Наш круг рассыпался спиралью бегущих силуэтов. Лишь захлопнув и заперев дверь, мы осмелились подойти к окну. Отодвинув мебель, мы присели под шторами, высматривая улицу. 

Там, на улице, в этой удушающей тьме, всё было неподвижно. Лишь тревожные лица в окнах напротив напоминали: мы не одни. Ощущение, будто просыпается что-то ужасное, начало угасать. Мы молчали, пока великое нечто в темноте не вернулось в глубокий сон. 

Но сама тьма осталась. 

Мы ходили по гостиной туда-сюда, ожидая чуда. В интернете и новостях ни слова о происшествии. И тут мы поняли: это только наш район.

– А ведь тут было почти нормально, – злобно пожаловался один из соседей. – За что нам это?

Десять часов, одиннадцать, наконец полдень. Нам стали звонить с работы, и мы спорили, что делать, пока не пришлось признать: жизнь продолжается. Наверное, соседи думали то же самое, но все выглядывали в окна, ждали, кто сделает первый шаг. Ну что ж, мы были молоды, здоровы и глупы – пришлось действовать первыми. 

Мы приоткрыли дверь, вывалились наружу и бросились к машинам. 

Я возился с ключами, а ощущение пробуждающегося чего-то повышало в крови адреналин. Что бы это ни было, оно будило во мне первобытный ужас, будто генетическая память. Парни завели машины и вырулили, я кое-как завёл двигатель и поехал за ними. Впереди весь мир был окутан темнотой, но их машины странно заносило возле Т-образного перекрёстка. Я едва избежал столкновения, когда меня ослепил белый свет, а под колёсами заскрипел лёд. 

Привычный мир вернулся. Он был таким же ярким, холодным и заснеженным, как прежде. Тот тошнотворный теплый смрад существовал только в темноте. Оглянувшись, мы увидели наш район совершенно нормальным. Мы даже видели, как соседи смотрят на нас из домов. С этой точки зрения на крышах и тротуарах лежал снег, которого не было под ногами, когда мы бежали к машинам.

Мы опустили стёкла и в обмене догадками сошлись на одной версии: другая реальность просачивается в нашу. Не зная, что делать, парни поехали на работу, а я остался, чтобы проверить границу. Никакого плавного перехода не было. Я был либо в тёплой тьме, либо в холодном свете, никогда посередине. Ещё страннее, что все было под немного разными углами, почти как искажающийся свет при взгляде в аквариум. Я мог выбрать точку вдали, сделать шаг и смотреть мимо неё. Я снял видео перехода, пока проверял границы, и обнаружил: это идеальный квадрат, охватывающий нашу улицу, дома и дворы.

И каждый раз пребывание в темноте сопровождалось нарастающим страхом. Что-то там чувствовало моё присутствие. Но если не задерживаться, то вероятно, оно не проснётся. Потом я объехал все дома, предупреждая соседей по одному. Пока мы в домах или машинах – нам ничего не угрожает. Надеюсь. В этом невозможно быть уверенным. 

Вот с чем пришлось смириться: следы когтей на деревянных поверхностях, оставленные неведомыми существами, зловонные лужи лазурной жижи, ощущение осады. Наши дни в ночном мраке превратились в вечное заключение в четырёх стенах. Выходя на улицу, мы использовали гараж как шлюзовую камеру. Те, у кого гаражей не было, мчались к машинам в панике, кутаясь в одежду. Наше некогда сплочённое сообщество стало цепью изолированных бункеров. Шли недели, пока мы переписывались, пытаясь понять, что делать.

Почти месяц я просидел в комнате с заколоченными окнами, пытаясь спать, в то время как снаружи раздавались голодное рычание и любопытное сопение. Там зарождалась новая экосистема, видимая лишь в щелях между досками, и нам пришлось натянуть на окна плёнку и менять воздушный фильтр еженедельно. Сгущающаяся мгла была липкой, упругой и в целом не проникала в дома как обычный газ, но никто из нас не верил, что так будет всегда.

Мы начали действовать. Звонили всем, кто мог услышать. 

Сложнее всего было передать то, чего нет на фото. Изнутри – просто ночная улица. Снаружи – дневная. Да, чёрт возьми, но дело в том, как это ощущается! В невозможности существования двух миров в одном месте! То, что они видели со своей стороны, не передавало мучительной изоляции и страха с нашей.

Мы писали письма. 

Я начал спать в душе – ванная комната без окон, в центре дома, казалась безопаснее. 

Отправляли емейлы. 

Ночью у одного из парней разбилось окно. Мы втащили его в коридор, захлопнули дверь перед полувидимым хлопающим созданием и наглухо заколотили комнату.

Звонили. 

Наш обеденный стол превратился в военный штаб. Горы бумаг от городской администрации и ведомств росли с каждым днём. Мы заполняли формы, отправляли данные, получали новые бланки в ответ. Это был замкнутый круг, созданный, чтобы от нас отвязаться. Нас считали сумасшедшими. Вместо прямого отказа отвечали отписками.

Мы ходили лично, стояли в очередях. 

На еженедельных собраниях в разных гостиных наш район выливал накопившуюся злобу. Идиль, моя близкая подруга и соседка, рассказала, как ждала приёма у мэра, пока в здании не погасили свет. Он и не собирался выходить. Один из соседей рассказал, как его выгнали из департамента транспортных средств за попытку показать видео перехода из ночи в день. Другая соседка – как её десятки раз прогоняли прохожие, считая бездомной и просящей денег.

Впервые с начала проклятия мы не знали, что делать дальше. Полная беспомощность заставляет человека свернуться в душе и рыдать. Я чувствовал, как безнадёжность пускает корни, но сдаваться не хотел.

