала заныл тонким голосом, а потом заурчал, обещая скорое кипение.

Маришка поставила на стол сковороду, где с вечера остался вытопленный из сметаны жир. Через минуту по избе разнесся бодрящий, согревающий душу запах яичницы с луком.

Воронцов, преодолевая скованность в бедре, опустился на лавку. Боль отозвалась приглушенным эхом - терпимо, почти покорно.
- Садитесь, Мария Павловна, - сказал он, когда она с легким стуком поставила перед ним дымящуюся сковороду и наливала в кружку заварку. - Одному несподручно.

- Ну как несподручно? Взрослый, а стесняется, как мальчишка.  

Она пододвинула к себе кружку с чаем, подула в нее, прихлебнула маленький глоток. - Ешь, ешь, остывает. Тебе сил набираться надо.

Воронцов взял вилку. Яичница с луком пахла так, что сводило скулы. Ломоть черного хлеба он макнул в подтаявший жир и отправил в рот, чувствуя, как тепло растекается по телу, выгоняя остатки ночной стылости.

- Вы бы тоже плотнее позавтракали, - сказал он, кивнув на сковороду.

- Успею, - отмахнулась Маришка, но все же потянулась к хлебу. Отломила маленький кусочек, покрошила его в кружку с чаем, принялась пить не спеша, поглядывая на Воронцова поверх посудины. - Ты, главное, себя не надрывай. Нога-то как?

- Ничего, - коротко ответил Воронцов. И, видя, что она не отстанет, добавил уже мягче: - Терпимо.

- То-то же, - кивнула Мария Павловна. - Только ты без глупостей. На работу придешь - сразу не мечись, дай ноге привыкнуть. А то знаю я тебя: разбегаешься, потом страдать будешь.

Завтракали они недолго. Когда вилка заскребла по сковороде последние остатки, Воронцов отодвинулся от стола, собираясь встать.

- Спасибо, Мария Павловна. Очень вкусно.

- Ну и ладно, ну и славно, - засуетилась она, подхватывая посуду. - Иди собирайся, я тут сама управлюсь.

Он прошел в комнату, где на спинке стула висела его одежда. Потянулся было за брюками, но замер, прислушиваясь к себе: бедро ныло, но глухо, будто боль и в самом деле согласилась на перемирие до вечера. Он оделся неторопливо, со сноровкой человека, привыкшего к бережному обращению с собственным телом, и принялся натягивать свитер - толстый, домашней вязки, с высоким воротом.

В комнате было сумрачно. Солнце еще не поднялось и не окрепло, электричества не было. Он подошел к маленькому зеркалу в жестяной раме, висевшему у окна. Поправил ворот, провел ладонью по волосам. В зеркале отражалось усталое, обветренное лицо человека, который в свои двадцать с небольшим выглядел на все сорок - жесткие складки у рта, внимательные, цепкие глаза, какой-то давний, въевшийся в кожу налет деревенской работы и бессонных ночей на станции.

- Нормально, - сказал он сам себе негромко, вышел в сени и потянулся за тулупом, висевшем на гвозде у двери.

- Мария Павловна, я пошел! - крикнул он в сторону кухни, застегивая пуговицы. - Вернусь поздно, вы не ждите, ложитесь.

Он уже взялся за дверную скобу, когда услышал за спиной быстрые, шаркающие шаги.

- Стой, стой! Куда навострился? - голос у Марии Павловны был деловитый, - Погоди минуту.

Он обернулся. Она стояла в проходе, все в том же большом вязаном платке, накинутом на плечи поверх ситцевого халата. В руках у нее была небольшая подушечка из домотканого полотна, сшитое мешочком и набитое чем-то мягким.

- Это что? - спросил Воронцов, хотя уже догадался.

- А то, - ответила Мария Павловна, подходя вплотную. В голосе ее не было строгости, только забота. - Ты на станции-то на чем сидеть будешь? На стуле деревянном, поди. Весь день на доске просидишь и к вечеру и не разогнешься. А с подушкой хоть как, да полегче будет.

- Мария Павловна, не надо, - попробовал возразить он, отступая на шаг. - Я привыкший, да и люди увидят, засмеют еще. Мужик с подушечкой… Как барышня.

- Кто засмеет? - Она улыбнулась, и лицо ее, изрезанное мелкими морщинками, вдруг стало по-девичьи светлым. - Никто и не увидит. Под куртку подложишь и порядок. А кто увидит, тому скажешь, я велела. И все дела.

В ее голосе не было ни капли командного, только мягкое, теплое упрямство. То самое, которое делает ее непобедимой.

- Мария Павловна, - начал было Воронцов, но она не дала ему договорить.

- Сынок, - сказала она, и это слово прозвучало так естественно, так просто, что у него перехватило дыхание. Она и раньше так его называла, с первого дня. Но каждый раз это слово отзывалось в нем чем-то щемящим. - Ты меня послушай. Нога болит, я вижу. Ты не показываешь, а я вижу. Как по дому ходишь, так припадаешь. А на работе сиднем сидеть - она тебя и вовсе скрутит. Мне-то что, мне здоровья не жалко, я свое уже отжила. А тебе еще работать и работать. Бери, не спорь.

Она протянула подушечку, и в этом жесте было столько искреннего, сердечного участия, что Воронцов вдруг почувствовал себя маленьким - не по-дурацки, не по-мужски беспомощным, а именно так, как чувствует себя каждый, кого вдруг накрывает теплом чужой, но такой родной заботы.

- Ладно, уговорили.

- То-то, - Мария Павловна улыбнулась довольно и сама, как ребенку, сунула подушечку ему за пазуху. - Вот так. И сиди на здоровье. Под куртку ее, никто и не увидит.

Она отступила на шаг, оглядела его с ног до головы, прищурилась, оценивая.

- Чай-то с собой взял? Я в термос налила, у порога стоит.

Воронцов глянул на порог - стоял термос, старый, помятый, но чистый, с куском хлеба и двумя вареными яйцами, которые она, видно, еще с вечера сварила.

- Вот, - кивнул он, поднимая. - Все взял. Вы не беспокойтесь.

- Как не беспокоиться, ты мне как родной уже.

Она махнула рукой. - Ладно, иди. Не опаздывай.

Воронцов стоял в дверях, сжимая в руке термос, чувствуя под курткой мягкое тепло подушечки, и не знал, что сказать. Спасибо слишком мало. А больше ничего и не придумать.

- Мария Павловна, я вечером дров наколю. Вы не беритесь сами, слышите? И Михалычу скажите, что б не трогал. Я сам.

- Ишь ты, - усмехнулась она, - командир какой нашелся. Ладно, ладно, не будем. Иди.

Он толкнул дверь, вышел на крыльцо. Морозный воздух обжег лицо, заставил прищуриться. Декабрьское утро только занималось.

