Тризна. Святки. Глава 8⁠⁠

26 декабря

Утро пришло серое, промозглое, затянутое тяжелым одеялом низких облаков. Но в маленьком доме царило энергичное, сосредоточенное движение.

Воронцов, почти не сомкнувший глаз, сидел за столом, уставившись в потрепанные страницы книги Михалыча. Его размышления прервал четкий стук шагов. В дверях горницы стояла Маришка. Она была уже одета в темное рабочее платье и повязанный аккуратной косынкой платок. Ее движения были резки и точны, а лицо выражало привычную сосредоточенность. Лишь в глубине ее глаз, в их старческой, пронзительной синеве, таилась бездонная, молчаливая печаль. Она не растекалась по лицу, не сгибала плечи, она лишь обосновалась где-то очень глубоко, делая ее взгляд тяжелым и отстраненным.

Она молча прошла к печи, распахнула заслонку, ловко взворошила угли кочергой, подбрасывая новые поленья. Потом взяла метлу и принялась подметать уже чистый пол, сметая невидимый сор с неистовой энергией, как будто пыталась вымести из дома самое горе.

Воронцов с почтением наблюдал за ней. Он понимал, что так она переживала боль - действиями. Переводила невыносимое в простое, понятные бытовые ритуалы: натопить, подмести, накормить. Он не смел мешать ей, нарушать спасительный транс работы. Его роль сейчас была в почтительном молчании и готовности помочь, когда потребуется.

Она переставила крынку с молоком, вытерла уже сияющий стол тряпкой быстрыми, экономными движениями. Только взгляд, отсутствующий и тяжелый, выдавал, что мысли ее были далеко от мытья и уборки.

Воронцов снова сделал вид, что погружен в книгу, но мысли метались. Они возвращались к той ветке. К алым, как капли застывшей крови, ягодам на белом снегу. Кто? Зачем?

И тогда в его сознании, тихо, подкравшейся мышкой, возникла мысль. Та, которую он отгонял всю ночь, потому что она была одновременно и страшной и безумно желанной.

А если это ОН?

Сердце екнуло и замерло, пропустив удар. Михалыч. Если он действительно умер, то сейчас самое время. Святки. Время, когда граница истончена. Время, когда те, кого нет, могут ненадолго вернуться, чтобы предупредить, помочь или просто посмотреть.

Ведь это он оставил книгу. Он знал эти правила. Он единственный, кто мог так тонко, без слов, дать знак живым символом защиты - рябиной.

Воронцову стало страшно от этой догадки. Потому что если это был Михалыч, то он действительно ушел. И его больше нет и то прощание было окончательным. Но с другой стороны это значило, что он не бросил их. Он прислал весточку, пытаясь помочь даже оттуда.

Он поднял глаза на Маришку. Та вытирала подоконник. Решиться ли? Поделиться этой безумной, болезненной надеждой? С ее практичной мудростью, это, возможно, было не так уж безумно.

- Мария Павловна? - тихо позвал он.

Она обернулась, тряпка в ее руке замерла. Взгляд был все так же отстранен и полон глубокой печали.

- Что, сынок? - голос привычно твердый, без тряски.

- Рябина эта… на пороге… - Воронцов сглотнул. - Я в книге искал. Там только хорошее. Оберег. А я думаю… - он запнулся, боясь произнести это вслух. - А вдруг это знак от него? Михалыч?

Он ждал, что она усмехнется, отмахнется от этой глупости, вернется к уборке. Но Маришка не сделала ни того, ни другого. Она перевела свой пронзительный взгляд на алую ветку, лежавшую на столе. На мгновение ее строгое лицо смягчилось, в глазах мелькнуло что-то неуловимое - может надежда, может еще большая боль. Затем она резко кивнула, как бы отсекая ненужные эмоции.

- Время сейчас такое. Двери тонки. Не только для худого, но и для последней любви, для последней заботы тоже. Не нам гадать, чья рука положила. Но раз положено, надо брать и благодарить. Значит, так надо.

Она взяла ветку натруженными, узловатыми пальцами и, не говоря больше ни слова, пошла к красному углу. Аккуратно, без лишней сентиментальности, положила ее рядом с иконой, как кладут нужный и полезный инструмент на свое место.