Когда мы поняли, что нас действительно никто не слышит, отчаяние взяло верх. Слов стало недостаточно. 

У Антона было ружьё. Он сидел с Биллом за нашим столом, обычно предназначенным для настолок. На карте города был отмечен дом мэра и маршрут его ежедневной поездки. 

– Слушайте, – говорил Антон. – Он живёт недалеко. Каждый день проезжает мимо нашего квартала. 

Билл держал охотничье ружьё.

– Он видит обычную улицу. Нужно заставить его съехать с маршрута. Пусть проедет по нашей улице и увидит сам. 

Идиль нервно спросила.

– А зачем ружья? 

Я тоже чувствовал дискомфорт, но знал ответ.

– Если план с тем, чтобы он свернул к нам, не получится… вы будете действовать жёстче? 

– Это вопрос времени, – ответил Билл. – У Итана под домом что-то рылось. Чуть не прорвалось внутрь. Не позволим его дочерям снова пострадать. Его семья и так натерпелась. 

Антон решительно кивнул.

Я намеревался сделать так, чтобы оружие не понадобилось. Насилие лишь повредит делу. Чтобы избежать риска, нужно было создать хорошее отвлечение. Мэр вызовет войска, учёных, цивилизация защитит нас от кошмара. 

Тем утром мы ждали на перекрёстке с двумя готовыми к действию машинами. Билл стоял впереди, высматривая машину мэра, и, когда он подал сигнал, наши водители выехали и инсценировали небольшую аварию, заблокировав дорогу.

Я видел мэра в салоне. Он смотрел в телефон, и чудом заметил препятствие. Ударив по тормозам, он заехал на обочину. Не оглянувшись, он поехал дальше, всё ещё печатая сообщение.

Идиль крикнула ему вслед. 

– Вы серьёзно?! 

– Может, он спешит, – попытался я оправдать. 

Мы не могли предугадать, когда он будет возвращаться домой, и собрались на следующее утро.

Теперь мы выпустили детей, «случайно» переходящих улицу в нужный момент так медленно, будто улитки. Они были рады погулять на солнце и с удовольствием притворились, что идут в школу. Идиль была наблюдателем, и, когда она подала сигнал, мы заблокировали дорогу и гребаный тротуар цепочкой детей, взявшихся за руки.

Мэр, уткнувшись в телефон, чуть не сбил их. Широко раскрыв глаза, он дал задний ход и уехал в другую сторону.

Сосед по дому в отчаянии взмахнул руками.

– Да что за мудак! 

– Мы его напугали этим несостоявшимся наездом, – предположил я. 

На третий день соседи не выдержали. Группа мужчин выскочила перед машиной мэра, заставив его резко затормозить, а Антон подошёл с ружьём. 

Наконец мэр заметил нас и выронил телефон, подняв руки. 

– У меня есть деньги. И дети. Меня зовут Лиам. Они спросят, где… 

Билл приставил ружьё к его спине.

– Заткнись. Денег не надо. Мы пройдём тридцать футов в ту сторону, – он обошёл и кивнул в сторону нашей улицы, – а потом ты вернёшься к машине и поедешь дальше. Понял?

– Зачем? – Лиам смотрел озадаченно. 

– Поймёшь, когда увидишь. Просто иди. 

Мы шли за группой вооружённых мужчин, которые вели Лиама по центру нашей улицы. С нашей стороны они просто шли по нормальному асфальту со снегом и льдом. Где-то у границы вечной тьмы мужчины напряглись, а Лиам раскинул руки. Мы услышали его крик.

– Что? Что это? Что происходит? 

С нашей стороны он просто стоял посреди залитой солнцем улицы. 

Билл и Антон крепко держали мэра, что-то злобно шепча. Один указал вперёд. 

– Что… Боже, что это?! 

Мы с Идиль переглянулись. Мы понимали: они держат его, пока в темноте просыпается нечто ужасное. Снаружи был лишь холодный ветер. А внутри мэр начал кричать.

Самый долгий срок, который кто-либо из нас провел в этом проклятом, неосвещенном месте на улице, составил семь минут, и то случайно. Упавшая старуха начала кричать от ужаса, а двое мужчин, которые выбежали, чтобы поднять ее, вернулись с диким выражением глаз и, по их словам, с ощущением, что им едва удалось избежать полного пробуждения ужаса, таящегося в неизвестных глубинах этого мира.

– Пять минут уже прошло? – спросил сосед. – Сколько ещё они его там продержат? 

Я посмотрел на телефон: 

– Пять минут десять секунд. 

Билл и Антон держали мэра, который извивался в панике. 

– Пять минут сорок секунд, – прошептал я. 

– Ребята! – крикнула Идиль. – Больше нельзя! – Она выругалась по-сомалийски, но её проигнорировали. 

– Шесть минут.

Я готовился идти к ним, но вдруг ощутил, как нечто пробуждается. Мир потемнел. Испугавшись, я закричал.

– Билл! Антон! Мы тоже внутри! Чёрный Квадрат расширился! 

Шесть минут тридцать секунд. 

Поняв мои слова, ребята повернулись к нам в шоке. 

Тот абсолютный ужас, о котором говорили те двое и старуха, не был шуткой. Чудовище, какого мир не видывал, шевельнулось во сне, готовое открыть то, что служит ему глазами, и оно узнает нас и раздавит. Идиль закричала, а Билл, Антон и остальные парни потащили мэра к нам так быстро, как могли. Когда страх достиг во мне предела паники, я сделал два шага вперёд.

Мы стояли под солнцем на белом снегу, задыхаясь и стараясь не стошниться. 

Пришедший в себя Лиам схватил нескольких из нас за плечи и сказал.