Он зашагал по деревенской улице, оставляя за спиной дымок, тянувшийся из трубы. До работы добрался быстро.

В кабинете достал из-за пазухи подушечку, огляделся - никого. Быстро пристроил на сиденье деревянного стула, накинул сверху тулуп. Сел, прислушался. Мягко. Тепло. И боль отступила, затихла, будто признала, что сегодня ее победили.

Воронцов сел поудобнее, устраивая больное бедро на подушечке. Деревянный стул, конечно, не домашнее кресло, но с этим нехитрым приспособлением сидеть стало заметно легче.

Кабинет был небольшой, метров десять. С высоким потолком и двумя узкими окнами, выходящими на пути. Стены выкрашены бледно-зеленой краской, которая во многих местах облупилась, обнажая довоенную штукатурку. На одной стене висел портрет Ленина в тяжелой деревянной раме, на другой - расписание движения поездов, испещренное пометками карандашом. В углу железная печка-буржуйка, которую топили в самые лютые морозы, но сегодня в ней не нуждались. От батарей исходил сухой жар и пахло старой краской.

Он положил перед собой путевые журналы, потянулся за настольным телефоном - черным, тяжелым, с круглым диском, стоявшим на краю стола. Телефон был старый, еще с довоенным шнуром, в нескольких местах перемотанный синей изолентой.

Секунду помедлил, собираясь с мыслями. Потом снял трубку, набрал номер диспетчерской.

В трубке раздалось несколько гудков, потом щелчок, и знакомый, прокуренный голос начальника станции Петра Ильича рявкнул:

- Алло! Слушаю!

- Петр Ильич, это Воронцов, - сказал он, старательно придавая голосу осиплость. Получилось, на его слух, вполне натурально. Утро было морозное, дыхание на улице перехватывало, так что хрипотца вышла сама собой, без особого наигрыша. - Здравия желаю.

- Воронцов? - голос начальника чуть смягчился, но оставался деловитым. — Смена через десять минут. Что случилось?

- Да вот, Петр Ильич, - Воронцов кашлянул в трубку, прикрывая рот ладонью для убедительности. Кашель вышел глухой, надсадный, и он даже сам чуть не поверил, что в самом деле простудился. - С вечера что-то развезло. Температура, горло дерет. Думал, ночью отпустит, а нет. Только хуже.

- Ну, - протянул начальник неопределенно. - Дела. А смена? На кого ж я тебя заменю? У нас и так не густо.

- Понимаю, Петр Ильич, - сокрушенно сказал Воронцов и для верности еще раз кашлянул, на этот раз громче, с хрипом. - Не стал бы беспокоить, если б совсем не прижало. Но понимаете, с температурой за пультом сидеть дело неверное. Ошибиться могу. А у нас график, состав каждые сорок минут…

Он не договорил, давая начальнику самому додумать. Связь на станции была делом ответственным, ошибки не прощали. Петр Ильич хоть и был мужик суровый, но дело знал и лишний раз рисковать не любил.

В трубке повисла тишина. Воронцов слышал, как начальник тяжело дышит, что-то обдумывая. Где-то вдали, за стенкой кабинета, гулко прошел состав - пол под ногами дрогнул, зазвенело стекло в оконной раме.

- Ладно, - наконец выдохнул Петр Ильич. - Бывает. С кем не бывает. Ты это… не хворай там. Значит, так. Смену сегодня Володька из пятой бригады закроет, я ему позвоню, он парень безотказный, придет. А ты доработай до обеда, так договоримся. Журналы оформи, что там у тебя на утро накопилось, и дуй домой. В больницу сходи, к врачу. И не выдумывай, я сказал!

- Спасибо, Петр Ильич, - Воронцов почувствовал, как напряжение отпускает. - Я до обеда посижу, все сделаю. А после…

- После давай, лечись, - перебил начальник. - И без глупостей, слышишь? Если температура, сразу к доктору надо. А то знаю я вас: герои, пока не упадешь. Скажешь потом, что я разрешил. Все, бывай.

- До свидания, Петр Ильич.

В трубке щелкнуло, загудели короткие гудки. Воронцов положил трубку на рычаг, откинулся на спинку стула и выдохнул с облегчением. Подушечка под ним мягко подалась, нога отозвалась глухой, но уже привычной болью.

«До обеда, - подумал он, глядя на стопку журналов. - До обеда посижу, все оформлю, а там домой».

Он потянулся за ручкой, открыл первый журнал. На странице столбцы цифр, времена отправления, номера составов, отметки о свободных путях. Работа привычная, почти механическая, позволяющая думать о чем-то своем, пока рука сама выводит цифры в нужных графах.

За окном занималось утро. Солнце поднялось уже достаточно высоко, чтобы золотистые лучи заглянули в кабинет, заиграли на пыльных стеклах, на потертом кожаном переплете журналов. Где-то на путях лязгнули сцепки - это подавали состав под погрузку.

Часа через два Воронцов почувствовал, что нога совсем затекла. Боль из тупой превратилась в ноющую, разлитую, и сидеть на одном месте стало невмоготу. Он отложил ручку, с трудом поднялся, прислушиваясь к себе. Подушечку вытащил из-под себя, сунул за пазуху - пусть греет, пока он разомнется.

- Надо пройтись, - сказал он вслух, словно ища одобрения у пустого кабинета. - Ногам движение надо.

Накинул куртку, захлопнул дверь и вышел на перрон.

Морозный воздух ударил в лицо, но дыхание перехватило не от холода. Утро стояло ясное, солнечное, какое в декабре выдается редко. Снег, выпавший накануне, лежал ровным белым полотном, искрился под лучами так, что глазам было больно смотреть. Рельсы уходили вдаль двумя серебристыми нитями, сужаясь к горизонту, где исчезали в синей дымке. По обе стороны от путей стеной стоял лес - бескрайний, могучий, укрытый снежными шапками. Сосны и ели тянулись к небу, их тяжелые лапы сгибались под грузом снега, и казалось, что лес этот не имеет конца и края, что он был здесь всегда и будет еще долго после того, как отзвенят последние поезда.

На дальних путях стояли составы - товарняки с лесом и углем, платформы с контейнерами, цистерны, покрытые инеем. Вагоны выглядели тяжелыми, основательными, темные силуэты четко вырисовывались на белом снегу. Над одним из тепловозов поднималась легкая дымка пара – машинист прогревал двигатель перед рейсом. Где-то далеко, за лесом, раздавался протяжный гудок - то ли товарняк подавал сигнал, то ли электричка приближалась к станции.

Воронцов прошелся по перрону, припадая на больную ногу, но чувствуя, как кровь разгоняется по жилам, как боль отступает. Он прошел до конца платформы, посмотрел на семафор - зеленый глаз глядел вдаль, разрешая движение. Снег под ногами скрипел звонко, по-зимнему радостно.

