Тризна: Святки. Глава 5⁠⁠

24 декабря

Первые два дня Воронцов прожил на автомате, в состоянии глубочайшего шока. Он выполнял только самые необходимые действия: растопил печь, вскипятил чай, отрезал себе кусок хлеба с салом. Еда стояла в горле комом. Он постоянно прислушивался, вглядывался в темноту за окном, ожидая увидеть знакомую сутулую фигуру, услышать уже родное: «Ну что, Воронёнок, заждался?» Каждый скрип половицы, каждый шорох за стеной заставлял его вздрагивать и замирать, затаив дыхание. Но это была лишь избушка, остывавшая и привыкающая к новому хозяину. Лес за её стенами молчал, поглотив Михалыча без следа.

На третий день, утром, Сергей со свинцовой тяжестью в животе осознал: он не вернётся. Ожидание сменилось гнетущей, тотальной реальностью. Он остался один в глухой тайге на неопределённый срок.

Теперь его жизнь в зимнике подчинилась новому, жёсткому распорядку, целиком состоявшему из быта. Каждое утро начиналось с печки. Он топил её экономно, мелкими лучинами, чтобы не тратить дрова зря. Пока печь разгоралась, он выходил за порог, по малой нужде, и чтобы «прочувствовать утро». Михалыч говорил, что так надо: встать босиком на холодное крыльцо, вдохнуть морозный воздух и послушать, о чём говорит лес на заре. Раньше Воронцову это казалось чудачеством. Теперь он делал это с странным чувством долга. Потом завтрак - овсяная каша на воде с салом или тушёнкой из запасов.

Днём работы. Он обходил солонцы, колол дрова. Снегопад мог занести тропу к дому за ночь, и её приходилось расчищать заново. Он научился ценить тепло истопленной печи и вкус простой еды после нескольких часов на морозе.

Вечера были самыми тяжёлыми. Темнело рано и ночь давила на маленькую избушку. Тишина становилась оглушительной. Чтобы заглушить её, Сергей начал читать. Вернее, не читать, а изучать.

Он брал с полки тяжёлый блокнот Михалыча, клал его на стол под керосиновой лампой и погружался в этот удивительный мир. Книга не была просто сборником рецептов, это был дневник, учебник, бестиарий и сборник мифов в одном лице. Страницы исписаны густым, местами корявым, местами удивительно красивым почерком. Здесь соседствовали заговоры от сглаза, рецепты мазей из медвежьего жира и подорожника, схемы расположения звёзд для удачной охоты и зарисовки следов животных.

Сергей водил пальцем по строчкам и воспоминания накатывали на него волнами. Вот, к примеру, «Обряд на удачную дорогу, если путь забылся». Рядом был нарисован странный знак - три перекрещенные черты. И вспомнилось лето, они заблудились в густом тумане у Чёрного болота. Михалыч тогда не стал метаться, а отошёл в сторону, начертил что-то на мшистом валуне пальцем, что-то прошептал. И через полчаса туман странным образом рассеялся именно в том направлении, откуда донёсся знакомый шум ручья, ведущего к дому.

А вот «Заговор на тихую воду» - чтобы рыба не пугалась и шла на крючок. Воронцов усмехнулся, вспомнив. Они сидели на озере, целый день без единой поклёвки. Михалыч ворчал, что «Вороненок своим топотом всю рыбу распугал», потом встал, отошёл к воде, бросил в неё щепотку какой-то травы из своего мешочка и пробормотал что-то. Вернулся, сел. И буквально через минуту Сергей вытащил здоровенного окуня. А потом ещё и ещё. Они тогда наловили на уху на всю неделю. Михалыч так и не признался, что сделал, только хитро подмигивал.

Были и смешные, почти бытовые ритуалы. «Чтобы каша не пригорала». Воронцов зачитался: «Возьми щепотку соли, кинь через левое плечо в огонь, скажи: «Дым-дым, от горшка иди, на меня не садись, кашу мою не порть». Он расхохотался в пустой избе. Теперь он понимал, почему каша у Михалыча никогда не пригорала, даже в старой кастрюле. Он попробовал сделать так же на следующий день, и его овсянка действительно не подгорела.

Но чем больше он читал, тем острее становилось чувство одиночества. За каждым этим ритуалом, за каждой строчкой стоял Михалыч - его знания, его опыт, его упрямая, суеверная вера в эти тайные законы леса. Воронцов чувствовал себя ребёнком, которому вручили инструкцию к сложнейшему механизму на неизвестном языке. Он понимал слова, но не чувствовал самой сути. Он мог повторить ритуал, но не мог понять, почему он работает.

