Тризна: Святки. Глава 7⁠⁠

25 декабря.

Вертяк, посчитав разговор законченным, ловко запрыгнул на лежак печки и улёгся на тёплых кирпичах, собирался наблюдать за дальнейшим исключительно из праздного любопытства. Воронцов покосился на него поверх раскрытого фолианта.

- Ладно, ты в этих делах явно опытнее меня. Поможешь разобраться?

- Что, профессор, будем прорываться к кандидатской по нечистологии? – кот, развалившись на теплом кирпиче, как римский патриций на пиру, лениво зевнул. - Или просто поставим крестики на полях «читал - не помогло»?

Воронцов проигнорировал колкость, уткнувшись в пожелтевшие страницы. Он искал конкретики. Защита. Охрана. Отваживание.

- «Железо, — прочел он вслух, водя пальцем по строке. - Острое, холодное, предпочтительно старое, прошедшее через огонь и воду. Отсекает нави, нарушая их связь с явью».

- Отлично! - оживился Вертяк. - Бери утюг, будем гладить привидений. Им точно не понравится.

Воронцов, не поднимая глаз, протянул руку к прислоненной у печи кочерге. Она была тяжелой, увесистой, с узловатым наконечником, идеально подходящим под определение «острое и старое».

- Ставь у порога, острием на вход, - скомандовал он себе, сверяясь с книгой.

- Только аккуратнее, - прокомментировал кот. - Первым делом сам себе ногу проткнешь. Будем потом отмаливать тебя и твою окровавленную конечность от злобных духов.

Следующий пункт был посвящен растениям.
- «Можжевельник. Дым его очищает пространство, отгоняет тлен и скверну. Чертополох. Колючки его рвут нити, путая и отпугивая».

Воронцов кивнул, взял топор и вышел во двор. Вертяк грациозно соскочил с печи и последовал за ним, как маленький мохнатый надзиратель. Возвратились они с охапкой колючего можжевельника и охапкой еще более колючего и злого на вид чертополоха.

- Теперь, - Воронцов снова полез в книгу, бросив пучки прямо на пол у стола. - Нужно сплести обереги и развесить на окнах и дверях.

Плетение из колючих веток оказалось делом мучительным. Через пять минут все пальцы были исколоты и покрыты тонкими царапинами. Он шипел от боли, сосал ранки, а Вертяк сидел рядом и давал ценнейшие советы.

- Нет, не так. Ты что, никогда венок не видел? Заплетаешь левую лозу под правую, а не наоборот! О, боги, дай мне руки, я бы сам все сделал! Нет, стой, смотри: вот так, понимаешь? Идеально для того, чтобы кого-нибудь оцарапать до смерти. Может, уже хватит? Они же сдохнут от смеха, глядя на твои поделки.

В конце концов, несколько жалких, корявых, колючих венков были готовы. Воронцов пытался взять их в руки, чтобы развесить, но снова укололся и громко ойкнул. Вертяк вздохнул.

- Ладно, давай сюда. Складывай в зоб.

Воронцов поморщился. Он до сих пор не мог привыкнуть к его настоящему виду. Вертяк разинул пасть, и вместо обычной кошачьей глотки Воронцову предстала бездонная, темная глубина, уходящая куда-то в неведомые измерения. Оттуда пахло мятой, пылью и чем-то старым-старым.

- Ну давай, не бойся, не укушу. Хотя… выглядишь очень аппетитно с этими окровавленными пальцами.

С легкой брезгливостью Воронцов стал запихивать колючие венки в зубастую пасть. Они бесшумно проваливались внутрь, словно тонули в черном озере. Вертяк при этом сидел с невозмутимым видом, лишь его горло слегка вздрагивало.

- Отлично, - буркнул он, сглатывая последний чертополох. - Теперь у меня ощущение, что я проглотил ежа. Очень мило. Куда вешать будем? Давай быстрее, а то я сейчас чихну и все твое рукоделие окажется на другом конце деревни.

Следующим этапом была «соляная линия». Книга Михалыча предписывала насыпать непрерывную тонкую полосу соли вдоль всех порогов и подоконников с внешней стороны.