Потом повернулась, вздохнула и снова взялась за тряпку, продолжив мытье подоконника. Печаль в ее глазах никуда не делась. Но теперь в ней, казалось, появилась крошечная точка опоры, практическое знание, что даже из мира иного может прийти помощь и ее нужно принять с той же практичностью, с какой она вела хозяйство.

Тяжелый камень сомнений в груди Воронцова превращался в тихую, светлую уверенность.

И их ночной дозор только что обрел новый, глубокий смысл.

День истек. Солнце, так и не показавшись, уступило власть хмурым, низким сумеркам.

Маришка не унималась. Скорбь, не находя выхода, выворачивалась наружу яростной, почти болезненной чистотой. Она скребла пол, ворошила угли, переставляла утварь резкими, деревянными движениями.

Воронцов молча плел оберег. Пальцы, исцарапанные колючками, слипались от крови и смолистой бечевки. Он вплетал в узлы острые шипы чертополоха и ржавые гвозди, сверяясь с книгой Михалыча. Каждая строчка читалась как заклинание, как инструкция по выживанию в аду. Колючая ловушка для бестелесного.

Вертяк не шутил. Он сидел, сгорбившись на лежанке, вцепившись когтями в дерево. Его шерсть стояла дыбом, а зеленые глаза, расширенные до бездонных черных лун, были прикованы к окну, за которым сгущалась тьма.

- Чувствуешь? - прошипел он внезапно, - воздух трещит. Сейчас начнется.

Как по команде, снаружи донесся звук. Не тот, что прошлой ночью, даже отдаленно не напоминало шаги.

Это был мерный, тяжелый стук по разным стенам дома. Тук. Тук. Тук. Дерево поддавалось глухо, с жалобным скрипом. Казалось, кто-то невероятно массивный обходил дом, постукивая кулаком по бревнам, выискивая слабое место.

Маришка замерла. Ее пальцы впились в спинку стула, костяшки побелели. Во взгляде на миг промелькнула звериная ярость. Она молча схватила со стены чугунный ухват.

- Не двигаться. Молчать.

Они застыли в центре горницы, спина к спине, образуя маленький, хрупкий островок жизни в сжимающемся кольце тьмы. Стук прекратился. Воцарилась тишина, давящая на барабанные перепонки.

И тогда послышалось другое.
Скр-р-реб… скр-р-реб…

Острый, противный звук - скребок по стеклу.

Вертяк издал нечто среднее между шипением и хрипом. Хвост бился по полу, как плеть.

Воронцов, медленно, как во сне, повернул голову.

На подоконнике за стеклом сидела тень. Огромная, расплывчатая, больше похожая на кляксу из чистой тьмы, чем на птицу. Ее контуры дрожали и колыхались. Длинный, острый клюв методично, с гипнотической регулярностью, проводил по стеклу. Скр-р-реб… скр-р-реб… И в том месте, где он касался, иней не таял, а, наоборот, намерзал гуще, образуя узорчатые трещины.

Но самое страшное были глаза. Две крошечные точки холодного, мертвенного света. В них не было жизни, лишь бесконечная, ненасытная пустота. И они были прикованы к Воронцову. Смотрели прямо в него, сквозь стекло, прямо в душу.

Маришка не стала ждать. С яростным воплем она рванулась к окну и с размаху ударила ухватом по раме. Чугун со звоном ударился о дерево.

Тень на подоконнике вздрогнула, но не улетела. Она медленно, очень медленно повернула безликую голову в сторону старухи. Пустые глаза на миг остановились на ней. Затем вся ее фигура дрогнула и рассыпалась пеплом, растворившись в мгновение ока. На стекле не осталось и следа, но в воздухе повисло обещание. Ощутимое, как прикосновение ветерка к коже.

Маришка, серым как пепел лицом, опустила ухват.
- Разведка, - выдохнула она. - Они насмотрятся. Запомнят. Потом придут по-настоящему.

Медленно, будто внезапно постарев на десяток лет, она побрела в свою комнату, оставив Воронцова наедине с невыносимой тишиной и с парой зеленых, горящих безумием кошачьих глаз в полумраке.

Ветер завыл в печной трубе, насмехаясь над их жалкими ухватами и пучками колючек.