– Вы те самые «сумасшедшие». Те, кто всем мешает. Но вы не сумасшедшие, да? – Он указал назад. – Это то, в чём вы живёте каждый день? 

Я не сдержал слёз.

– Да. 

– Я понимаю. – Он оглянулся на нашу улицу, широко раскрыв глаза. – Понимаю. Боже мой. Нужно что-то делать. Я вызову армию. Национальную гвардию. Соберу учёных. Мы победим это.

Быть услышанными, понятыми, разделить свою беду… Это чувство свободы и надежды было невероятным. Мы проводили Лиама к машине, празднуя его отъезд в городскую ратушу.

На следующее утро полиция арестовала Билла на том же перекрёстке за нападение на мэра. Сосед увидел это и написал в общем чате. Мы бросились наружу, пробежав сквозь тьму в свет к двум полицейским машинам, где на Билла надевали наручники. Один офицер продолжал держать Билла, трое других выхватили оружие.

– Стоять! Арестуем и вас, если вмешаетесь! 

Люди Билла кричали оскорбления, а Антон напал на офицера. В ответ один из копов вызвал подкрепление. Ситуация накалялась. 

– Что происходит? – крикнул я копам, сдерживая соседей. – Мэр обещал помочь! 

Офицер посмотрел мне в глаза без тени сочувствия.

– Он просто так сказал, чтобы отделаться от вас, уроды. 

– Да вы издеваетесь! – заревел Антон. – Пройдите десять шагов и скажите, что видите! 

Коп потянулся, чтобы надеть на него наручники, но Антон отпрыгнул. 

– Давай! Поймай меня!

Он устроил погоню, заведя двух копов за границу Чёрного Квадрата. Те замерли, оглядывая внезапную тьму. За последние недели мы не раз рассказывали полиции о нашем кошмаре, они обязаны были понять, что видят как всё на самом деле. 

– Видите? Видите?! – Антон прыгал, кричал, тыкал в них пальцем. – Да вы видите, чёрт возьми?! 

Их реакцией, после мгновений парализованного ужаса, было схватить его, вытащить обратно в нормальный мир и надеть наручники рядом с Биллом.

Другие копы не упустили момент замешательства: 

– Эм, Фред, что там было?

Фред дрожал, но буркнул.

– Ничего. Эти люди – лжецы. 

– Уверен? Похоже, ты что-то увидел… 

– Они лгут. Всё это бред. 

Мы стояли как оцепеневшие, наблюдая, как их увозят. Что думать? Что сказать? Мы показали им нашу реальность – и они… 

Они просто… 

Как они могли… 

Стоя на углу, мы почувствовали, как свет меркнет. 

Чёрный Квадрат снова расширился. 

Стоять в ошеломлении для нас было роскошью. Нужно бежать. Знакомая тошнотворная атмосфера не оставляла выбора. Идиль сжала мою руку в безмолвном отчаянии, и мы разбежались по домам. Оставалось лишь сидеть и слушать невидимых существ снаружи, обнюхивающих место нашей суматохи.

Той ночью я сидел на кухне, уставившись на груды бумаг. Чёрный квадрат был воплощением чего-то плохого, негативного. Человеческой злобы? Ненависти? Раздора? Он увеличивался дважды, когда угрожали насилием.

Но проблема стала общей. За следующие недели, выходя на работу, я отмечал границы Квадрата. 

Пять дней он не двигался с угла, где арестовали Антона и Билла. Мэр больше не ездил мимо нас утром, поэтому он не знал, что в выходные граница поглотила перпендикулярную улицу. Наш городок был мал, но я чувствовал: те, кто у власти, должны знать – наша проблема станет и их проблемой. В понедельник я пришёл в ратушу, крича в лобби, что Чёрный Квадрат растёт. Мэр ко мне вышел лично, вновь объявил меня лжецом и приказал арестовать. Я побежал к машине и уехал, укрывшись в тьме, теперь это было моё убежище от поимки. Также я обнаружил, что граница снова расширилась. 

Люди из домов на перпендикулярной улице вышли на лужайки и оглядывались в наступившей ночи. Я кричал им из окна машины, чтобы шли внутрь, и они послушались, когда знакомое чувство абсолютного ужаса начало подкрадываться. 

Вот теперь и второе сообщество медленно присоединялось к нам в вечную изоляцию и страх. 

Вместе с ними мы штурмовали город, не насилием (это лишь увеличило бы Квадрат), а мирными протестами. Плакаты на стенах гласили: 

ЧЁРНЫЙ КВАДРАТ РАСТЁТ 

А после освобождения Билла под залог:

ОСВОБОДИТЕ АНТОНА 

Мы собирались у мэрии, оставаясь в отведённых для протеста зонах, чтобы избежать ареста. Мэр спешно проходил мимо каждое утро, а затем стал пользоваться чёрным ходом. Мы кричали прохожим, что наша проблема становится их проблемой. Они игнорировали нас, пока к нашему крестовому походу не присоединились третья и четвёртая улицы – параллельные расширяющемуся квадрату.

Но нас не слушали. Чёрный Квадрат рос быстрее. Казалось, наши попытки донести правду лишь усиливали тьму. Как добро может питать зло? Мы боролись, чтобы предупредить этих людей, не из ненависти, а из сострадания и надежды.

Точка невозврата наступила примерно через шесть месяцев после первого звука горна, разорвавшего нашу реальность. Четыре квартала и сотни людей жили в гниющей тьме каждую минуту. По мере роста несчастных росла и наша ярость. Надежда стала горечью. Сострадание – гневом. Мы стали постоянной толпой у ратуши. Чиновники и копы нервно поглядывали на нас, не зная, что делать. 