- Соль - символ земли и сохранения. Преграда для многих ползучих и ищущих лазейки гадов.

Воронцов взял мешок с солью и вышел на улицу. Вертяк занял пост наблюдателя на заборе.

- Эй, аккуратнее там! Сыпь ровнее! У тебя получается не линия обороны, а походка пьяного! Левее! Нет, правее! Ой, все, просыпал. Теперь тут будет белое пятно. Надеюсь, нечисть будет достаточно тактичной, чтобы переступать именно в этом месте.

Когда соль была рассыпана, Воронцов вернулся к книге и открыл раздел о личных оберегах. Нужно было найти что-то маленькое, но сильное, что можно было бы носить с собой.

- «Старый гвоздь, выдернутый из порога чужого дома» … Нет, не то.  «Заговоренная монета» … Где ж ее сейчас найти… Ага, вот: «Осколок зеркала, обрамленный в железо. Отражает дурной глаз и направляет зло обратно».

Достаточно быстро нашел в сарае старое, крошечное и помутневшее от времени зеркальце. С трудом, используя плоскогубцы и старую проволоку, он смог обмотать его, создав подобие железной оправы.

- Ну, не произведение искусства, - оценил Вертяк. - Похоже на поделку первоклассника. Ладно, давай сюда, проглочу.

- Ты с ума сошел! - отшатнулся Воронцов. - А если оно там разобьется?

- О, маловер! - кот выглядел оскорбленным. - Мой зоб вмещал вещи и покрупнее. Как-то раз я проглотил целый гарпун одного слишком навязчивого водяного. Неделю потом отрыгивал ржавчиной, но цельность зеркальца гарантирую. Или ты хочешь, чтобы оно разбилось в кармане в самый ответственный момент?

Пришлось снова идти на неприятную процедуру. Вертяк разинул пасть, и Воронцов, отвернувшись, сунул внутрь зеркальце. Раздался тихий, как показалось, стеклянный звон, и пасть захлопнулась.

- Вкусно?

- Напоминает леденец с привкусом ржавчины и столетий одиночества. Пойдет.

Подготовка заняла несколько часов.

Маришка за весь день так и не встала. Попытки ее покормить закончились ничем и ее просто оставили в покое.

К ночи дом был укреплен по всем правилам, описанным Михалычем. У порога стояла кочерга, на окнах висели колючие обереги, благополучно извергнутые Вертяком обратно, пахло дымом можжевельника, а вокруг дома змейкой вилась соляная линия.

Воронцов чувствовал себя измотанным, но готовым. Он натянул тяжелый тулуп, подпоясался, сунул за пояс большой нож. В руку он взял фонарь и кочергу. Вертяк занял место у него на плече.

- Ну что, капитан, готовы к выходу в море по волнам навьих гадов? - просипел кот ему прямо в ухо.

- Как никогда, - ответил Воронцов, гася свет в избе.

Они вышли в морозную тишину ночи. Тени от домов лежали длинными и густыми. Воронцов напряженно вглядывался в каждую из них, а Вертяк, навострив уши, ловил каждый шорох.

- Слева чисто, - тихо прошептал кот. - Если не считать кота Ваську, он крадется к сараю. Справа… погоди… Справа тоже чисто. Это либо очень хорошо, либо очень плохо и они уже здесь.

- Спасибо, успокоил, - буркнул Воронцов, крепче сжимая кочергу.

Они сделали первый круг вокруг своей избы. Ничего. Только хруст снега под ногами да далекий вой ветра в лесополосе.

На втором круге Воронцову показалось, что из-за угла соседского дома мелькнула тень. Он резко остановился, замер.

- Вертяк? – он легонько дернул плечом.

- Вижу, - так же тихо ответил кот, и его голос вдруг потерял всю свою иронию, став жестким и сосредоточенным. - Не шевелись. Смотри.

Тень отделилась от стены и поплыла по улице, бесшумная и не отбрасывающая никакого отблеска на лунный снег. Она была низкой, расплывчатой, но в ней угадывались какие-то нечеловеческие с искривленными контурами.

Воронцов медленно, как учила книга, поднял кочергу, острием к тени.

- Железо, - прошептал он.

