user12392169

user12392169

На Пикабу
в топе авторов на 13 месте
90 рейтинг 4 подписчика 0 подписок 2 поста 1 в горячем

ФРАНЦУЗСКИЙ КАПУТ и СЛАВЯНСКАЯ НЕЧИСТЬ⁠⁠

ФРАНЗУСКИЙ КАПУТ и СЛАВЯНСКАЯ НЕЧИСТЬ Затяжной октябрьский дождь наконец выдохся, уступив место пронзительному, но удивительно яркому закату. Низкое солнце пробило свинцовую хмарь над калужскими лесами и залило изрытую колёсами пушек лощину густым, тревожным багрянцем. Опавшая листва старых вётл и осин вдоль болотистой речки Лужи горела под копытами усталых коней расплавленным червонным золотом, а от тёмной, недвижной воды поднимался густой, подсвеченный алым и сиреневым паром туман. — Клянусь всеми святыми и панталонами папы римского, Гастон, эта проклятая страна выпьет из нас всю кровь раньше, чем мы дойдём до Смоленска! — сержант 2-го кирасирского полка Великой армии Жан-Люк Моро с глухим лязгом поправил на груди помятую картечью стальную кирасу и сплюнул в дорожную грязь. Во рту стоял мерзкий привкус жжёной конской падали, пороховой гари и кислой ржаной болтушки, которой они давились с самого выхода из сожжённой Москвы. Ехавший стремя в стремя с ним молодой капрал Гастон Лефевр, ещё не растерявший румянца нормандских яблоневых садов, тяжело вздохнул, кутаясь в прожжённую у костров синюю шинель. Они отбились от своего эскадрона три часа назад, после кровавой мясорубки под Малоярославцем, где улицы восемь раз переходили из рук в руки, а русские егеря дрались прикладами и штыками среди пылающих изб. Но Жан-Люк отнюдь не спешил возвращаться в строй. В перемётных сумах его гнедого жеребца приятно оттягивали кожу два тяжёлых серебряных оклада, содранных с икон в разорённой усадьбе, золотая табакерка и горсть перстней, снятых с пальцев мёртвых русских офицеров. Теперь сержанту хотелось одного: найти глухой хутор, не тронутый ни казаками Платова, ни своими же голодными фуражирами, набить брюхо горячим мясом и, если улыбнётся солдатская фортуна, помять на сеновале какую-нибудь перепуганную местную девку. — Смотри туда, сержант, — Гастон вдруг натянул поводья, указывая рукоятью тяжёлого палаша вниз, где среди ярко-рыжих камышей и багряного кустарника чернела полуразрушенная плотина старой водяной мельницы. — Никак дымок над крышей? Жан-Люк прищурился. Мельница была мертва — мшистое колесо перекосилось, крыша обвалилась ещё до войны. Но вот у самой воды, там, где чёрный омут под плотиной разливался широкой тихой заводью в кольце вековых плакучих ив, кто-то определённо был. Сквозь шум падающей с гнилых сливов воды до всадников донёсся звонкий, переливчатый женский смех и плеск, будто кто-то ладошкой бил по зеркальной глади. Оба француза переглянулись. Усталость и хандра слетели с них так же быстро, как утренний иней под огнём батареи. Жан-Люк хищно осклабился, пригладив прокуренные рыжие усы, и молча показал пальцем на густой ольшаник. Привязав коней к кривым стволам так, чтобы те не заржали, кирасиры спешились. Тяжёлые ботфорты со шпорами бесшумно тонули в ковре из ярко-жёлтых и багровых листьев. Раздвинув ветви калины, увешанные алыми, словно капли свежей крови, гроздьями ягод, Жан-Люк замер, жадно втягивая ноздрями сырой речной воздух. В двадцати шагах от них, на огромном плоском валуне, поросшем изумрудно-зелёным мхом и омываемом тёмной, блестящей в закатных лучах водой, сидела совершенно нагая девушка. Это было видение, достойное кисти парижских живописцев. Горел яркий, почти сказочный осенний закат, и в его золотисто-розовом свете мокрая кожа незнакомки светилась изнутри живым, манящим теплом. Она сидела вполоборота к берегу, изящно прогнув тонкую спину. Длинные, густые, цвета воронова крыла волосы ниспадали с её головы до самого камня, прикрывая грудь и сбегая волнами по крутому, соблазнительному изгибу бедра. Одну стройную ножку она опустила в воду, лениво болтая ею и распуская по тёмному зеркалу омута расходящиеся золотые круги, а в правой руке держала странный белый гребень, неспешно проводя им по своим роскошным космам. — Mon Dieu... Матерь Божья... — одними губами прошептал потрясённый Гастон, и его пальцы судорожно сжали эфес палаша. — В