Но последней каплей стал Лиам. Мэр, как он себя называл, игнорировал половину избирателей. Впервые СМИ заметили наш городок, но не из-за проклятия. Экономика упала: половина жителей теперь пряталась дома от страха. Съёмочная группа из города приехала сделать репортаж. 

Было видно, журналистка не представляла, на что подписалась. Она и оператор замерли в десяти футах от фургона, уставившись на нас. Я видел, как она спрашивает мэра, что происходит, и указывает на нас. Внимание вызвало возгласы и крики вокруг.

Со злобой: «Освободите Антона!»

Со страхом: «Чёрный квадрат растёт!»

С яростью: «Вы не можете игнорировать это вечно!»

Репортёр взглянула на нас и вежливо спросила:

– Эй, ясно, что… эй! Эй!

Наши голоса постепенно стихли.

– Что здесь происходит?

Слишком много людей заговорило одновременно. Пока она пыталась разобраться, мы писали смс и звонили, говоря всем, что приехала съёмка. Жители затронутых районов стали прибывать толпами, увеличив наше число с десятков до сотен.

Мэр тоже звонил, и одна за другой стали подъезжать полицейские машины. Они увеличили штат за последние месяцы из-за нас, и, думаю, готовились к такому моменту.

– Ладно, – сказала репортёр. – Сначала мы возьмём запланированное интервью у мэра, а потом поговорим с вами. Договорились? 

Должно быть, мы выглядели жутко. Никто не дарил нам надежды так давно, что мы почти забыли её вид. Толпа следила, как она поднимается по ступеням ратуши, поправляя волосы перед камерой. 

Она задала пару стандартных вопросов, затем перешла к экономике. 

– Господин мэр, разве экономическая политика для местного промышленного региона не является вашей основной задачей? Не виновато ли в этом городское управление? 

Даже издалека я увидел, как изменилось его лицо. Вежливая улыбка исчезла, маска треснула, и он взмахнул рукой в нашу сторону, направляя камеру. Чётко и громко он ответил:

– На самом деле виноваты определённые ленивые демографические группы. Некоторые просто не хотят работать.

Люди вокруг меня отреагировали так, словно получили пощёчину. Я физически почувствовал волну их удивления, шока и обиды. Идиль схватила меня за руку. Дело дрянь. Несколько человек закричали в гневе.

После месяцев нашего давления мэр сорвался.

– Возвращайтесь в свои трущобы и плачьте там! 

Воцарилась мёртвая тишина. Напротив нас даже полицейские уставились на ступени в ужасе. Одним комментарием мэр ясно дал понять: местная власть никогда нас не услышит. Не то чтобы они не могли понять. Они видели все своими глазами. Они просто не хотели слушать. Они не просто нас не любили. Они нас ненавидели.

Но… 

Почему? 

Почему нас ненавидят за проблему, с которой мы ничего не можем сделать? Да, мы повздорили пару раз, но ненавидеть… почему? Мы такие же люди. Мы не собирались причинять им вред. Мы не пытались отнять у них что-то. Полиция поддерживала его. Как они могут нас так презирать?

Я обхватил Идиль, пока сотни ревущих соседей рванули вперёд. Она закричала, когда меня несколько раз случайно толкнули.

Толпа прижала его к большим деревянным дверям мэрии, но, на  удивление, первые пятеро мужчин, добравшиеся до мэра, развернулись и вытянули руки, защищая его. Толпа замедлилась, остановилась, сжала кулаки от ярости, но насилия не последовало.

Удивлённая полиция замешкалась. Широкой линией у подножия ступеней они ждали.

Те, быстро сообразившие мужчины, спереди медленно оттесняли всех назад, а Лиам отряхнул костюм и поправил волосы, осознавая, что его не будут забивать до смерти. Полиция убрала оружие, мирно подняла руки и пробилась через толпу, пока не образовала защитное кольцо вокруг мэра и не рассеяла море людей.

– По домам! – кричал начальник, вежливо подталкивая людей. – По домам, здесь не на что смотреть! 

Один мужчина спокойно спросил:

– Можно освободить Антона из тюрьмы? 

Начальник кивнул и отвернулся, чтобы вызвать кого-то по рации. 

Идиль и я остались на месте, ошеломлённые тем, что насилия не случилось. Десять минут толпа расходилась, после чего журналистка возобновила интервью.

– Не хотите рассказать нам об этом чёрном квадрате? Толпа, кажется, весьма мотивирована, чтобы её услышали. 

За защитным кольцом полицейских Лиам вежливо улыбнулся в камеру. 

– А, это ерунда. Местные шутки. Байка. Вы знаете – враньё. 

Я почувствовал это ещё до того, как это случилось. 

Репортёр, оператор и полицейские огляделись в ошеломлённом замешательстве при внезапно наступившей ночи. Остальные не теряли времени – у нас было семь минут, чтобы укрыться, и мы были натренированы реагировать мгновенно. Мы побежали сквозь тьму, спасая свои жизни.

Мы с Идиль могли лишь укрыться в моей машине, пока крики не стихли. Мы пригнулись, закрыв уши и глаза, пока то пугающее и чудовищное нечто наконец не проснулось, когда половина города, не знавшая об опасности, не успела укрыться вовремя. Машину трясло и подбрасывало, пока мимо проходили медленные тяжелые шаги. Мы не смели выглянуть или пошевелиться. Наша единственная надежда была в том, что оно не почует нас, если мы останемся отдельно от липкой тьмы и не издадим ни звука. На ступенях мэрии кричали мужчины и визжали женщины. Я понял, что некоторые успели убежать внутрь.