Он уже собрался поворачивать обратно в кабинет, когда вдалеке послышался знакомый, нарастающий гул. Электричка. Подходила со стороны Москвы - он знал этот маршрут, знал расписание, знал, что по субботам народу всегда больше.

Состав показался из-за поворота. Вынырнул из леса, сверкнув стеклами. Вагоны шли плавно, замедляя ход, и вот уже первая дверь поравнялась с началом платформы. Раздалось шипение тормозов, лязг, и электричка остановилась, выпустив из-под днища облако белого пара.

Двери распахнулись, и перрон наполнился голосами. Люди выходили с баулами, с рюкзаками, с большими сумками, из которых торчали горлышки бутылок и пакеты с гостинцами. Московская речь, быстрая и чуть гнусавая, перемешивалась с деревенским говором, смех звучал громко и свободно. Кто-то уже на ходу надевал шапку, кто-то оглядывался, ища встречающих, а кто-то просто стоял на перроне, глубоко вдыхая морозный воздух, и улыбался - видно, радовался, что доехал, что теперь дома.

- Мамка! - закричала молоденькая девушка в пуховике, увидев пожилую женщину у столба. Она бросилась к ней, обняла, баул свалился в снег, и они засмеялись обе, обнимаясь, не замечая холода.

- Сынок! Сынок приехал! - где-то слева радостно запричитала старушка, обнимая высокого парня в кожанке. Он держал в одной руке огромный спортивный баул, в другой елку, завернутую в мешковину, и улыбался широко, по-детски.

Электричка стояла недолго, минуты три, не больше. Люди все шли и шли: кто-то с лыжами, кто-то с коробками, перевязанными бечевкой. Веселый гомон стоял над перроном, смешиваясь с паром из-под вагонов и запахом мазута. Воронцов смотрел на них, стоя чуть в стороне и наблюдал. Новый год приближался, и люди ехали к своим - к родителям, к детям, к тем, кто ждал их в деревнях и селах, разбросанных вдоль этой железнодорожной ветки.

Двери вагонов захлопнулись, электричка вздрогнула, тронулась. Перрон опустел так же быстро, как и наполнился. Остались только следы на снегу, да несколько человек с баулами, которые уже шли к выходу со станции, к автобусу или пешком по деревенской дороге.

Воронцов постоял еще минуту, глядя вслед уходящему составу. Рельсы блестели на солнце, уходя в бесконечность, туда, где за лесом ждали другие станции, другие люди, другие встречи. Потом повернулся и медленно пошел обратно в кабинет. Нога почти не болела, движение сделало свое дело.

В кабинете было тепло и тихо. Он сел на стул, снова пристроил подушечку поудобнее, открыл журналы. Часы показывали половину одиннадцатого. Впереди был еще час работы, потом придет Володька, и можно будет идти домой.

Он писал, и мысли его возвращались к тому, что видел на перроне: радостные лица, объятия, смех. Скоро Новый год, думал он. Скоро и эти рельсы повезут новые составы, с елками, с мандаринами, с подарками. И он тоже, может быть, купит что-нибудь к празднику. Марии Павловне теплый платок или конфет в коробке. Она любила конфеты, хотя и говорила всегда, что они ей ни к чему, зубы старые. Михалычу… А что подарить Михалычу? Воронцов задумался, перебирая в голове разные варианты, но так ни к чему и не пришел. Ладно, посоветуется с Маришкой, может она подскажет.

Позвонил Володька из пятой бригады - молодой парень, год как после техникума, вечно взлохмаченный и сонный, но на редкость ответственный.

- Сергей Николаевич, это Володя, - голос в трубке был взволнованный. - Петр Ильич сказал, вы заболели. Я забегу сейчас, может, раньше подменю? Вы идите отдыхайте.

- Никуда я не побегу, - усмехнулся Воронцов. - Доработаю до обеда, как договорились. Журналы почти готовы. Ты приходи к часу, я тебе все передам.

- Мне не сложно, Сергей Николаевич. Чего вы себя мучаете?

- Не мучаю, - ответил Воронцов тверже, чем хотел. - Работа есть работа. Приходи, как договаривались.

- Хорошо. Тогда до часу. Вы это… выздоравливайте.

- Спасибо, Володь.

Он положил трубку и снова уткнулся в журналы. Писать стало труднее - боль в ноге разгулялась, отдавала в поясницу, заставляла то и дело менять позу. Но подушечка, хоть и была маленькой, а помогала: если пристроить ее по-другому, чуть сместить под седалищную мышцу, боль отступала на время, давая передохнуть.

К часу он закончил все бумаги. Разложил журналы стопкой, выписал на отдельный лист то, что нужно было передать сменщику, проверил, все ли на месте.

Он потянулся, хрустнув позвоночником, и встал. Подушечку сунул за пазуху - пусть греет на обратном пути.

Уже взявшись за дверную ручку, он услышал быстрые шаги в коридоре. Дверь распахнулась, на пороге возник Володька - молодой, румяный с мороза, в расстегнутом полушубке, из-под которого торчал форменный китель.

- Сергей Николаевич! - выпалил он. - А я думал, вы уже ушли. Еле успел.

- Успел, - Воронцов кивнул на стол. - Там все готово. Журналы заполнены, на листочке выписано то, что проверить. Сорок седьмой состав в час двадцать, не забудь.

- Все понял, - Володька уже скинул полушубок, вешал его на вешалку, деловито осматривая стол. Потом глянул на Воронцова, и лицо его стало обеспокоенным. - А вы, Сергей Николаевич, правда плохо выглядите. Бледный какой-то. Вы идите, идите. Я тут сам разберусь.

- Разберешься, - согласился Воронцов. - Ты парень толковый. Давай, не подведи.

- Не подведу, - заверил Володька, уже усаживаясь на стул. И тут же смущенно добавил: - А чего у вас подушка? Вы с собой что ли приносили?

Воронцов глянул на него, потом на свою пазуху, откуда выглядывал краешек домотканого полотна. И вдруг рассмеялся - негромко, но свободно, первый раз за этот день.

- На мягком сидеть полезнее.

Володька непонимающе моргнул, потом тоже улыбнулся, решив, видимо, что это шутка.

Махнув на прощание, Воронцов вышел из кабинета, прошел по длинному коридору, толкнул тяжелую дверь на улицу.

Мороз заставил втянуть голову в плечи.

Он зашагал к деревне, и с каждым шагом боль в ноге становилась все терпимее. То ли оттого, что он знал: дом уже близко, то ли оттого, что под курткой грела подушечка, подаренная Маришкой.

- Мария Павловна, я вернулся! - дойдя до дома, крикнул он, толкая калитку.