Тень замедлила движение. Казалось, она колебалась, ощущая исходящую от холодного металла угрозу.

- А теперь, - просипел Вертяк, - чихни.

- Что? - не понял Воронцов.

- ЧИХНИ! - повторил кот, и в его голосе снова зазвучали привычные нотки издёвки. Кошачий хвост метнулся к носу и защекотал самым кончиком.

И Воронцов чихнул. Громко, неожиданно, отдаваясь эхом в ночной тишине.

Тень вздрогнула, дернулась назад испуганной птицей и мгновенно рассосалась, исчезнув в темноте между домами.

Наступила тишина.

- Вот видишь, - с довольным видом сказал Вертяк, устраиваясь поудобнее на плече. - Иногда самое простое действие работает лучше всех оберегов.

Они двинулись вглубь деревни, оставив уютный островок своего подготовленного дома позади. С каждым шагом ощущение тревоги и гигантской, возложенной на себя ответственности нарастало. Они были единственными, кто знал.

Деревня ночью оказалась удивительно контрастной. Одни дома стояли слепыми, темными, погруженными в сон, и от них веяло холодом и пустотой. В других окна светились тусклым, но таким живым и желанным сейчас желтым светом керосиновых ламп.

Они шли мимо одного такого дома, и сквозь неплотно занавешенное окно доносились обрывки разговора, смех, звон посуды. Воронцов замер на мгновение, поймав знакомый запах жареной картошки и лука. Уютный человеческий мир всего в метре за стеклом. Он чувствовал себя призраком, стражем-невидимкой, охраняющим покой, о котором сами обитатели дома даже не подозревали.

- Завидуешь? – Вертяк проследил за его взглядом.
- Нет, - честно ответил Воронцов. - Просто… странно. Мы с тобой тут во тьме, а они…
- А они живут, - закончил кот. - И правильно. Наша работа, чтобы так оно и оставалось. Пошли дальше, смотри в оба. Где свет, там чисто. Нави привлекает тишина и одиночество.

- Слушай, а ты же тоже… нечисть, получается? - спросил Воронцов, и в его голосе прозвучало запоздалое, ошеломляющее осознание. - Ну, я к тому, что… говоришь, знаешь всё это. Видишь их. Зоб у тебя, прости господи, тот еще. А на тебя… почему на тебя не действуют все это? И соль, и железо, и чертополох? Ты же по соляной линии ходил, кочергу в сторону отодвигал…

Глаза Вертяка в лунном свете сузились до двух ядовито-зеленых щелочек. Он помолчал, явно наслаждаясь возникшим напряжением.

- О, - томно протянул он наконец. - Дошло. Поздравляю, ты сделал открытие. Твой новый лучший друг - потенциально опасная неведомая хрень. Какой драматичный поворот.

- Я серьезно! - настаивал Воронцов.

- Ладно, ладно, не закипай, - кот махнул лапой. - Отвечаю на твой наивный вопрос. Нет, я не «нечисть». Я живое существо. Плоть, кровь, шерсть.

Он ткнул лапой в свою грудь.
- Я из Яви. Из этого мира. А то, от чего мы с тобой сегодня бегали это из Нави. Мертвый мир. Эхо. Пустота, которая хочет казаться полной. Разница, надеюсь, ощутима? Я сочное, вкусное мясо на косточке. А они затхлый ветер, который это мясо хочет сгноить, но не может, потому что у ветра нет зубов. Обереги действуют на мертвяков, на пустоту, что лезет в наш мир. А на живую, пусть и странную, душу нет.

Вертяк язвительно усмехнулся.
- Так что можешь выдохнуть. Я не собираюсь затолкать тебя в зоб и унести в мир теней.

Он помолчал, а потом добавил с притворной задумчивостью:
- Хотя… технически, если я сейчас перешагну через эту соляную линию… ничего же не будет? Никакого взрыва, молний и ангельского хора? Как-то даже обидно. Чувствую себя непризнанным.

Они свернули за угол и замерли. Откуда-то издалека, со стороны их же собственного дома, донесся четкий, тяжелый, мерный звук. Шаги. Глухие, будто кто-то очень массивный ступал по промерзшей земле. Туки-туки-туки. Неторопливо, не скрываясь.