Когда всё закончилось и Чудовище уснуло где-то в вечной ночи, мои фары осветили огромные выбоины в бетоне и следы крови и плоти человеческого размера, растянувшиеся по ступеням и скрывшиеся из виду, будто невообразимое число людей просто смела одна гигантская равнодушная лапа. Я смог лишь завести двигатель и поехать домой. Мы заехали в гараж, закрыли дверь пультом и сидели, рыдая и поддерживая друг на друга.

А потом, как всегда, жизнь продолжилась. 

Работа возобновилась, только теперь в помещении. 

Продуктовый магазин остался за пределами Квадрата, фермеры всё ещё привозили еду, не зная правды. Не знаю, надолго ли этого хватит. 

И я наконец понял.

Тьма не питается насилием. Существа в ней пожирают друг друга без последствий.

Не отчаянием. Мы источали его месяцами, пока Квадрат не начал расти.

Не конфликтами.

Она растёт, когда кто-то выбирает игнорировать её. Или лгать о ней. Особенно сильно, когда лгут сознательно. 

И вот наш ужасный парадокс. Пытаясь предупредить людей, как я этим постом, я лишь ускоряю гибель. Чем больше людей о ней слышат, тем меньше хотят слышать, и тем больше она становится. Но я должен попытаться. Сидя здесь, наблюдая, как наш губернатор заявляет по телевизору, что в нашем городе нет Чёрного Квадрата, что это ложь, что его не существует, я вижу спираль смерти. Как мы бежали по спирали в тот первый тёмный рассвет от страха, как ухудшали ситуацию, пытаясь улучшить, я вижу безумный поезд без машиниста, мчащийся к пропасти. Поэтому я говорю вам, прекрасно понимая нашу общую гибель, что мир будет еще быстрее окутан отрицанием и ложью из-за моего предупреждения: 

ЧЁРНЫЙ КВАДРАТ РАСТЁТ

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Хаосит-затейник специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Я видел, видел и чувствовал весь невыразимый ужас, что творился на этом богомерзком алтаре. Но в то же время нахлынувшее чувство бездонного кошмара сломало - слышите? - сломало меня, заставив испытать чудовищное отчаяние, отвращение и космический страх.

Доктор, видит Бог, я вам не лгу. Видит ваш Бог, ибо после всего увиденного я не уверен... ни в чём уже не уверен.

И всё это я слышу от бедного Брэдли уже вторую неделю с тех пор, как он находится здесь, в частной восстановительной клинике для психически больных в Бостоне. Да-а, четыре успокоительных транквилизатора за неделю... боюсь, это может навредить бедолаге ещё сильнее.

Однако, чтобы потушить огонь, нужно в первую очередь найти его очаг, что пока ни у меня, ни у моих коллег никак не выходит.

Итак, по сведениям моего пациента, и как оказалось однофамильца, - известно, что по возвращении домой с работы он всегда наматывал много миль, дабы добраться до своего небольшого старого дома. За неимением машины, как и водительских прав, он был вынужден передвигаться при помощи городского транспорта, что ему нечасто удавалось из-за графика работы, либо при помощи добродушных водителей, чьи пути назначения, между прочим, не всегда доходили до дома Брэдли, а то и вовсе иногда вели ещё дальше.

В конечном итоге ему каждый день приходилось проходить сквозь невзгоды и тяготы, а иногда даже сквозь какие-то заросли и неизведанные тропы, словно какому-нибудь конкистадору. С этого-то всё и вылилось в тот хаос, что происходит у нас в отделении...

Как факт, мистер Брэдли находится у нас в клинике две недели. Его привели сюда неравнодушные, но обозлённые на него люди, которые нашли его в беспамятстве около церкви, когда он матерился и кричал что-то невнятное...

А теперь, о показаниях самого мистера Брэдли.

После обычного рабочего дня, в тот четверг, он вышел из своего кабинета и направился домой. Я, конечно же, хотел поинтересоваться, кем он работает, однако он пресёк мой интерес своим излишне дёрганым и возбуждённым рассказом.

Итак, под вечер ему вновь пришлось возвращаться домой на своих двоих. Спустя несколько миль скитаний он услышал шорох приближающихся шин за спиной.

Будто уловив усталые мысли Брэдли, машина замедлилась, коротко посигналила и остановилась у обочины. «Давай, залезай поживее», словно говорил этот сигнал.

Брэдли, не раздумывая, открыл дверцу и забрался внутрь.

За рулём сидел мужчина средних лет, ничем не примечательный, серый, как сотни других прохожих на улицах Бостона. Приглядишься - ничего особенного, отвернёшься - и через миг уже не вспомнишь лица. Только кепка-восьмиклинка, низко надвинутая, бросала тень на глаза. Водитель чуть повернул голову в знак приветствия, тронул рычаг и плавно нажал на газ. И вот тогда Брэдли увидел их. Глаза… чёрные, бездонные, словно два колодца, ведущих в абсолютную тьму.

Несмотря на это, водитель говорил спокойно и даже приветливо - как раз то, что нужно измотанному человеку в конце долгого дня. Но всему хорошему, как говорится, суждено когда-нибудь кончиться. Так закончилось и их недолгое попутное путешествие. По тихому жесту водителя Брэдли вышел, подхватил свой саквояж и шагнул на обочину, уже понимая, что дальше придётся идти одному.

Он оказался на перепутье давно заброшенной дороги и пути, ведущего в сторону его дома. Уверенный в выбранном направлении, Брэдли двинулся дальше.

Спустя ещё некоторое время он всё-таки осознал, что свернул не туда. Он был на заброшенной дороге.

Вдруг резкий грохот грома заставил Брэдли вздрогнуть и вспомнить детский страх: уважаемые обществом родители запирали его по ночам во время грозы в своей комнате, чтобы мальчик сам пересилил свои страхи.