Из сеней высунулась взъерошенная голова.

- Сереж! - в голосе ее было столько радости, будто он не на работу ходил, а с войны вернулся. - А я уж думала, ты до вечера. Щи почти готовы. Как нога? Как на работе? Сидел на подушечке?

- Сидел, - Воронцов поднимался на крыльцо. - Все как вы велели. И начальник отпустил пораньше. Сказал лечиться.

- Ну и правильно, ну и молодец! - суетилась она, отступая в сени, пропуская его в тепло. - Раздевайся скорей, проходи к печке. Я сейчас чайник поставлю, щей налью. Замерз, поди?

- Немного, - сказал он, стягивая тулуп, чувствуя, как от печного тепла начинает оттаивать лицо.

Он прошёл к печке, присел на лавку, расстегнул ворот рубахи. Маришка уже гремела заслонкой, доставая из печи чугунок с щами.

Только она налила первую миску, как за окном хлопнула калитка, и скоро в сенях затопали тяжёлые валенки. Дверь отворилась, впуская клубы морозного воздуха, и на пороге появился Михалыч – с красным от ветра носом и ведром, полным колотых льдинок.

- О, Сереж уже дома! - прогудел он, ставя ведро на пол и сбивая с плеч снег. - А я у старого Кузьмы махорки взял, да заодно и прорубь долбил для скотины. Ну что, не застудил ногу?

- Сидел на подушечке, как велели, - улыбнулась Маришка, подавая старику полотенце. - Раздевайся давай, щи стынут.

Михалыч скинул полушубок, крякнул, умылся из рукомойника и плюхнулся за стол напротив Воронцова. Втроём они ели густые щи с капустой, макая в них краюшки ржаного хлеба. Михалыч рассказывал, что у Кузьмы опять лопнула оглобля, а у соседки петух задрался с чужим, и теперь дерутся сами хозяева. Воронцов слушал, кивал, и боль в ноге почти забывалась.

После обеда Михалыч зевнул, потянулся и сказал:

- Ну, работнички, нечего рассиживаться. Пока свет есть, надо санки подновить, завтра в район за крупой ехать. А ты, Сереж, если нога позволяет, помоги мне во дворе дрова переколоть. Те, что сырые, занеси в сарай. Мария, собери корзину картошки, вечером переберём на семена.

Все засобирались. Воронцов вышел во двор. Снег хрустел под ногами, за сараем уныло мычала корова. Михалыч уже возился у поленницы, поплевав на ладони и взмахнув топором. Поленья со звоном раскалывались на две половины, и Воронцов, прихрамывая, относил их в тёплый дровяник, укладывая ровными рядами. Потом они вместе почистили каток для сена, подправили погнувшуюся ограду курятника, а под вечер, когда Маришка позвала в дом, Михалыч и Сережа занесли из сеней мешок с позапрошлогодней крупой и уже при свече перебирали её на столе, отсеивая сорные зёрна. Потом картошку.

Закончили перебирать уже за полночь. Стол был завален тремя кучками: средние, гладкие, с крепкими глазками - в лукошко на семена. Крупные и мелкие - в корзины для еды и для скотины. Маришка сгребла шелуху и землю в тряпку, вытряхнула за порог, приговаривая: «Всё отдаём земле, теперь до весны не тревожь». В избе стало тихо, только за печкой мерно дышал огонь да гудела вытяжка над чугунком.

- Ну, - Михалыч, потянувшись, хрустнул спиной, - теперь спать будем. Только сначала всё обойдём, как деды завещали.

Он взял зажжённую свечку, обошёл с нею каждый угол избы, от двери до красного угла, останавливаясь у каждого окна. Свет разливался мягкий, дрожащий, и тени по стенам плясали косо, словно в избе уже гостили невидимые духи.

- Мария, ты икону прибери, - шепнул он, - пусть до утра при нас побудет. А ты, Сереж, коли хочешь, поднимись на печку, там теплее и от окна дальше. Нечисть снаружи, как ни крути, а мы под защитой.

Воронцов полез на печь. Кирпичи ещё хранили дневное тепло, сверху лежал старый тулуп, пахнущий дымом. Он прилёг, подложив под голову скатку, и почувствовал, как нога, наконец, отпустила - ни боли, ни тянущей тяжести, только лёгкая пульсация в самом суставе.

Маришка поправила подушки на кровати, накинула на плечи шаль и задула верхнюю лампу, оставив гореть только две свечи на подоконнике - для дороги, для света, чтобы, если что, ночной гость увидел крест на стекле и не перешёл порог. Сама села на лавку, пошептала что-то, перекрестила каждого из них и лишь потом улеглась рядом с Михалычем.

За окном ветер стих, и наступила та особая зимняя тишина, когда слышно, как падают снежинки, как где-то далеко брешет собака, а над деревней плывёт колдовской, синий свет месяца.

Михалыч засопел первым, прижавшись к стенке. Мария Павловна ещё долго ворочалась, что-то шептала в полудрёме, но вскоре и она провалилась в сон. А Воронцов лежал на печи, смотрел, как по потолку бегут золотые отблески от свечей, и думал о чем-то неоформленном, неточном. Мысли расплывались.

Он закрыл глаза. Последнее, что он услышал перед сном, был лёгкий скрип половиц, будто кто-то прошёл по избе, но это был всего лишь старый дом, оседающий на морозе. Воронцов улыбнулся, перевернулся на бок, подтянул тулуп к подбородку, и тьма накрыла его, ровная и тёплая, как бабушкин платок.

В Навьих Ловах на Купалу не женятся. Непреложно.

Нави берут себе новых жён - без спроса, без возврата.

Запрет.

Печной дым ел глаза, а мята на полке, хоть и давно выцвела, но всё ещё лезла в нос горьким укором. Бабка Степанида впилась в печную лежанку, почти срослась с ней за долгие годы неподвижного бдения. Её левая рука мертвой хваткой впивалась в край лежанки. А правая - худая, с суставами, выпирающими, как на лапах паука, перебирала чётки. Каждая ягода можжевельника скрипела под её прикосновением. Тени от огня играли на впалых щеках, делая лицо похожим на высохшую грушу.

- Не губи девку, Степка, - шептала она, не глядя на молодых. Голос у старухи был тихий. - Не время сейчас. Не время.

Анюта фыркнула, поправляя кружевной воротничок.

- Да что вы, бабушка, за страсти рассказываете! В городе на Купалу все гуляют, песни поют, венки пускают...

Старуха резко подняла голову. Её глаза, мутные, как болотная вода, остановились на девушке.

- Там - город. Здесь - Навьи Ловы. Здесь другое.

Степан, сидевший за столом, сжал кулаки. Мускулы на его плечах напряглись под грубой рубахой. Шрам через бровь побелел.