октябрьский холод, голая в лесной реке... Кто она, Жан-Люк? Сумасшедшая дворянка из сожжённого поместья? — Какая тебе разница, щенок, дворянка она или мельничиха! — горячо зашептал в ответ сержант, чувствуя, как от одного вида этого гибкого, сочного стана и крутых ягодиц на мшистом камне кровь молотами застучала в висках, а в паху разлилась тяжёлая, нестерпимая истома. — Главное — она здесь совсем одна, а кожа у неё белее лионского бархата! Видел, какие формы? Да за такую кралю в Париже маркизы сотню луидоров выложили бы не глядя! — Но старик-проводник в Боровске говорил, что в здешних омутах живут водяные ведьмы... — неуверенно пробормотал капрал, хотя сам не мог оторвать заворожённого взгляда от влажной девичьей поясницы, по которой стекали рубиновые в свете зари капли. — Как он их называл? Лобаста? Албаста? — Ты ещё сказки своей бабушки вспомни, болван! — Жан-Люк презрительно фыркнул, расстёгивая ремни стальной кирасы и осторожно опуская панцирь на прелую листву, чтобы железо не мешало в горячем деле. Оставшись в одном суконном колете и рейтузах, матёрый рубака облизнул пересохшие губы. — Русские бабы в банях парятся да в ледяные проруби прыгают — потому и ядрёные такие! Гляди, как спинку выгнула... Чует, чертовка, что кавалеры пришли! И словно в подтверждение его слов, нагая красавица на валуне перестала чесать волосы. Она медленно подняла изящную белую руку, провела ладонью по мокрой шее и, чуть повернув голову через плечо к зарослям ольхи и калины, подарила затаившимся солдатам долгий, невероятно призывный взгляд из-под густых ресниц. А затем улыбнулась и плавно поманила их к себе пальчиком, указывая на расстилавшийся за камнем мягкий ковёр из сухого камыша и палой листвы. У Гастона перехватило дыхание. Страх перед неведомым русским лесом мгновенно растворился в дурманящем тумане, который поднимался от воды и пах чем-то сладким, пряным, похожим на перезрелые яблоки и тину. — Она зовёт нас, Жан-Люк! — задыхаясь от внезапного прилива отваги и вожделения, выдохнул капрал. — Клянусь честью, она сама хочет позабавиться с храбрыми французами! — В очередь, малец, в очередь! Старшему по званию — первая атака! — хохотнул сержант Моро и, даже не потрудившись вынуть палаш из ножен, шагнул из кустов калины прямо на берег, на ходу расстёгивая латунные пуговицы колета. — Бонжур, мадемуазель! Не замёрзли ли ваши прелестные ножки? Сейчас французская гвардия покажет вам настоящий парижский огонь! Он шёл к валуну широким, хозяйским шагом победителя, раздвигая руками высокие, ярко-рыжие стебли камыша и не сводя плотоядного взгляда с манящего полуоборота девичьего тела. Гастон, сгорая от нетерпения и ревности, спешил следом в трёх шагах позади, боясь упустить хоть мгновение грядущей забавы. Девушка на камне не убегала. Она лишь тихо, мелодично смеялась, продолжая манить сержанта рукой, и по мере того как Жан-Люк приближался, её улыбка в багровых лучах заходящего солнца становилась всё шире, всё ярче, всё откровеннее... До валуна оставалось всего два шага. Сержант уже протянул обе ладони, намереваясь ухватить податливую добычу за тонкую талию, стащить с камня на траву и подмять под себя, как вдруг его сапог провалился в чёрную прибрежную жижу под мхом, а в нос ударил такой густой, тошнотворный смрад гнилой рыбы, болотного газа и разложившейся мертвечины, что у Жан-Люка перехватило горло. Он моргнул, тряхнув головой, — и в это самое мгновение солнце окончательно упало за зубчатый край ельника. Вместе с последним лучом заката лопнул, точно мыльный пузырь, сладкий туманный морок. Гастон, шедший позади, дико, по-заячьи взвизгнул, попятился и, запутавшись шпорами в корнях ольхи, со всего маху рухнул спиной в грязь. А Жан-Люк Моро отпрянуть уже не успел. Его протянутые руки по самые локти увязли в мокрой, ледяной, как ключевой лёд, косматой шерсти и слизи. На сером валуне перед ним сидела вовсе не юная купальщица. Над оцепеневшим кирасиром, расправив широкие, бугристые, как у портового грузчика, плечи, возвышалась чудовищная нагая старуха-лобаста с раздутым, синюшно-серым телом утопленницы, поросшим зелёной болотной тиной. Её голова