Из этих мыслей его вырвал дождь - капли которого сначала упали на голову, потом на спину, а затем хлынули по всему телу. Дождь стремительно усиливался, и Брэдли не оставалось ничего, кроме как в спешке искать укрытие.

В конечном итоге, знатно измучившись и промокнув до нитки, он набрёл на непонятное сооружение, чем-то напоминавшее склеп. Несмотря на набожность, он побрёл к нему лишь бы не заболеть лишний раз.

Подойдя ближе и зайдя под навес, промокший Брэдли увидел массивную монолитную каменную плиту, что словно охраняла это место от посторонних - а может, наоборот, охраняла людей от того, что находилось внутри.

Всё же мой подопечный счёл это всего лишь навязчивыми и глупыми мыслями. Вскоре, в безумных раздумьях о доме и о дальнейшем пути, он уснул - по всей видимости, как раз спиной к камню, что закрывал вход в склеп.

Проснувшись от грохота и внезапного ощущения падения, он резко отрезвел. Поднявшись в полной темноте после недолгого падения, Брэдли машинально проверил себя на травмы. С первого взгляда всё казалось в порядке, но, сделав шаг в сторону лестницы - той самой, откуда он кубарем слетел вниз вместе с камнем - он почувствовал неприятную, но не острую боль в ноге.

На третьей или, может, четвёртой ступеньке Брэдли всё же пришлось сесть, чтобы прийти в себя от шока. В конце концов, не каждый же день с ним случалось такое.

Тут, сидя на старой ступеньке склепа, до его уха донеслись странные звуки: что-то на грани слышимости, будто призрачный духовой инструмент, ветер где-то далеко, флейта с одной-единственной нотой.

Заинтересованный Брэдли, несмотря на страх наткнуться на проблемы с законом и несмотря на дикое желание оказаться дома, понимал: если не сейчас, то никогда. Он никогда себе этого не простит. Ведь манящее желание увидеть концерт погребённого и невидимого музыканта пересиливало всё остальное.

Мистер Брэдли наконец решился пойти вперёд — в бездну тьмы, где единственным источником света могла послужить разве что его старомодная зажигалка.

Наконец, спустя некоторое время скитаний по гробнице, он таки нашёл место, откуда и доносились эти звуки. То, как оказалось, было ещё глубже, чем проклятый склеп.

Лестница. Спуск вниз.

Перебирая и похрамывая ушибленной ногой, параллельно ощупывая стены рукой, Брэдли начал спуск к неназванному музыканту. Эта удивительная однотонная музыка казалась ему чудом.

Спустя неопределённое время Брэдли в какой-то момент смутился длине спуска и, словно придя в себя, отпрянул руку от стены.

Странные и неизвестные ему, как и всему человечеству, письмена окутывали всё: стены, потолок и даже ступени. Всё вокруг было в этих письменах, словно Брэдли попал в круговорот диких на вид букв и иероглифов.

Показалось ему, что он в беспамятстве шёл многие часы по этой уже ему омерзительной лестнице, в сопровождении этих странных звуков. Однотонное звучание, предположительно флейты или некоего другого духового инструмента, превратилось в жалобный и безжизненный крик.

И вместе с этим появился какой-то тошнотворный запах… словно пахло смертью.

Брэдли, всё же осознав происходящее, поспешил вниз, подумав в первую очередь не о себе, а о той бедолаге, что, наверное, попал в беду и который, по всей видимости, окончательно сорвав голос, жалобно кричал и стонал в надежде на помощь.

Наконец, под звуки крика, хрипений и нарастающего запаха, что казался всё отвратительнее, он таки добрался до конца этой, словно бесконечной, лестницы, увидев вход в зал, освещённый тусклым жёлто-оранжевым светом.

Мистер Брэдли, пройдя пару шагов в зал, увидел такую неописуемо тошнотворную картину, что она заставила его ощутить чужой, первобытный страх.

Ведь там, посреди огромного зала, стоял богомерзкий алтарь, словно собравший в себя все греховные деяния рода людского. От основания и до самого верха это монолитное чудовище было испещрено ужасными, словно живыми, лицами, что кричали, стонали и орали в беспамятстве агонии.

А над самим алтарём, подвешенный диких форм крюками и цепями, висел он... чудовищно обезображенное и частично разложившееся тело, в котором Брэдли узнал самого себя.

Он в такт мерзкому алтарю, словно в хоре, кричал на самого себя живого. Кровь капала с подвешенного на мерзкий алтарь, словно пробуждая этот тошнотворный монолит ужаса и страданий.

Вдруг, выйдя из ступора и осознав всю дикость и кошмар увиденного, Брэдли развернулся, дабы убежать из этого проклятого склепа... куда угодно, лишь бы больше не видеть и не слышать весь этот ужас.

Добравшись до лестницы, он украдкой посмотрел через плечо на самого себя, подвешенного, и испытал ещё больший ужас… Ведь он, или оно смотрело на него дикими чёрными провалами глаз.

Уже потом, по всей видимости, он в беспамятстве убежал из этого склепа, и спустя ещё некоторое время его нашли около церкви…

Как бы то ни было, видимо, мне самому придётся всё выяснить и провести расследование. Может, этого склепа и вовсе нет, а может, мистер Брэдли впал в безумие от вида обычных мертвецов в этом самом склепе?

После рабочего дня я собрался с мыслями и с одной целью... понять, что стало с бедным моим пациентом. По его же словам и напутствию я, прихрамывая, двинулся на восток, в сторону дороги, ведущей к его загородному маленькому дому.

Однако мне предстояло свернуть на южную, ныне заброшенную дорогу. Благо, в эту же сторону, по счастливому стечению обстоятельств, направлялся автобус из ближайшей остановки что в те края как я узнал, вообще не едет.