Он ловил себя на том, что по вечерам подолгу сидит у окна, вглядываясь в тёмный проём между деревьями, точно на том самом месте, где исчез светящийся медведь. Он ждал. В глубине души всё ещё теплилась надежда. А вдруг? А вдруг это было лишь испытание? А вдруг он вернётся, посмотрит на него своими прищуренными глазами и скажет: «Ну что, справился? Молодец. Теперь я могу быть спокоен».

Но из леса не доносилось ни звука. Только ветер шумел в вершинах сосен да иногда поскрипывал снег под тяжестью налипшего на ветки. Одиночество стало его постоянным спутником. Оно было в скрипе его шагов по полу, в эхе его собственного голоса, если он решался что-то сказать вслух, в том, как он ставил на стол две кружки, а потом убирал одну обратно.

Он начал разговаривать с Вертяком в своём воображении, представляя, какие едкие комментарии тот бы дал, когда он один раз чуть не подпалил себе валенок, засыпая у печки.

Он стал внимательнее к знакам. К поведению птиц, к направлению ветра, к тому, как ложится иней на стёкла. Книга Михалыча стала его главным собеседником и единственным учителем. Он не просто читал её, он пытался проживать её. Делал заметки на полях обломком найденного карандаша, ставил вопросы, на которые пока не мог найти ответов.

И с каждым днём груз ответственности становился всё тяжелее. Он был здесь не просто так. Он был «на замене». Он был помощником Хозяина. И от того, насколько хорошо он выучит эти уроки, зависело… он даже не знал, что именно. Но чувство долга перед стариком, который доверил ему самое ценное, что у него было, не позволяло опустить руки.

Зимник перестал быть просто избушкой в лесу. Он стал кельей, школой, крепостью и самым главным наказанием. А Сергей Воронцов - её единственным, одиноким и пока ещё очень неуверенным в себе обитателем. Он жил в ожидании. Но это ожидание уже медленно трансформировалось из пассивного ожидания возвращения учителя в активное ожидание того дня, когда он сам сможет выйти в лес не как гость, а как тот, кто имеет право там быть по праву преемственности. По праву, завещанному ему светящимся медведем.

Но сегодня, на четвертый день, наступила грань. Кончились все возможные запасы еды. Последняя горсть овсянки, последний кусочек сала, последняя ложка тушёнки - всё было съедено вчера, с торжественной и горькой осознанностью. Ждать дальше просто не представлялось возможным. Пустой желудок сводило от голода, слабость накатывала волнами, а тишина в избушке стала абсолютно беспощадной.

Воронцов медленно, с неохотой, будто совершая подлое предательство, собирал вещи. Он скатал в потрёпанный рюкзак спальник, положил туда же заветный, тяжёлый блокнот Михалыча, завернув его в свою последнюю сухую футболку, как в саван. Сунул спички в герметичной банке, пустую флягу. Нож за пояс. Всё.

Он стоял посреди дома и окидывал взглядом это убежище, ставшее за эти дни и тюрьмой, и домом. Печь, согревавшую его. Стол, за которым читал. Окно, в которое часами смотрел в пустоту. До последнего, до самого последнего мгновения в нём теплилась тайная, безумная надежда. А вдруг сейчас? Сейчас дверь скрипнет, и он войдёт? Усталый, обмороженный, живой. И скажет своим хриплым голосом: «Что, Воронёнок, сдался? А я вот проверял, как ты тут один-то». Или даже не он. Возможно, появится тот самый светящийся медведь на пороге и каким-то образом даст понять, что нужно остаться. Возможно, с дерева упадет шишка, но не простая, а какая-то особенная. Знак. Любой знак!

Но знаков не было. Лес за стенами молчал, холодный и равнодушный. Надежда таяла с каждой минутой, как иней на стекле от дыхания.

Он взвалил рюкзак на плечи. Тот был легким, почти невесомым, но давил на голову тяжестью принятого решения. Подошел к двери, рука сама потянулась к щеколде, а взгляд упал на мешок с провиантом, тот самый, оставленный Михалычем. Пустой, сморщенный, он валялся у порога, как символ окончания всего.

Сергей толкнул дверь. Она открылась с привычным скрипом, впустив порцию ледяного воздуха. Он сделал шаг на крыльцо, потом ещё один - в снег. Остановился, не в силах заставить себя уйти окончательно. Обернулся. Избушка стояла тёмная, безжизненная, с заиндевевшим оком-окошком. Ничто не удерживало. И всё удерживало.

Он до последнего надеялся. Даже сейчас, стоя спиной к лесу, лицом к пустому дому, он ждал. Ждал, что из-за угла появится силуэт. Что окликнут. Что что-то произойдёт. Но происходила только тишина.

