И все они - несчастные герои собственной трагедии. Бегут, задыхаясь, к финишу, которого нет. Пока не упадут. И тогда начнётся канонизация. «Какой он был трудяга! Не жалел себя! Всё для семьи!» Родственники, которые при жизни пилили его за маленькую зарплату, теперь будут вспоминать, какой он был золотой. И плакать у гроба. И винить врачей, экологию, правительство — кого угодно, только не свою жадность до его жизни.

Я смотрю на это и не понимаю простой вещи: разве жизнь дана для того, чтобы её обменять на одобрение? Чтобы в сорок пять иметь инфаркт, но зато заработал денег.

Иногда мне кажется, что мы все сошли с ума. Что ценим не тихие вечера, а шумные похороны. Не здоровый сон, а переработки. Не смех детей, который слышишь во дворе, а их будущие квартиры, которые ты им не купишь, даже разорвавшись на части.

Я выхожу на балкон, смотрю на закат. Он бесплатный. Воздух кстати тоже. Птицы поют без кредитного договора. И я думаю: может, счастье - это не то, что ты накопил, а то, от чего сумел отказаться? От чужого мнения, от бесконечных «надо», от иллюзии, что твоя ценность равна сумме на счету или выполненным обязательствам перед теми, кто не ценит твоё здоровье.

Жаль, что понимаем мы это часто слишком поздно. Когда уже не осталось ни сил, ни времени на простые радости. На утро без будильника. На прогулку без цели. На жизнь без долга перед кем бы то ни было, кроме себя самой.

А они бегут. Бегут, сжигая себя, как свечи. И гаснут, осветив чужой праздник на минуту. И никто не спросит: «А тебе-то самому светило?»

Остальное время он смотрит животных.
Людей он не смотрит — ни в телевизоре, ни в жизни.
Только «Поле чудес» по пятницам.
Это, по его мнению, единственный человекоподобный вид.

Из странностей у тестя — всё накрывать салфеткой.
Фрукты, конфеты, тарелки… однажды он накрыл пульт.
Сказал глазами: «Пусть дышит».
На входе — газета на коврике.
Не коврик, а пресс-центр.

И главное правило — никакого веника.
В этой квартире нельзя подметать.
Мусор нужно:
наслюнявить палец → наклониться → приклеить к пальцу →
и торжественно выбросить в раковину.
Это не уборка, это ритуальная ловля пыли.

Я тут потому что прописан.
В Басманном районе.
Чтобы суд был поближе.
Ну а что — логистика тоже важна.

Выдали браслет. Электронный.
Ношу на ноге — как модный аксессуар,
только без права выбора стиля.
В нём даже уютно:
всегда знаешь, где ты находишься —
и что система тоже знает.

Иногда браслет срабатывает, когда я выношу мусор.
Сразу звонят:
— «Вы покинули территорию!»
А я им:
— «Ребята, я просто хотел сделать город чище!»
Они:
— «Вернитесь. Город подождёт.»

Вообще браслет — не наша придумка.
В Голландии, когда на время запретили проституцию,
дамы полусвета маскировались под приличных домохозяек:
юбка, пирог, честный взгляд.
Но чтобы клиенты знали, кто “на работе”,
они носили браслет на щиколотке.
Такой деликатный маячок.

И вот теперь я, приличный человек, в тапочках, под сериал,
сижу с тем же символом.
Только у них браслет означал работу,
а у меня — её отсутствие.

Иногда думаю: это не я под арестом — это Москва.
Она вся в камерах, датчиках, навигаторах…
тоже под постоянным наблюдением.
Я — Москва в миниатюре.
Просто у меня один браслет,
а у Москвы целых четыре:
Бульварное, Садовое, ТТК и МКАД.
Вот где настоящий уровень надзора — федеральный.
А у меня — районный.
Если точнее — Басманный.

Интернет мне запретили — «во избежание коммуникаций».
Живу в автономном режиме.
Wi-Fi нет, зато внутренний монолог — стабильный.

Чтобы не сойти с ума, сам себе назначил распорядок дня:
подъём — когда тесть кашляет;
завтрак — когда он заснёт;
обед — строго по графику;
сразу после — ещё один приём, но уже таблеток.

Каждый день — зарядка минут 10–15.
Чтобы тело не подумало, что его бросили.
Понедельник и четверг — уборка.
Это мой способ почувствовать власть над обстоятельствами.
Ну и чтобы браслет не запылился.

По выходным я жду «Следствие вели…» с Каневским.
Это единственное расследование,
которое меня прямо сейчас не касается.

Иногда приходят друзья.
Приносят с собой передачи с воли — еду, кофе, новости., Привносят в мою вялотекущую арестантскую жизнь
живое общение, без видеосвязи, без шёпота.

По регламенту мне можно выходить только в поликлинику.
В магазин — нельзя.
Видимо, слишком много свободы.
И слишком большой выбор.
Арестант такое не должен видеть.

Поликлиника — мой курорт.
Очередь — как маскарад:
все в масках, в бахилах…
только костюм «здоровый человек» никто не взял.

Бабушка делится:
— «А я в прошлом году лежала с давлением!»
И я думаю:
«Ну да… я тоже сижу.... под давлением —
меня давит система, а вас — организм.»

Возвращаюсь домой.
Садовое шумит, Москва живёт своей бурной жизнью.
А я захожу в квартиру, снимаю обувь и понимаю —
я снова в зоне стабильности.
Тесть молчит.
Животные в телевизоре тоже.
И только браслет на ноге тихо мигает,
напоминая, что свобода — это просто когда заряд почти полный.