Это, впрочем, я узнал у самого водителя, что было странно: немногословный и угрюмый, он словно прятал своё лицо под водительской фуражкой. Не обратив особого внимания на эту странность и заплатив четвертаком, я уселся в жёсткое и облезлое сиденье автобуса.

Спустя некоторое время в пути меня словно ударило электричеством... дождь. По крыше автобуса забарабанили капли, ветром и гравитацией унося их на автобусные стёкла.

С досадой я осознал, что забыл положить свой зонт в саквояж. Я хоть и попытался уговорить водителя свернуть обратно или дождаться окончания ливня, но он лишь помотал головой и грубым жестом указал мне выйти из автобуса.

Мне не оставалось ничего, кроме как выйти. Окинув напоследок водителя злым и неодобрительным взглядом, на миг я как будто увидел его глаза под фуражкой словно два провала темноты.

Отмахнувшись от странных мыслей, я всё же вышел из древнего и проклятого автобуса. С порога меня сразу же окатило холодными, острыми как иглы, каплями дождя.

Я, похрамывая, побежал куда глаза глядят и в итоге, спустя меньше четверти мили, увидел маленький чахлый домишко.

Забежав на полусгнивший деревянный порог, я забарабанил в дверь… Тишина.

Не зная границ дозволенного, но прижатый страхом промокнуть ещё больше, я дёрнул старомодную дверную ручку и удивился: дверь поддалась. Со скрипом она открылась, и я шагнул во мрак дома.

Зайдя внутрь и закрыв за собой входную дверь, я в тусклом свете окон разглядел стол и стулья, старый камин, книжную полку и многое другое. Всё было в пыли. Некоторые книги и элементы декора, вроде пары картин и подсвечников валялись на полу. Дом был явно заброшен.

Присев на один из стульев, чтобы немного отдохнуть и прийти в себя, я почувствовал, что мне стало не по себе. По всей видимости, у меня поднялась температура, и я плохо себя чувствовал, иначе я не могу объяснить духоту и желание задремать.

Так и вышло - я уснул.

Проспав, видимо, несколько часов и проснувшись на неудобном стуле, я дёрнулся от неожиданности. На улице потемнело… наступила ночь.

И словно в довесок, чтобы окончательно меня добить, до моего уха донёсся странный звук, словно свист или протяжная нота.

Словно безумец, я в беспамятстве начал метаться по дому, ища источник этого звука. Мне показалось, что это мелодия… о, как же я ошибался, доктор, как же я ошибался.

Этот звук доносился из подвала. Достав зажигалку и осветив жалким пучком света свой путь, я пошёл вниз.

Словно в каком-то трансе я спускался всё глубже и глубже, пальцами нащупывая на стенах странные борозды, будто царапины или письмена. А то, что сначала казалось мелодией флейты, постепенно превратилось в жуткие хрипы, крики и свистящие стоны точно из чьих-то лёгких выдавливали последние глотки воздуха.

Я, словно потерявший рассудок, забыл обо всём, что рассказывал Брэдли, и бросился вниз. И вот я там.

В тусклом жёлто-оранжевом свете огромного зала возвышался он… «Алтарь».

Многоголосый, смертный алтарь. На его поверхности, будто живые, корчились, кричали и стонали десятки - нет, сотни - лиц. А над всей этой мерзостью, на странных крюках и цепях, висел он…

Брэдли.

Нет.

О Боже, нет.

Там был я.

Я, слышите, доктор. Я.

Я доктор Джонатан Брэдли, чей дом оказался не домом вовсе, а склепом. Тем самым, где бедный Брэдли который спрятался от дождя.

Это я, доктор.

Доктор Брэдли не смейте идти туда. О Боги...

Он кричал. Он смотрел на меня этими провалами глаз.

Что это ... ? Уберите... ! Не смейте опять меня усыплять... !

Я не сумасшедший.

Я доктор Джонатан Брэдли.

Он просто появился, в одно влажное утро, примерно шесть недель назад. Я вышел из дома, повернул голову направо в сторону машины и увидел его. Чёрный квадрат посреди улицы. Подумал, что это странная коробка или что-то вроде того. Не придавая этому значения, я поехал за обедом.

Но когда вернулся, он всё ещё был там. Только теперь дети, которые обычно всей компанией играли на лужайке слева от моего дома, перебрались направо. Они стояли вокруг чёрного квадрата, смеялись и тыкали в него палками. Что-то в этой картине было не так. Выйдя из машины, я встал и начал наблюдать. Что именно меня тревожило?

Потом понял: они не тыкали в него, они тыкали внутрь него.

На крыльце за моей спиной сидел местный подросток, так что я знал, что за детьми присматривают. Если это был какой-то розыгрыш, мне так или иначе станет об этом известно. Я вернулся домой и продолжил писать рассказ, который начал утром.

Около восьми вечера кто-то начал настойчиво стучать в дверь нашего дома. Двое моих соседей по дому сидели в своих комнатах с открытыми дверями, мы как раз играли вместе в онлайн-игру. Мы решили не реагировать и надеялись, что парень, живущий этажом ниже, откроет сам. Но он то ли не слышал, то ли не хотел открывать, поэтому мы сидели, слушая стук почти пятнадцать минут, до тех пор пока один из парней выругался, и выйдя из игры пошёл вниз.

Я услышал, как он крикнул:

– Да что тебе, чёрт возьми, нужно?! Мы не паркуемся на твоём месте! Никогда не паркуемся!

Звучало нехорошо. Встав из-за компьютера, я прошёл по коридору. Ребята рассказывали мне истории про Билла. Про то, как он настаивал, что участок тротуара перед его домом «принадлежит» его фудтраку. Он мог стучать в любую дверь в любое время суток, пока не находил «виновника». Но на этот раз Билл искал не владельца машины, а того, кто устроил розыгрыш с чёрным квадратом.