Сжав зубы, подавив подкатывающий к горлу комок, Воронцов развернулся и сделал первый шаг по тропе, ведущей от зимника. Прочь от этого места. В спину ему дул холодный ветер, и казалось, что это само лесное безмолвие выталкивает его, изгоняет недостойного, не справившегося.

Он шёл, не оглядываясь, но его спина, его весь вид выражали одно - он всё ещё ждал. Даже закрыв за собой дверь и уходя.

Воронцов шёл по едва заметной тропе. С каждым шагом он погружался в иной мир. Лес, который ещё четыре дня назад был просто скоплением деревьев и белого безмолвия, начала раскрываться перед ним. Блокнот Михалыча вложил ему в головы новые линзы, сквозь которые он смотрел на всё вокруг.

Его знания, почерпнутые из записей старого лесника, перестали быть текстом. Они стали ключами, отпирающими тайны.

Раньше снег был просто снегом. Теперь он видел на нём целые истории. Вот веерообразный след рябчика, взлетевшего с земли. Михалыч писал, что это значит птица кормилась здесь. А вот цепочка лисьих лап - зверь шёл неторопливой рысцой, вероятно, на охоту. Воронцов даже заметил, где она сделала прыжок в сугроб - значит, здесь была мышь. Он видел следы, читал их, понимая, кто, куда и зачем прошёл.

Его слух, отточенный днями в звенящей тишине, улавливал новые оттенки. Треск ствола в морозе уже не пугал его, а лишь указывал на крепкий, здоровый лес. Стук дятла он теперь слышал не просто как звук, а как указатель: Михалыч подмечал, что неподалёку от старого, изъеденного короедом дерева, по которому долбит дятел, часто можно найти упавшие шишки или другие признаки жизни.

Небо теперь тоже говорило ему. Резкие багряные зори он встречал не с восхищением, а с настороженностью, помня присказку: «Красная заря - к ветру морозному, береги уши и нос».

Голодный взгляд выхватывал из окружающего пейзажа то, что раньше было для него просто частью леса. Вот у ствола пихты валялась сбитая шишка - белка пировала. А под корягой он заметил следы ягод брусники, припорошенные снегом, но всё ещё узнаваемые - отметка на будущее, на следующий сезон.

Он шёл, и лес переставал быть монолитом враждебности. Он становился сложной, многослойной, живой системой. Суровой, но не бессмысленной. Знания Михалыча не делали путь легче физически: ноги утопали в снегу, холод пробирал до костей, а пустой желудок сводило судорогой. Но они победили самое страшное - чувство одиночества и потерянности в чужом, непостижимом мире.

Воронцов шёл сквозь гигантскую, наполненную знаками и смыслами книгу, которую он наконец-то начал учиться читать. И это чувство было одновременно горьким, из-за того, что учителя нет рядом, и спасительным. Оно давало силы делать следующий шаг.

Он вышел на окраину деревни глубокой ночью, едва переставляя ноги. Он был пустой, вымороженной скорлупой, в которой лишь слабо тлела искра воли, заставившей его дойти. Казалось, холод впитался в каждую клетку, в каждую кость, став его второй кожей. Спускался к деревне медленно, его ноги тяжело увязали в снегу. Он не бежал, на это не было сил.

Деревня внизу лежала неестественно тихой и тёмной. Ни одного огонька, ни одного звука. Только ослепительно-белый снег и резкие, чёрные тени от изб под ледяной луной. Неправильно, пугающе неправильной.

Его мозг, замороженный и уставший, с трудом соскальзывал с лесных троп на деревенскую реальность. Он ждал увидеть дымок из трубы, услышать лай цепной собаки, но была лишь тишина.

И тут его взгляд, привыкший за дни выживания выискивать детали, за что-то зацепился.

Он вспомнил записи Михалыча.

Старик как-то в своём блокноте, между рецептом отвара из хвои и способом растянуть валенки, сварганил целую теорию. Он писал, что в глухих деревнях, особенно зимой, никогда не гасят свет на ночь полностью. В окне всегда оставляют хоть тусклый огонёк - лучину или керосиновую лампу.

«Оконник это глаз в мир, - цитировал Воронцов в памяти хриплый голос. - Его закрывать наглухо, всё равно что самому умереть. Свет в окне знак жизни. И знак путнику. И знак нечисти, что дом жилой, хозяин в нём, и ей тут не место».

Абсолютная тьма в каждом доме была неестественной.

И тогда он заметил второе. Снег на улице, на подступах к избам, был идеально чистым, нетронутым. Ни одной тропинки к колодцу, ни следов к поленницам, ни санного пути, как будто никто не выходил из дома.

Но это было невозможно. Мороз стоял лютый, и печи нужно было топить ежедневно, без перерыва. Значит, кто-то должен был ходить за дровами.