была повернута к сержанту, и на одутловатом, плоском лице с провалившимися в черноту глазницами, где горели два жёлтых волчьих огонька, всё ещё сияла та самая «призывная» улыбка — только теперь её синие губы разъехались до самых ушей, обнажив бессчётное множество длинных, тонких, бритвенно-острых клыков, расположенных в несколько рядов, как у громадной хищной щуки! Но самым омерзительным было то, что открылось под сползшими в стороны грязными космами. Две гигантские, непомерно длинные, сморщенные и синие груди твари висели не спереди, а были закинуты через оба плеча назад, на склизкую спину, словно два тяжёлых мешка с тухлой требухой. — Пришёл, жених заморский? — проклокотала албаста, и из её клыкастой пасти в лицо сержанту плеснуло ледяной речной водой и тиной. — А я уж заждалась на камушке... Давай-ка обнимемся, милый, погрей водяную девицу! Жан-Люк, прошедший Ваграм, Аустерлиц и Бородино, впервые в жизни издал тонкий, бабий вопль ужаса. Он рванулся назад, пытаясь выдернуть руки, но длинные, неестественно вывернутые в суставах лапы албасты с когтями, похожими на железные багры, сомкнулись на его запястьях, как капканы. С одного рывка тварь сдернула шестифутового кирасира с берега к себе на валун, легко перебросила со спины через плечи обе свои пудовые, ледяные титьки и с размаху захлестнула их вокруг шеи сержанта, точно удавку! Моро захрипел, пытаясь разорвать пальцами склизкую, холодную и упругую, как сыромятная кожа, плоть, перекрывшую дыхание, а когтистые пальцы лобасты в этот миг с нечеловеческой быстротой заплясали по его бокам и под рёбрами. Страшный, судорожный, выворачивающий внутренности хохот разорвал грудь сержанта. Он смеялся и выл одновременно, захлёбываясь кровавой слюной, бил шпорами ботфорт по камню, выгибался дугой, пока тварь, утробно хихикая и скаля щучью пасть, затягивала узел своих чудовищных грудей на его горле всё туже и туже. Хрустнули шейные позвонки. Последний судорожный смешок Жан-Люка булькнул розовой пеной — и албаста, не разжимая объятий, тяжело, мешком повалилась вместе с обмякшим телом сержанта задом в чёрный омут. Вода сомкнулась над ними почти без брызг. Оставшийся на берегу капрал Гастон Лефевр не помнил, как вскочил на ноги. Голосящее от первобытного ужаса нутро гнало его прочь, через кусты калины, к привязанным лошадям, но обезумевшие от запаха нежити кони уже сорвали поводья и с диким храпом умчались вверх по оврагу. На мокрой траве лежали лишь брошенная стальная кираса сержанта да старый, изъеденный ржавчиной русский плотницкий топор с обломанным топорищем, валявшийся у гнилого бревна плотины. Внезапно над омутом ударил порыв ледяного ветра. Туман над рекой закружился белой воронкой, и из воды у самого берега снова показалась мокрая косматая голова. Албаста не насытилась одним — её жёлтые глаза безошибочно уставились прямо на парализованного страхом молодого капрала. Тварь медленно выбиралась на мелководье, и в сумерках её серая фигура, казалось, на глазах наливалась тучей, разрастаясь вширь и ввысь. Из оскаленной пасти капала чёрная кровь Жан-Люка, а длинные скрюченные руки тянулись к берегу. Гастон упал на колени. Палаш его остался где-то в камышах. Перед глазами стояла смерть — страшная, бесславная, в ледяной русской трясине. Вдруг его дрожащая ладонь вжалась в холодную сталь брошенной кирасы Жан-Люка, а пальцы другой руки наткнулись на ржавый плотницкий топор. В голове капрала вспыхнули слова старого русского конюха из-под Можайска, которого французы допрашивали три дня назад: «Водяная да болотная нежить голого тела ищет, а пуще всего калёного да старого железа и креста боится — очертись железом наотмашь и не сходи с места до петухов, хоть саму царицу перед собой увидишь!» Собрав всю оставшуюся волю, Гастон схватил ржавый русский топор левой рукой и, пятясь спиной к стволу старой ивы, с размаху, наотмашь прочертил лезвием по сырой земле и палой листве глубокую полукруглую борозду вокруг себя, от корня до корня. А затем прижал к груди тяжёлую стальную кирасу сержанта и крест-накрест перекрестил её клинком топора, шепча побелевшими губами латинскую молитву. Вышедшая