Воронцов посмотрел на Вертяка. Тот сидел, насторожив уши, его хвост нервно подергивался.

- Это… от нашего дома, - прошептал Воронцов.
- Блестящее наблюдение, - просипел кот без обычной издевки. - Похоже, твой соляной барьер кого-то очень заинтересовал или разозлил.

Шаги продолжались. Кто-то неведомый ходил вокруг их дома.

- Проверим? - Воронцов сжал кочергу так, что пальцы заболели.
- А есть вариант сесть и заплакать? – Вертяк спрыгнул на землю, обернулся в свой истинный вид и принял стойку для броска. - Ладно, пошли. Только на цыпочках. И если это тот Василий с гармошкой, я с него шкуру спущу.

Они крались на звук, пригибаясь в тенях домов. Шаги становились все громче, отчетливее. Каждый удар по земле отдавался в Воронцове напряженным эхом. Вот уже показался их забор, вот калитка… Шаги раздавались буквально в паре десятков метров, за поворотом.

Воронцов сделал глубокий вдох, пересиливая животный страх, и резко выскочил из-за угла, занося кочергу.

- СТОЯТЬ!

Туки-туки-туки…

Никого. Совершенно пустая улица, освещенная бледным лунным светом. Шаги прекратились ровно в тот момент, когда он высунулся. Словно их и не было.

- Этого и следовало ожидать, - Вертяк вышел из-за спины. - Любимая тактика. Напугать, сбить с толку, заставить бегать по кругу. Классика.

- Но они же были здесь! - почти крикнул Воронцов, обескураженно мотая головой по сторонам. - Мы слышали!

Он обошел вокруг дома, проверяя соляную линию. Она была нетронута. Кочерга на месте. Обереги висели, не шелохнувшись. Все было как прежде. Тишина стояла абсолютная.

И тут Вертяк насторожился.
- Эй, смотри.

Он ткнул мордой в направлении крыльца. На самой верхней ступеньке, где еще днем лежал веник, теперь лежала небольшая ветка. Она казалась инородной, специально подложенной. Это была рябина. Гроздья спелых, красных ягод, покрытых инеем, рубинами горели под луной.

Воронцов медленно приблизился, озираясь по сторонам. Он наклонился и поднял ветку. Ягоды были холодными, настоящими.

- Что это? Насмешка? Угроза?

Вертяк обнюхал ветку с безопасного расстояния, сморщив нос.
- Ни то, ни другое, салага. Рябина сильнейший оберег. Особенно зимой, особенно с ягодами. Ее не просто так втыкали у входа в хлев, вешали над дверью. Это… подарок.

- Подарок? - Воронцов недоверчиво уставился на ветку, потом на Вертяка. - От кого? От той твари, что только что топала вокруг нашего дома? И следов нет…

- Маловероятно, - Вертяк задумчиво повел усами. – Скорее предупреждение. Или помощь. Кто-то или что-то еще гуляет этой ночью. Кто-то, кто знает правила получше нас. И кто-то, кто советует нам усилить защиту. Рябина на пороге знак серьезный.

Воронцов молча повертел ветку в руках. Страх постепенно отступал, сменяясь изумлением. Этот мир, в который он попал, был бесконечно сложнее и страннее, чем он мог предположить. Здесь были не только угрозы, но и непонятные союзники, оставляющие подсказки в виде ледяных ягод.

- Ладно, - он выдохнул, разворачиваясь к двери. - Значит, будем разбираться. Сначала сметана. Потом будем вплетать рябину в обереги. Книга Михалыча точно что-то говорит про рябину.

- Наконец-то разумные слова! - обрадовался Вертяк, бросаясь к двери вперед него. - Про сметану особенно. А про рябину… да, помню, там глава. «Ягода-защитница, гонительница ночных кобылиц». Приятное чтение перед сном.

И пока кот увлеченно рассказывал о литературных предпочтениях Михалыча, Воронцов, все еще сжимая в руке ветку с алыми ягодами, в последний раз оглядел спящую, безмолвную деревню. Они не были одни. И это пугало и давало надежду одновременно. Ночной дозор только начинался.