Усталость и холод мгновенно отступили. Не тишиной покоя была эта ночь. Тишиной затаившегося дыхания.

Воронцов медленно ступил вперёд, к первому дому. Его движения были осторожными, как у охотника. Он подошёл к первому окну, заглянул внутрь, сложив ладони козырьком у стёкол, чтобы убрать лунные блики.

Внутри было темно и пусто. Ни мебели, ни утвари. Только голые стены и снежная пыль на подоконнике.

Пусто.
Он двинулся к следующей избе, его шаги стали ещё тише, ещё осторожнее. Второй дом. Третий. Везде одно и то же: слепые чёрные окна, нетронутый снег, мёртвая тишина.

Деревня была пустой.

Он замер посреди улицы, один-одинешенек в ледяном лунном свете, и почувствовал, как недоумение медленно, но верно перетекает в тихий, ужас.

Стоять на месте было слишком холодно и жутко. Воронцов побрел по самой середине пустынной деревенской улицы, не в силах выбрать более легкий путь у края, где сугробы были слежавшимися и неровными. Из последних сил он тащил себя вперед, к единственной цели - темному силуэту своей избы на самом краю деревни.

Мысль в голове была одна, простая и навязчивая: дойти. Дойти и рухнуть на теплую, мягкую постель, завернуться в одеяло и провалиться в беспамятство, в небытие, где нет ни этого проклятого холода, ни этой гнетущей пустоты.

Воздух был стеклянным и хрупким, звенел от мороза, сковывал все вокруг, превратив мир в статичную, безжизненную диораму. Лунный свет отбрасывал от заборов и изб синие длинные тени, которые лежали на искрящемся снегу, как полосы чернильной темноты. Казалось, весь мир выключился и только он один медленно двигался в этой ледяной пустоте.

И тут он замер.

Его ноги, только что с таким трудом отрывавшиеся от снега, вдруг вросли в него. Слух, притупленный усталостью и холодом, уловил нечто, что врезалось в эту гробовую тишину.

Звук шел от речки, из-за резкого поворота между двумя последними избами. Он нарастал, заполняя все пространство, вытесняя саму тишину. Это было нечто хаотичное и в то же время слаженное. Воздух рвали голоса. Десятки, а может, и больше голосов, сливавшихся в нестройный хор. Они распевали на непонятном, гортанном наречии, полном щелкающих и шипящих звуков. Слова были лишены смысла, но пропитаны какой-то зловещей силой. Это был речитатив, монотонный, заунывный, больше похожий на заклинание или на погребальный плач.

И за этим воем, этим ледяным напевом, слышался другой звук - глухой, мерный топот, притопывание множества ног по скрипучему снегу.

Воронцов не дышал. Его сердце, замершее от усталости, теперь заколотилось в груди с такой силой, что боль отдала в виски. Из-за поворота, от речки, вывалилась толпа. Они двигались странными, прыгающими рывками, приплясывая и покачиваясь, но эти движения были лишены всякой человеческой грации. Рывки были слишком резкими, отрывистыми, как у марионеток, которых дёргали за нитки неумелые кукловоды. Их тела изгибались под немыслимыми углами, конечности дергались в такт своему жуткому напеву, создавая впечатление конвульсии, эпилептического припадка, охватившего сразу всех.

Первой мыслью, тупой и запоздалой, было: святочные ряженые. Но мысль эта умерла, не успев родиться, сраженная ледяным ужасом, который пополз по спине мурашками. Облегчения, узнавания привычного, не пришло.

Он стоял, не в силах сделать ни шага назад или вперед. Деться было некуда - с обеих стороны улицы вздымались глухие, обледеневшие заборы, за которыми стояли такие же темные избы. Дорога была одна, прямо через эту пляшущую толпу.

Она приближалась и ужас нарастал. Да, они были отдаленно похожи на ряженых. Но всё было не так. Всё было неправильно.

Вне времени! Вот что было не так! Святки еще не наступили. Устраивать игрища, пусть даже и самые дикие, не время. И не в такую лютую, мертвую полночь, когда даже волк из леса не выйдет, - это было немыслимо.

И тогда Воронцов начал вглядываться. Его мозг, отказываясь верить, начал выхватывать детали, каждая из которых была хуже предыдущей.

На их лицах были маски. Те самые, что надевали на колядки, чтобы не быть узнанными, чтобы сбросить на время свою человеческую суть. Но эти маски не были смешными или страшными. Они были кошмарным искажением личины.