из воды албаста с разбегу кинулась к дереву — и вдруг будто налетела грудью на незримый частокол. На линии, прочерченной старым русским железом, по сухим листьям пробежала синевато-белая искра. Тварь взвыла — тонко, по-волчьи, отдергивая обожжённые когтистые лапы. Она металась вдоль черты в двух аршинах от капрала, скалила многорядные щучьи зубы, плевалась болотной тиной и била кулаками по воздуху, но переступить заговорённый рубеж не могла. И тогда она вдруг замерла. Опустила скрюченные руки. Сделала шаг назад, в густой розовый туман у воды. По туману пробежала странная рябь, словно по потревоженному зеркалу, — и через мгновение из-за кустов калины, держась руками за разорванный на груди плащ и заливаясь горькими слезами, к дереву выбежала молодая девушка. Но не давешняя нагая черноволосая обольстительница, а хрупкая, золотоволосая француженка в изодранном дорожном платье маркитантки обоза Великой армии — точь-в-точь юная Мари из Руана, невеста Гастона, которая увязалась за полком ещё в Польше и пропала без вести при переправе под Вязьмой! — Гастон! О боже, Гастон, это ты! — рыдая, бросилась она к прочерченной топором борозде и упала на колени по ту сторону черты, протягивая к нему маленькие, исцарапанные в кровь, дрожащие от холода ладони. В её огромных голубых глазах плескался неподдельный человеческий ужас. — Спаси меня, любимый! Я бежала из казачьего плена через лес, а там, у мельницы, какое-то чудовище в воде разорвало солдата! Оно идёт сюда, по моим следам! Дай мне руку, втяни меня в свой круг, умоляю тебя, Гастон, оно сейчас схватит меня за спиной! Позади плачущей девушки в тёмных зарослях камыша действительно затрещали ветки и раздалось жуткое, утробное рычание. Мари вскрикнула, оглядываясь в темноту, и из последних сил потянулась пальцами к руке капрала, не решаясь сама переступить странную черту на земле: — Ну же, Гастон! Протяни мне руку, вытащи меня сюда! Сердце капрала разрывалось на части. Перед ним на расстоянии вытянутой ладони плакала его живая, тёплая Мари — он видел пар, идущий от её губ, видел родинку над её верхней губой и знакомый серебряный медальон на тонкой шейке. Рука Гастона, сжимавшая топор, дрогнула и сама собой потянулась вперёд, за черту, чтобы схватить ладонь возлюбленной и вдернуть её под защиту железа... Но в последнее мгновение, когда их пальцы уже почти соприкоснулись над бороздой, взгляд Гастона упал вниз, на мокрую глину у колен плачущей невесты. Из-под подола её изорванного французского платья по жёлтым осенним листьям, бесшумно извиваясь, ползли к его сапогам длинные, мокрые, буро-зелёные от болотной тины космы волос.

ФРАНЦУЗСКИЙ КАПУТ и СЛАВЯНСКАЯ НЕЧИСТЬ
Показать полностью 1
Отличная работа, все прочитано!

Темы

Политика

Теги

Популярные авторы

Сообщества

18+

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Игры

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Юмор

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Отношения

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Здоровье

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Путешествия

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Спорт

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Хобби

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Сервис

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Природа

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Бизнес

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Транспорт

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Общение

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Юриспруденция

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Наука

Теги

Популярные авторы

Сообщества

IT

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Животные

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Кино и сериалы

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Экономика

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Кулинария

Теги

Популярные авторы

Сообщества

История

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Недвижимость и ремонт

Теги

Популярные авторы

Сообщества