- Бабка, хватит страшилки рассказывать, - проворчал он, но не поднял глаз от стола. - Я не из пугливых. В прошлом году медведя вон, голыми руками...

- Медведь - зверь, - перебила Степанида. Её пальцы вдруг вцепились в край лежанки, ногти заскребли по дереву. - А это - не звери.

Она не договорила. Чётки замерли. В избе стало тихо, только огонь в печи чавкал, пережёвывая дрова.

Анюта засмеялась, но смех её был слишком громким, слишком резким.

- Ну и что же это, по-вашему?

Бабка не ответила. Её взгляд ускользнул куда-то за спины молодых, в тёмный угол, где тени казались гуще, чем должны были быть.

Степан вдруг вскипел. Его кулаки сжались так, что побелели шрамы на костяшках.

- Бабка, ну сколько можно! — грянул он, и голос его сбил пыль с матицы. —Два дня мясо солили! Три бабы пироги пекли! Корову зарезали, медовуху поставили. Гости приехали и Анькина родня городская! Ты одна всю свадьбу позоришь — невесту не благословляешь!

Он швырнул на стол холщовый узел. Развязавшись, тот выпустил круглый каравай.

Анюта робко выступила вперед. Васильки в её венке дрожали.

- Бабушка... — начала она.

Старуха резко подняла голову

- Ты, касатка, не дрожи. Не тебе бояться.

Повернулась к Степану:

- А ты, дурак, чего расколыхался? Пиры затеял. Гостей созвал. Да ты знаешь, кого ещё позвал? Чьи уши твои речи слышат?

Степан хлопнул ладонью по столу.

- Хватит! - Каравай подпрыгнул, осыпая стол крошками. - Я не мальчишка, чтобы бабкины страшилки слушать! Иди благословляй, как положено! А то...

- Не слушает молодежь. Не помнит. А потом плачут. Да поздно. - Степанида легла обратно на лежанку, бубня себе под нос, ни к кому не обращаясь.

Степан резко распахнул дверь.

- Идём, Анька.

Они вышли в тёмные сени. За спиной чётки снова зашелестели, а бабкин голос донёсся вдогонку:

- Не смотри в окна сегодня, Степка. И на воду не гляди.

Молодые вышли из дома и тихо о чем-то споря, пошли к калитке.

Земля за околицей медленно зашевелилась, как спина спящего зверя.

Свадьба

Деревенская свадьба гудела, как растревоженный улей.  Двор, усыпанный свежей душистой соломой, хрустел под ногами, а под вечерним солнцем золотистые стебли казались рассыпанным по земле янтарём.

Столы, сколоченные из широких досок и накрытые домоткаными скатертями, буквально ломились от угощений:

Горы мяса - сочные свиные окорока с хрустящей румяной шкуркой, от которых струйками стекал прозрачный жир; баранина, томлёная в глиняных горшочках с душистым чесноком и сладковатым черносливом.

Пироги - высокие, пышные, с золотистыми корочками: с речной рыбой, приправленной укропом, с лесными грибами, тушёными в сметане, с кисло-сладкой капустой, с душистым мёдом и маком;

Дубовые бочонки с хмельным квасом и медовухой, от которых по двору разливался сладковатый хлебный аромат; пена оседала на усатых мужских лицах, вызывая смех и шутки.

Двое скрипачей в вышитых рубахах и гармонист с лицом красным, как вареный рак, расположились на большом дубовом пне. Их пальцы ловко выводили разудалые мелодии, а когда зазвучали знакомые "Ах вы, сени, мои сени!", гости дружно подхватили, и пляска подняла над двором золотистый столб пыли, смешанной с соломенной трухой.

Анюта, в венке из васильков, с румянцем во всю щёку, кружилась в хороводе. Её алый сарафан, расшитый золотыми нитями с причудливыми узорами, вспыхивал среди пестрых девичьих платков, как маков цвет среди полевых трав. На груди сверкало нарядное ожерелье из янтаря - подарок матери.

Степан, в новой белой рубахе, подпоясанной синим кушаком с вышитыми колосьями, звонко чокался с гостями резными деревянными ковшами.
- Гуляем, братцы! - гремел его молодой голос, и медовуха лилась через край, капая на солому.

Дядя Влас, могучий волгарь с бородой, всклокоченной, как речная пена после бури, первым пустился в пляс. Его сапоги, смазанные свежим дёгтем, выбивали сложный ритм, от которого дрожали стаканы на столах.
- Эх, раззудись, плечо! - орал он, кружась, как медведь на цепи, и зазывая в пляс всех вокруг.

В тени, под резными наличниками изб, на лавках, покрытых белыми вышитыми скатертями, сидели старухи. Их морщинистые руки покоились на коленях, а мудрые глаза смотрели куда-то в сторону, где тень от старой бани лежала на земле слишком густо и правильно, будто кто-то невидимый присел отдохнуть от веселья.

Гармонь вдруг взвыла особенно звонко, бубенцы на девичьих запястьях залились серебристым перезвоном, и вся деревня - от седых стариков до малых ребятишек - пустилась в пляс. Даже обычно сварливые деревенские собаки забыли про свои кости и с весёлым лаем носились между ног танцующих, подвывая музыке и гоняясь за собственными хвостами.

А высоко в небе, над этим шумным весельем, поднималась огромная круглая луна - такая же золотистая и румяная, как свадебный каравай, что красовался на главном столе, усыпанный маковыми зёрнышками. Её мягкий свет смешивался с тёплым сиянием смоляных факелов, вколоченных в землю по периметру двора, создавая волшебную атмосферу деревенской свадьбы.

Вскоре закат разлился по небу, как пролитое вино. Алые струи цеплялись за верхушки сосен, не желая уходить. Во дворе, где еще час назад бушевало веселье, теперь царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих факелов. Пустые бочонки из-под медовухи валялись на боку, из одного по капле сочилась последняя золотистая капля, падая в пыль с тихим плюхом.

- Эх, и веселье же было! - хрипло рассмеялся дядя Влас, облизывая губы. Его кафтан был расстегнут, обнажая мясистую шею, покрытую каплями пота.

- Да где ж наша молодуха-то? Анютка! Где ты запропастилась?

Молчание. Только кузнечик где-то трещал в траве, да сова ухнула в лесу.

Старухи, сидевшие на завалинке, переглянулись. Самая древняя, Матрёна, кряхтя поднялась.

- Пора по избам, бабки. Не к добру это. В Купальскую ночь не зря предки запрещали...

- Да брось ты, Матрёна! - перебил её Степан. Его лицо пылало от хмеля, но в глазах уже мелькала тревога. - Какие там запреты! Анюта! Где ты? - закричал он, оборачиваясь.

Тут из темноты выплыла фигура бабки Степаниды. Она шла медленно, опираясь на клюку. В левой руке - свеча, пламя не колыхалось, застывшее, как на иконе.