Сделаны из темной, потрескавшейся кожи с длинными, крючковатыми носами. Острые, вытянутые подбородки. Рты были сшиты грубыми, торчащими наружу стежками, словно зашиты навеки. Некоторые наоборот растянуты в застывшем крике, из которого доносился тот самый гортанный вой. Но самое ужасное это глаза. Прорези были узкими, косыми, но за ними не было ничего. Ни проблеска взгляда, ни отблеска жизни. Только густая тьма, живая и пульсирующая. Иногда, когда голова одного из них поворачивалась под определенным углом к луне, в этих щелях на мгновение вспыхивало слабое, фосфоресцирующее свечение, похожее на отражение света в глазах животного, но тусклое и абсолютно пустое. Эти маски не скрывали лиц, они заменяли их. И было невозможно сказать, была ли это просто жуткая работа неизвестного мастера, или же за этим куском грубо выделанной кожи вообще ничего не было.

Одежда была ветхой до состояния тления. Полушубки висели клочьями, обнажая темную, обугленную подкладку. Платки свисали рваными парусами. На некоторых болтались лохмотья, которые когда-то, возможно, были рубахами или сарафанами.

В руках они держали длинные шесты, как полагается колядовщикам. Но на концах этих палок болтались и подпрыгивали в такт их безумной пляске не традиционные звезды или солнышки из фольги, не разукрашенные колеса. Это были грубо вырезанные из темного, почти черного дерева фигурки воронов. С длинными, загнутыми клювами, которые, казалось, вот-вот щелкнут, и кривыми, обрубленными крыльями. Дерево было настолько темным, что поглощало лунный свет, и лишь на самых острых гранях, кончиках клювов, сгибах крыльев, лежал тонкий, ядовитый синий блик.

В такт прыжкам своих носителей они вздергивались, кивали, поворачивались на своих жердях, и Воронцову, завороженному этим зрелищем, на мгновение померещилось, что пустые глазницы деревянных тварей смотрят прямо на него. Что это не просто чураки, а некие идолы, которым эта толпа отдает свои дикие почести.

Их песня нарастала, заполняя собой все вокруг. Она давила на барабанные перепонки, проникала внутрь черепа, вибрировала в груди. Без мелодии, без гармонии, набор гортанных звуков, шипения, вой, перемежаемый резкими, лающими выкриками, которые все вместе сливались в единый поток. Казалось, они не поют, а вызывают кого-то или что-то.

Это было похоже на ритуал. Страшный, непонятный, происходящий здесь и сейчас, в мёртвой деревне, в самой глуши, куда не доходят ни свет, ни звуки большого мира.

Инстинкт заставил Воронцова отпрянуть назад и прижаться спиной к шершавым бревнам ближайшего забора. Он пытался вжаться в древесину, стать частью тени, слиться с темнотой, исчезнуть.

Они были уже совсем близко. Теперь он мог различать отдельные детали, от которых кровь стыла в жилах. Он увидел, что их руки, держащие шесты с птицами, были бледными, почти синими, а пальцы слишком длинными, с неестественно изогнутыми фалангами, цепко впивающимися в дерево. Он увидел, что их рваная одежда местами слипалась с телом, присохшая к коже, образуя единое, жуткое целое.

Один из них, тот, что был чуть впереди, резко дернул головой в его сторону. Воронцов замер, чувствуя, как сердце пропустило удар. Из темного провала капюшона на него смотрела пустота. Ему показалось, что в той глубине шевельнулось что-то. И на миг их песня сменилась - один голос, пронзительный и визгливый, отделился от общего хора и издал короткий, отрывистый звук, похожий на щелканье того самого деревянного клюва.

Толпа, не сбавляя ритма танца, прошла мимо. Они не свернули, не остановились у него. Они проскользили, продолжая свое движение вдоль улицы, к темному лесу. Казалось, они его не увидели прижавшуюся к стене человеческую фигуру, застывшую в страхе.

Они прошли. Их спины удалялись. Их песня стала чуть тише, но не стала менее жуткой.

Воронцов выдохнул. Ноги подкосились, и он едва удержался, упершись ладонями в ледяное бревно. Облегчение? Нет. Его не было.

Это было чувство острое и леденящее, что он случайно стал свидетелем чего-то не предназначенного для чужих глаз. Чего-то, что должно было оставаться в темноте лесов, в глубине забытых преданий, но никак не здесь, на деревенской улице. И эти нелюди с птицами на палках, распевающие свою ледяную песню, могли его просто не заметить, как муравья на дороге.

Или заметить. И счесть лишним. Случайным пятном на чистоте своего темного ритуала, которое нужно стереть.

И от осознания того, что он еще жив только по их милости, по их невниманию, стало еще страшнее, чем от самого их вида.

Он стоял, прижавшись к забору, и смотрел вслед удаляющимся темным силуэтам, растворявшимся в ночи, унося с собой свой речитатив, деревянных воронов и нечеловеческий ужас. А тишина, которая вновь обволакивала деревню, была тяжелой, наполненной отзвуком только что ушедшего кошмара. И в ней, казалось, все еще витал тот сладковатый запах гнили и старой кожи.

Паралич держал крепко. Он не мог пошевелиться, не мог оторвать взгляд от того места, где последний темный силуэт скрылся за изгибом дороги. Казалось, тень от той процессии легла на душу, заморозив ее. В ушах, вопреки тишине, все еще стоял гортанный вой, отдаваясь глухим звоном в костях.

И тут, сквозь оцепенение, пробилась обрывчатая память. Слово, брошенное когда-то Михалычем:

«От нечисти, от лиха всякого есть одно слово. Простое. Но сильное. Только говорить надо с верой, с пониманием. И пальцы вот так сложить».

Дрожащие, почти одеревеневшие пальцы Воронцова сами собой начали движение, вспоминая давний урок. Большой палец спрятался внутрь ладони, а указательный и мизинец выпрямились, средний и безымянный слегка согнулись. Знак, отгораживающий свой мир от чужого, чужеродного.

Губы шевельнулись, выдыхая в ледяной воздух сорвавшийся шепот:

- Чур меня...

Слова прозвучали жалко, потерянно. Ничего не произошло. Ни вспышки света, ни гула. Только эхо его собственного, испуганного шепота вернулось к нему с легким дуновением. Стыд и отчаяние охватили, заставив уши гореть. Детская глупость, вера в сказки, когда столкнулся с чем-то реальным и необъяснимо чудовищным.

Он замер, ожидая... Чего? Он и сам не знал. Но тишина после его слов стала еще глубже, напряженней. Она длилась секунду, другую, и в этой тишине ему снова почудился далекий, затухающий вой.

И в этот миг из-за того самого забора, к которому он прижимался спиной, раздался резкий, яростный, оглушительно громкий лай.

ГАВ! ГАВ-ГАВ-ГАВ!

Это был взрыв. Воронцов вздрогнул так, будто его ударили током. Он отскочил от забора, сердце бешено заколотилось, уже не от мистического ужаса, а от человеческого испуга. Лай был таким внезапным, таким близким и таким обыденным, что он буквально вырвал его из оцепенения, грубо выпихнув в реальность.

Огромный лохматый пёс, которого он знал с щенячьего возраста, по кличке Брехло, не унимался. Он метался за забором, яростно облаивая то ли испуганного Воронцова, то ли след ушедшей процессии, рыча и царапая когтями обледеневшие доски. Сразу же, из-за соседнего забора, ему ответил другой лай, более визгливый и заливистый. Потом третий, с другого конца улицы, низкий и басистый. Через мгновение вся спящая деревня огласилась яростным собачьим концертом. Обычным, привычным, таким, каким он бывал каждую ночь, если что-то тревожило сторожей.

И этот шум смыл наваждение. Он разорвал колдовские путы, сковавшие и его тело, и, казалось, саму деревню.

Воронцов, все еще тяжело дыша, огляделся. И увидел совсем другую деревню. Привычную. Из трубы избы, к которой он только что прижимался, валил густой, серый дымок - топилась печь. Значит, кто-то не спит. В одном окне, через замерзшее стекло, тускло, но ясно горел свет лучины. В другом мелькнула чья-то тень, задергалась занавеска - хозяин встал, чтобы крикнуть на расшумевшихся псов. Воздух больше не звенел мертвой тишиной, он был наполнен жизнью: лаем, скрипом снега под чьими-то шагами во дворе, далеким окриком: «Цыть ты, дурной! Брешет и брешет, не дает покоя».

Никакого ощущения вымершего, забытого всем живым места. Обычная зимняя ночь в глухой, но живой деревне. Морозный, пахнущий дымом и снегом воздух наполнял легкие. Это был знакомый холод, а не метафизический ужас.

Воронцов стоял посреди улицы. Дрожь постепенно покидала тело, сменяясь слабостью. Он провел рукой по лицу, по грубой щетине на щеках, проверяя, на месте ли он сам.

«Что это было?» - металось в голове. Сон? Галлюцинация от усталости и холода? Может, он уже дошел до избы и спит, а все это кошмар?

Но нет. Снег под ногами был реальным. Лай собак слишком громким и конкретным. А в памяти, ярко и отчетливо, стояли те самые маски с пустыми глазницами, деревянные птицы и леденящий нутро речитатив.

Он посмотрел в сторону леса, куда ушла толпа. Там была только темнота и тишина.

Воронцов сделал шаг. Потом другой. Ноги повиновались. Он больше не брел, а почти побежал к своей избе. К своему порогу, своей печке, своей кровати.