- Искать поздно, Степка, - проскрипела она. - Видела я, как она к речке побежала.

- Когда? Почему никто не видел? - закричал кто-то из гостей.

Степан сорвался с места.

- Анюта! - голос его рвался, хриплый от медовухи и внезапного страха. Он побежал к реке, спотыкаясь о корни, о пустые ковши, о рассыпанные цветы.

Гости, ещё минуту назад пьяные и весёлые, вдруг очнулись.

- Степан! Куда?! - крикнул дядя Влас, но сам уже поднялся, шатаясь, и потащился за ним.

- Девку искать! - рявкнул кто-то сзади.

Толпа хлынула к реке. Кто бежал, кто ковылял, спотыкаясь о собственные ноги. Женщины крестились, мужчины хватали кто палку, кто факел, кто просто пустую бутыль, на всякий случай.

Река лежала перед ними чёрной лентой. От ее дальнего берега донёсся смех - звонкий, девичий, но с мокрыми нотками. И следом - тихий плеск, будто кто-то вышел из воды.

Бабка Степанида схватила его за рукав своими цепкими пальцами:

- Не ходи, парень. Не она это зовёт теперь. В Купальскую ночь на дне невест шьют из тины да лунного света. А что сверху зовёт - то только оболочка...

Факелы погасли все разом.

Оглядины

Анюта шла к амбару, как во сне. Ноги сами несли её по заросшей тропе, где крапива обжигала, но она не чувствовала боли. Во рту всё ещё стоял привкус того пирога - сладкого, с мёдом и чем-то тёплым, металлическим, будто в тесто подмешали ржавые гвозди.

Девочка, что угостила её, шла впереди.

Белое платьице, косички с лентами, босые ножки - такие чистые, будто никогда не ступали по земле. Только когда Анюта присмотрелась, заметила - девочка не оставляет следов. Трава не приминается под её шагами.

- Мы почти пришли, сестричка, - обернулась она, и голос её звенел, как разбитое стекло.

Впереди показался старый амбар. Снаружи он казался забытым навеки - почерневшие бревна, обугленные по краям, крыша, провалившаяся в нескольких местах. Много лет назад огонь съел его дотла, оставив лишь скелет из почерневших балок. Местные обходили это место стороной, а дети бросали камни в пустые глазницы окон, загадывая желания, которые никогда не сбывались.

Доски его скрипели, но не от ветра.

Дверь приоткрылась сама, с тихим стоном.

- Заходи, - прошептала девочка.

Внутри воздух был густым, тлетворным. Такой бывает, когда разложишь на полу спелые яблоки и оставишь их гнить под осенними дождями. Этот запах смешивался с едкой вонью мокрой собачьей шерсти. Откуда-то снизу поднимался и третий аромат - медный, терпкий, как запах старых монет, запотевших в ладони.

Нави не просто ждали, они наполняли собой пространство. Их фигуры колыхались в полумраке, сотканные из копоти и ночного ветра. То расплываясь, то сгущаясь, они напоминали дрожащее пламя свечи, когда кто-то проходит мимо. Тени от них ложились на стены странно - не туда, куда должны были, а живущие по своим, нечеловеческим законам.

- Вот она, - произнесла девочка и её голос внезапно изменился. Из звонкого детского он превратился в скрипучий старческий. Звук был настолько неожиданным, что по спине Анюты пробежали мурашки.

Она попыталась закричать, но язык во рту вдруг стал неподвижным, тяжёлым, словно его отлили из свинца. Слюна во рту мгновенно превратилась в вязкую субстанцию, похожую на жидкий воск. Даже веки стали непомерно тяжёлыми.

Девочка улыбнулась. Её губы растянулись неестественно широко, обнажая ровные белые зубы. Слишком белые. Слишком ровные. Слишком многочисленные. Когда улыбка стала шире, Анюта увидела, что дальше во рту зубы становятся мельче и острее, переходя в почти игольчатые клыки глубоко в горле.

- Не бойся, - прошептала она, и её дыхание пахло мёдом и плесенью.

Анюта чувствовала, как ледяные пальцы сжимают её подбородок. Они были влажными и скользкими, перепачканными рыбьей слизью. Девочка держала иглу - длинную, изогнутую, с тусклым блеском старого серебра. В ушке извивалась красная нить, живая, пульсирующая.

- Открой ротик, сестричка, - прошептала девочка.

Губы Анюты разомкнулись сами - послушные, предательски мягкие.

Первый укол.

Игла вошла в плоть с мокрым хрупом. Боль была острой, но странно далёкой, казалось, что все происходило не здесь, а где-то далеко. Алая нить потянулась сквозь губу, оставляя за собой тёплую струйку крови.

- Раз... - протянула девочка, вытягивая нить.

Кровь капала на свадебный сарафан, и ткань тут же впитывала её.

- Два...

Второй прокол. Нитка образовала аккуратный стежок, которым вышивальщица работает над дорогим полотном.

- Три...

Третий стежок. Губы Анюты теперь были сшиты наглухо. Алый шов сверкал, как украшение. Она пыталась закричать, но воздух выходил только через нос, горячий и спёртый.

Девочка наклонилась ближе, любуясь своей работой.

- Красиво, - прошептала она, обнажая зубы.

Она плюнула Анютке в лицо. Слюна была ледяной и тягучей, как желе из лягушачьей икры. Она растекалась по швам, и те мгновенно затягивались, будто плоть торопилась срастись.

Анюта почувствовала, как нитки шевелятся у неё во рту. Они пульсировали, в них все еще билась чужая жизнь.

Сарафан слетел с Анюты, как сброшенная кожа.

Что-то острое скользнуло по спине. Не нож, не бритва, а нечто более изощрённое, может быть, осколок льда или коготь ночной птицы. Ткань расступилась без звука, словно и сама застыла в почтительном ужасе. Сарафан сполз с плеч, как опадающая листва, и рухнул к ногам - алое пятно на тёмном полу, ещё трепещущее, ещё хранящее тепло живого тела.

Анюта замерла обнажённая.

Её кожа сияла мраморной белизной, лишь на спине алел тонкий след - аккуратный, ровный как проведённый кистью художника. Не кровоточил. Уже затягивался.

Девочка медленно обошла её, изучая каждую линию, каждый изгиб. В её глазах светилось странное восхищение. Такое, с каким ребёнок рассматривает пойманную бабочку перед тем, как оторвать ей крылья.

А потом  платье.

Оно лежало в углу, аккуратно сложенное, но странно выпуклое, сохраняющее форму невидимого тела.

- Надень, - прошептала девочка, и в её голосе звенели тысячи крошечных колокольчиков.

Анюта не шевельнулась.

Тогда платье ожило.