Он уже почти был у калитки. Остановился перевести сбивающееся дыхание. Его взгляд упал на снег там, где проходила толпа. Сугробы были ровными, нетронутыми. Ни одного следа - ни от сапог, ни от подолов одежд, ни от длинных шестов. Ровная, белая, девственная пелена, искрящаяся в лунном свете, как ни в чем не бывало.

И тишина, теперь нарушаемая только привычным собачьим лаем, вдруг снова показалась ему зловещей. Потому что в ней таился вопрос: то ли его спас старый знак, данный Михалычем, то ли эти... существа... просто позволили ему уйти. То ли это был конец, то ли только начало. Решив перестраховаться, Воронцов на всякий случай снова сложил пальцы в защитный знак, вытянул руку и трижды сказал: «Чур».

- Да хватит пальцы гнуть, бестолочь, в дом иди скорее!

Сиплый голос, резкий, полный напряжения прозвучал прямо у него за спиной, из темноты под самым забором.

Воронцов резко обернулся.

На обледеневшем сугробе, выгибая спину дугой, стоял Вертяк. Вся его шерсть, от загривка до кончика хвоста, стояла дыбом колючей полосой, делая его вдвое больше. Уши прижаты к голове, зеленые глаза, обычно полуприкрытые от скуки, сейчас расширены до предела и горели напряженным, почти паническим огнем. Он не смотрел на Воронцова, его взгляд был устремлен туда, в темноту, где скрылась процессия, и мелкая дрожь время от времени пробегала по его надувшемуся боку.

- Ты глухой?! - просипел кот, - быстрее, говорю! В дом! Не стой тут как столб поганый! Двери на крюк, окна проверь!

Вертяк резко повернул голову в его сторону, и в его глазах Воронцов увидел вместо привычного кошачьего высокомерия чистый, неконтролируемый ужас.

- Они... следят еще... - кот бросил взгляд на нетронутый снег, и шерсть на его загривке встопорщилась еще сильнее. - Иди уже!

Этот приказ, прозвучавший с такой тревогой, срезал последние остатки ступора. Воронцов рванулся к крыльцу. Скрип ржавых петель прозвучал оглушительно громко в ночной тишине. Он вбежал в сени, по пути чуть не угодив ногой в кормушку для кур.

Вертяк, пригнувшись, бежал за ним, озираясь по сторонам, ожидая нападения из каждой тени.

- Дверь! - Вертяк влетел в сени.

Воронцов захлопнул дверь и всем весом навалился на нее, ожидая, что сейчас в нее начнут ломиться. Дрожащими пальцами нащупал тяжелый кованый крюк и с грохотом вставил его в скобу.

Только тогда он позволил себе выдохнуть. В темноте сеней слышалось частое, прерывистое дыхание.

Вертяк юркнул у него между валенок и сразу же отскочил в самый дальний угол, под лавку. Из темноты сверкали широкие глаза.

Не включая света, Воронцов прошел, машинально совершая привычные действия: проверил щеколду на единственном маленьком окошке, поправил заслонку в печи, от чего в комнату пахнуло теплым пеплом.

Он зажег керосиновую лампу. Дрожащее пламя озарило знакомую обстановку: стол, две лавки, икона в красном углу, горшочки с едой, приготовленные Маришкой. Все было на своих местах. Обычно. Просто.

Он рухнул на лавку у печи, чувствуя, как трясется все тело. Из-под лавки на него смотрели два немигающих зеленых глаза.

- Вертяк? - тихо, почти неслышно позвал он. - Что... что это было?

Из темноты донеслось негромкое, нервное урчание, больше похожее на ворчание.

- Молчи, - его голос снова стал похож на обычное кошачье бурчание, но все еще с оттенком страха. - Сиди тихо. Жди утра.

- Но...

- Я сказал, молчи! Они еще близко. Слушают.

Сергей замолк и прислушался. Снаружи доносился лай собак, уже более спокойный, поредевший.

Но теперь он знал, что за этой обыденностью может скрываться нечто иное. И сидящий под лавкой напуганный до полусмерти Вертяк был тому живым доказательством.

Он не стал больше спрашивать. Просто сидел в тишине, прислушиваясь к каждому шороху снаружи. Ожидание стало еще невыносимее, чем сам ужас. Потому что ужас можно пережить, а ожидание медленно съедает изнутри. И единственное, что оставалось - сидеть и ждать утра, гадая, что принесет с собой новый день. И принесет ли.

Лампа коптила, отбрасывая на стены пляшущие тени. Воронцов уставился в пол и все еще чувствовал дрожь где-то глубоко внутри, под слоем оцепенения. В ушах стоял звон, который нарушало лишь нервное, прерывистое дыхание и тихое, тревожное урчание из-под лавки.