Рукава потянулись к ней, обвивая запястья с нежностью змеи. Корсет, украшенный жемчужинами, со вздохом сомкнулся на талии. Подол расползался по полу, пуская невидимые корни, вплетаясь в щели между досками.

- Прекрасна, - выдохнула девочка, и её губы растянулись в улыбке.

Ткань зашептала. Швы запели. Анюта поняла - это не одежда. Это кожа, сброшенная кем-то до неё. И теперь она станет её второй плотью.

Рукобитие

Их становилось все больше.

Не входили. Проявлялись, как пятна сырости на стенах, как тени, которых не было секунду назад. Не шагали, сползали из теней, выползали из щелей в полу, просачивались сквозь стены, как гнилая вода. Их появление не нарушало тишину, они были частью этой тишины, её гнилой, дышащей плотью.

Первым появился Василий-Костолом. Его массивная фигура сгибалась под невидимой тяжестью, а из черепа, расколотого пополам, торчала рукоять кузнечного молота - того самого, которым он забил свою жену насмерть в приступе пьяной ярости. Кости его были переломаны так, словно невидимые руки сложили его пополам, как страшную куклу.

- Небось, испугалась? - хрипло проскрипел он, и из его рта выпали два ржавых гвоздя, оставив на полу кровавые следы.

За ним, покачиваясь, вошла Марфа-Безреберная. Ее грудь втягивалась внутрь с каждым хриплым вдохом, а там, где должны были быть ребра, зияла пустота. Вместо них - люлька из костей, где лежало нечто, туго запелёнатое в грязную ткань. Когда она наклонилась, из грудной клетки раздалось жалобное кваканье - голоса тех самых младенцев, что она топила в болоте, считая их нечистыми.

- Ты же не хочешь посмотреть, что у меня тут? - прошептала она, и Анюта почувствовала, как по ее руке проползла холодная ладонь, оставляя слизистый след.

Из темноты выплыл Антип-Землеед. Его живот был раздут, как у голодающего, но не от пустоты - внутри булькала черная жижа, проросшая побегами. Из глазниц торчали тонкие стебли.

- Эх, и выпить бы теперь... да не с кем... - простонал он, и Анюта вдруг вспомнила, как он продал родную дочь за бочку вина цыганам, которые увезли девочку бог знает куда.

Тень Ульяны-Сопливой скользнула вдоль стены. Ее лицо было мокрым от вечных слез, а сопли стекали в ведро, которое она никогда не выливала. Эта женщина, оставшись вдовой, начала распускать такие гнусные слухи о соседках, что три женщины повесились от позора.

- А знаешь, что про тебя говорят? - зашипела она, и каждое слово оставляло липкий след на Анютной коже, будто слюна ядовитой змеи.

Фома-Распаренный брел следом, его тело содрано полосами, как шелуха с зерна. Из-под кожи сочилась мутная жидкость, смешанная с мукой. Этот мельник добавлял в муку перемолотые кости нищих, которые умирали у его мельницы, чтобы увеличить вес товара.

- Хлебушка хочешь? Специальный... с душой... - прохрипел он, и в его голосе слышался скрежет костей под жерновами.

Последней вошла Агафья-Костяная. Ее тело просвечивало, как бумажный фонарь, а в черепе горел фитиль, отбрасывая мерцающий свет на стены. Эта свечница собирала огарки церковных свечей, переплавляла их и продавала как новые, обманывая верующих.

- Господи, помилуй... - прошептала она, и Анюта вдруг увидела в пламени чужие молитвы. Те самые, что Агафья продала за медяки, обрекая души на вечные страдания.

Они окружили ее. Дышали на нее. Ждали.

- Место за столом готово... - проскрипел Василий, и его холодные пальцы схватили Анюту за руку.

Внезапно раздались звуки – резкие, громовые, ужасающие. Оркестр из мертвецов, прибитых к стенам, заиграл жуткий свадебный марш. Каждый аккорд отдавался эхом в темных стенах, наполняя пространство зловещей какофонией, которая несла с собой неизбежный холод. Мрачная серенада, исполненная тенями прошлого, раскрывала страшные тайны этого места, превращая свадьбу в гротескный ритуал мертвых.

Их кожа, напоминающая пергамент, разорвалась и свисала лоскутами, обнажая влажные, багрово-синие мышцы. Кишки, словно струны, были натянуты между оголёнными рёбрами. Они аккуратно пропущены через дыры в груди, точно искусный музыкант настраивает свой инструмент. Пальцы, лишённые плоти, сцепились с собственными рёбрами, перебирая их, как если бы играли на арфе.

У одного из них была вырвана гортань. Вместо голосовых связок - туго натянутая струна, вплетённая в шейные позвонки. Ветер свистел сквозь неё, издавая звук, напоминающий плач младенца.

Другой был лишён челюсти. Его рот растянут в вечном безмолвном крике, а высохший и почерневший язык покоился на нижней губе. Внутри его черепа что-то шевелилось, и каждый раз, когда он играл чудовищную музыку, из глазниц стекала чёрная жидкость, капая на пол густыми звуками.

Третий всё ещё дышал. Его лёгкие, вытащенные наружу и прибитые к стене гвоздями из собственных рёбер, мерно раздувались и сжимались в такт музыке. Каждый его вдох сопровождался хриплым звуком, как если бы из его рта вырывалась труба из плоти и хрящей.

Зловещий симфонический хор, мрачная серенада, обречённая звучать вечно.

Девочка, стоявшая рядом, уже держала венок из крапивы и волчьих ягод.

- Примерь, сестричка, - сказала она. - Ты будешь самой красивой.

Жених вошел в амбар, скребя когтями по полу.

Стены амбара взвыли от его появления, доски вздулись кровавыми волдырями, а воздух свернулся в плотные, дрожащие плёнки. Ведмерг. Не просто существо - ходячее кощунство против самой плоти. Сколько сказок Анюта слышала в детстве о нем, дрожа от страха, а сейчас он предстал перед ней, живое воплощение детских кошмаров.

Его тело, уродливо-гигантское, вползло в проём, ломая косяки словно гнилые зубы. Каждый мускул под лохматой шкурой жил собственной жизнью, бугрился и перекатывался, как кишащий червями труп. Там, где шерсть слезала, обнажалась трескающаяся в такт дыханию кожа - багровая, сочащаяся густой субстанцией, что пахла прокисшим молоком и гнилью могильника.

Но его лицо...

Лицо было хуже смерти.

Не рот, а зияющая вертикальная щель, рассекающая морду от кроваво-розового носа до шеи, где язык змеей обвивал собственное горло. Зубы - не зубы, а кристаллы льда, выросшие внутрь, расщепляющие нёбо, капающие слюной, что разъедала пол дымящимися язвами.