В горнице послышался шорох, потом мягкие, шаркающие шаги. Дверь приоткрылась, и в щели показалось сонное, помятое лицо Маришки. Ее обычно собранные волосы были всклочены, на щеке краснел след от складок на простыне, а старенький, застиранный халат был накинут наспех, нараспашку.

Она щурилась от света лампы, ее взгляд был мутным от сна, но уже настороженным. Она молча обвела комнату глазами: остановилась на Воронцове, сидящем в той же телогрейке, бледном, с расширенными зрачками; скользнула по запертой на крюк двери; задержалась на темном углу, откуда доносилось кошачье ворчание.

Ее взгляд медленно, методично обошел всех еще раз, явно кого-то ища. Искал и не находил. Ее лицо из сонного стало серьезным, осунувшимся. Никакой паники, никаких вопросов. Только губы сжались в тонкую, тугую ниточку, а в глазах мелькнула мгновенная, острая боль, которую она тут же подавила, проглотила, спрятала куда-то глубоко. Она все поняла. Слишком много всего сошлось в одну картину - вид Воронцова, запертая дверь, отсутствие старика. В их жизни не нужны были слова для таких вещей. Маришка медленно перевела взгляд на него, и в ее глазах он увидел усталую мудрость, знакомую с горем и знающую, что сейчас не время для расспросов.

- Спать, - выдохнула она. - Ложись. Завтра поговорим.

Она не стала ждать ответа. Повернулась и так же тихо, шаркая ногами по половицам, скрылась в темноте горницы. Воронцов сидел еще несколько минут, прислушиваясь к тишине. Урчание под лавкой стихло. Снаружи больше не лаяли собаки.

Он погасил лампу. В кромешной тьме, не раздеваясь, повалился на постель, накрывшись тулупом с головой. Но сон не шел. Перед глазами, в полной темноте, стояли те самые пустые глазницы масок. А в ушах, при полной тишине, звучал один-единственный, сорвавшийся шепот: «Чур меня...»

Завтра. Они поговорят завтра. Но что он сможет ей сказать? И главное - что она сможет сказать ему? Ответа он боялся куда больше, чем тех теней на улице.

Тихий, очень аккуратный звук. Не скрип половицы, а едва уловимое шуршание по полу, будто кто-то маленький и мягкий осторожно перебирал лапками. Шажки приблизились к его постели. Он почувствовал легкое движение у своего лица, а затем едва ощутимое, теплое прикосновение к щеке. Не когтя, а мягкой, пушистой подушечки лапы. Она коснулась его легко, почти невесомо, проверяя, здесь ли он, живой ли.

Воронцов медленно приоткрыл глаза. На краю постели, сидел Вертяк. Его шерсть уже не стояла дыбом, но уши были все еще настороженно прижаты, а в огромных глазах светился не страх, а тихий, настойчивый вопрос.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. Человек, только что столкнувшийся с необъяснимым ужасом, и кот, видевший в этом ужасе куда больше, чем мог понять человек.

Воронцов, почти не думая, движимый лишь потребностью в хоть каком-то живом тепле, в подтверждении того, что он не один, медленно приподнял край тулупа.

Этого было достаточно. Вертяк ловко нырнул под тяжелую кожу, устроился у него на груди, точно угадывая самое холодное, самое промерзшее место. Он свернулся плотным калачиком, уткнувшись влажным носом в складки одежды. И через мгновение тишину нарушило низкое, глубокое мурлыкание. Оно было негромким, кот старался, чтобы его не услышали снаружи, но настойчивым и ровным, как работающий маленький моторчик. Волны спокойствия и тепла исходили от этого маленького, живого комочка, растекались по застывшей груди Воронцова, оттаивая лед, сковавший изнутри.

Воронцов невольно расслабился, его дыхание, наконец, выровнялось и стало глубже. Он опустил руку под тулуп, коснулся теплой, пульсирующей от мурлыкания спины кота. Шерсть была мягкой. Это было простое, животное утешение. Дар, который одно живое существо могло предложить другому в ночи, полной кошмаров. Вертяк не говорил больше ни слова. Он просто мурлыкал, беззвучно обещая, что пока он здесь, пока он греет, самое страшное уже позади. По крайней мере, до утра.

И слушая это размеренное урчание, чувствуя живое тепло у своего сердца, Воронцов наконец почувствовал, как тяжелые веки сами собой начинают смыкаться. Картины наваждения отступали, растворяясь в ритмичном звуке. Последнее, что он подумал перед тем, как провалиться в сон - это то, что мурлыкание Вертяка странным образом совпадало с ритмом того жуткого речитатива. Но теперь этот ритм не пугал. Он убаюкивал.