Глаза... О, Боже, глаза! Два колодца застывшего ужаса, в которых отражались все страхи смотрящего - но перевёрнутые, искажённые, увеличенные в тысячу раз. В их глубине шевелилось нечто, что цеплялось когтями за края зрачков, пытаясь вылезти наружу.

Он дышал - и мир сходил с ума.

С каждым выдохом воздух превращался в стеклянные осколки кошмаров, больно впивающиеся в кожу.

Пол застонал, прогибаясь под его шагами. Доски вздувались волдырями, из которых вытекали мутные глаза и скрюченные пальцы.

Музыканты взвыли в унисон, их кишки натянулись до кровавого звона, рёбра треснули под напряжением. Это не был свадебный марш. Это был звук того, как Бог отворачивается от творения.

- МОЯ! - прогремел Ведмерг.

И тогда в амбар вошел священник.

Анюта узнала его мгновенно - отец Григорий, тот самый, чьими руками она когда-то принимала крещение, чей голос читал отходную над гробом бабки. Его облик казался неизменным: та же потертая ряса, выгоревшая на солнце до сероватого оттенка.  Его лицо было таким же добрым, как всегда: морщинки у глаз, мягкая седая бородка, тёплый, отеческий взгляд. Он улыбался ей сейчас, как улыбался тогда, когда она была маленькой и боялась грозы. Но теперь в уголках его глаз скользили странные тени, а в складках улыбки таилось нечто, от чего кровь стыла в жилах. Это была улыбка человека, уже начертавшего мелом контуры могилы, измерившего её глубину и теперь лишь выполняющего последние формальности.

- Дитя моё... - прошептал он, и его голос звучал так же мягко, как во время исповеди. Его рука легла на её плечо.

Анюта забилась в немом ужасе. Нити, впивающиеся в губы, сочились кровью, которая капала на белое платье, расплываясь алыми цветами. Её глаза, широко раскрытые, наполненные животным страхом, умоляли о помощи, но в ответ встретили лишь тихую покорность во взгляде священника.

- Сегодня их день, - произнёс он без тени эмоций в голосе. Эти слова прозвучали как приговор, произнесённый судьёй, который давно устал от своей работы, но продолжает её исполнять по привычке.  Её глаза умоляли, но он лишь покачал головой, будто жалел её за то, что она ещё сопротивляется.

Когда он начал: "Благословен союз..." - Анна ощутила, как ткань платья вдруг ожила. Материя начала сжиматься, становясь теснее, плотнее, превращаясь в саван. Каждая складка впивалась в тело, жадно вгрызаясь в плоть. Ткань сливалась с кожей, образуя единое целое - погребальную пелену, затягивающуюся на ещё живом теле.

В этот миг её осенило страшное прозрение. Отец Григорий не благословлял этот брак.

Он отпевал её.

Когда первые лучи солнца пронзили пыльное стекло окна, Анна рванула зубами нить.

Раздался звук - не хруст, не щелчок, а нечто влажное, липкое, будто рвут мясо. Кровь не просто хлынула, она взметнулась вверх, алыми змеями извиваясь в воздухе, горячими, густыми брызгами упавшая на застывшие лица гостей. Капли падали на скатерть, впитывались в кружево, стекали по восковым щекам, оставляя за собой блестящие, дрожащие дорожки.

- Я НЕ СОГЛАСНА!

Голос взрезал воздух, оставляя после себя вибрирующий, дрожащий воздух, словно эхо в пустом склепе.

Наступила тишина всего на мгновение и тогда гости поднялись.

Их тела дёрнулись неестественно резко, как у кукол, чьи нити вдруг натянулись до предела. Суставы хрустели, шеи поворачивались с влажным скрипом, а глаза - стеклянные, мутные, с расширенными зрачками - медленно, синхронно уставились на неё.

Жених ухмыльнулся.

Его рот расползся в улыбке, но это была не улыбка. Это была дыра - черная, бездонная, зияющая. Зубы не просто торчали, они росли в несколько рядов, извиваясь, как крючья, сходясь в глубине глотки, где что-то шевелилось, пульсировало живое. Оттуда вырвался смех - хлюпающий, булькающий, словно кто-то захлебывался собственной кровью. Запах тухлой рыбы, медного страха и чего-то сладковато-гнилого обволок комнату.

Из тени выскользнула девочка. В руках ее была игла, длинная и кривая. Она изгибалась, будто червь, покрытая тонкой плёнкой слизи, а нить в её ушке пульсировала, как перерезанная вена.  Девочка наклонилась.

- Теперь зашей сама, - прошептала она, и голос её был точь-в-точь как у Анны.

Игла шевельнулась в её пальцах и потянулась к губам.

Отводы

Нашли её на третий день.

В почерневшем остове амбара, где обугленные стены стояли как кривые зубы в прогнившей челюсти. Воздух был густым - пахло гарью, палёной шерстью и тем, как пахнет кожа, когда её долго держат над огнём.

Она висела.

Не на верёвке, а на собственных волосах, сплетённых в толстую петлю, будто кто-то аккуратно заплёл их перед тем, как она сделала последний шаг в пустоту. Её рот был распорот и из него торчал клубок ниток.

Слишком толстых, чтобы быть просто нитками. Больше похожих на жилы, на высохшие сосуды, на то, во что превращается плоть, когда её долго сушат на ветру.

Они свисали из её рта тяжело, как слюна у бешеной собаки, и уходили куда-то в темноту за дверь амбара, будто кто-то держал другой конец.

А внизу, в круге чистейшего пепла лежало платье.

Белое, как первый снег, когда только лег на могилы.

И игла.

Воткнутая в воротник.

Оповины

Анюту похоронили за оградой кладбища.

Место выбрали не просто так - под старой осиной, подальше от других захоронений. Землю не освящали, креста не ставили. Бабки стояли поодаль, кутаясь в платки, и их шёпот полз по деревне, как дым от костра:

- Мы ж предупреждали... Нехорошая... Нечистая... С такой - за околицу, подальше от крестов, а то...

Степан не пережил. Спился за неделю. Нашли его на чердаке с верёвкой на шее да с иглой в кулаке. Той самой, кривой, ржавой, будто вытащенной из старой раны.

Рыбаки, что ходят на ночную ловлю, рассказывают странные вещи.

Говорят, когда луна висит над могилой, из-под земли выползают нитки.

Они шевелятся, медленно, словно живые, вытягиваются из могильного холма, плетутся по траве, как черви после дождя, оставляя блестящие, мокрые следы.

Концы их дёргаются, будто что-то тянет их изнутри. Или они сами ищут, за что бы ухватиться.

Кто-то верит.

Кто-то смеётся, говорит, что пить меньше нужно. Где правда, а где нет - уже не разберешь, но….

В Навьих Ловах на Купалу не женятся. Непреложно.