После долгой перепалки он всё же пошёл дальше, к следующему дому, но мне не хотелось возвращаться в игру. Вечерний воздух стал тёпло-оранжевым, и я вышел пройтись.

Квадрат выглядел странно: будто он поворачивался, чтобы всегда быть ко мне лицом. Я несколько раз резко качнул головой, и да, с любого угла он оставался идеальным квадратом.

В открытом гараже сидел Антон, сосед через дом. Он передал какому-то мужчине пакет, получив в ответ деньги, покашлял и откинулся на спинку стула. Ничего необычного.

Я остановился у его подъездной дорожки, которая вела прямо на чёрный квадрат и дом Билла за ним.

– Привет, что это за штука? – спросил я.

– Без понятия, чувак, – ответил он. – Но у меня из-за неё мурашки. Она тут весь день стоит. Я думал, может, кто-то за мной следит, но ничего не происходит.

Я не хотел подходить слишком близко, поэтому поднял с земли палку.

– Дети же возились с ней утром? Что-нибудь случилось?

– Нет.

И все же было что-то неладное. Квадрат будто искажался, чем ближе я подходил, тем быстрее он рос, несоразмерно расстоянию. Издалека эффект был почти незаметен, но вблизи это вызывало жуткое ощущение. Казалось, чёрный квадрат нависает, готовый поглотить меня, и вот-вот прыгнет вперёд.

Очевидно, это был не розыгрыш. Стороны – идеально равные, поглощающие весь свет и ничего не отражающие. Однажды я видел материал Vantablack – «сверхчёрное» нанопокрытие, и чувство было схожим: словно смотришь в абсолютную пустоту. Правда был один нюанс – палка не встречала никакого сопротивления.

Я сделал шаг. Палка по-прежнему не встречала сопротивления.

Пересекла ли она границу? Невозможно было понять. Квадрат всегда был обращён ко мне, я не мог посмотреть на него сбоку. К тому же он увеличивался слишком быстро, и невозможно было определить, где именно он начинается и заканчивается. Никаких теней, никаких ориентиров. Казалось, будто я стою в телестудии, протягиваю руку в компьютерный фон: свет освещает палку, а то, во что она погружается, не существует.

Я помахал палкой из стороны в сторону. Никаких краев. Конец свободно проходил от чёрной пустоты к зелёной траве и обратно. И тут пришло осознание – у нас серьёзные проблемы.

– Эй, Антон?

– Что?

Он пытался держаться спокойно, но по выражению лица я понял: со стороны я выглядел ненормально – стоял напротив чистого ничто.

– Надо... – я подбирал слова. – Надо, чтобы никто к этому не подходил.

Он кивнул, нервно усмехнувшись.

Ассоциации жильцов у нас не было, так что оставалось передавать информацию друг другу. Билл всё ещё шёл по домам, и это невольно помогало: люди выходили и видели квадрат. С соседнего двора появилась Идиль, посмотрела издалека, поёжилась и поправила платок. Я машинально пригладил рубашку, когда она подошла ближе.

– Что это за квадрат? – спросила она.

Мы только покачали головами.

– Полицию вызывали? – обратилась она ко мне.

Антон откинулся на стуле и уставился на меня.

– Э-э… не думаю, – выдавил я.

Она нахмурилась.

– Почему нет?

Антон хмыкнул.

– Копы сюда не ездят.

– В смысле, не приезжают в этот район?

– Приезжают, но поверь, ты не хочешь, чтобы они приехали. Они не для того приезжают, чтобы помогать.

– Понятно, – сказала она и ушла домой, не оглядываясь.

Когда Билл обошёл весь квартал, на улицу вышло много людей. Мы только переглядывались – растерянно, недоверчиво. Я ненавидел этот квадрат, но ничего сделать было нельзя. Кто-то фотографировал его. Я пошёл домой зарядить телефон – хотел тоже сделать пару снимков.

На ночь мы заперли все двери и окна. Квадрат не было видно из наших окон, но само осознание, что он рядом, вызывало мурашки. Когда соседи легли, я тихо вытащил из подвала коробки с хламом и нагромоздил их у окон на всякий случай. Утром никто не сказал ни слова: не одобрили, но и не убрали.

Проснувшись, я вышел проверить. Аномалия была на месте, поэтому я ее сфотографировал.

Всем известны фильмы про «странные явления», но все становится иначе, когда одно из них возникает у тебя перед домом. Любопытство и страх – плохие союзники. Подойти близко нельзя, неизвестно, что произойдёт. Войти внутрь – тем более.

Так оно и стояло. Мы просто старались не думать об этом.

Но была и другая сторона происходящего – страх неизвестности и то, как он действует на людей. Каждое утро, проходя мимо, я ловил себя на мысли: а не наблюдает ли оно за мной? Или, что еще хуже, не портал ли это откуда-то из неизвестной вселенной, и может ли оттуда выйти нечто? Даже если бы это было просто дикое животное, вроде волка, медведя или типа того, мы бы уже звонили в службу спасения. А тут – возможность появления чего угодно.

Через неделю Идиль снова спросила, собираюсь ли я кому-нибудь сообщить. На этот раз я согласился.

Но кому?

Я нашёл телефоны двух местных телеканалов. Отправил фотографии. Там посмеялись и сказали, что снимки отфотошоплены. На все мои уверения, что реальный черный квадрат, они отреагировали просьбой перезвонить когда появится что-то «пострашнее».

Армия казалась очевидным вариантом, но как вообще «позвонить в армию»? У меня не было номера с названием «армия». Целую неделю я звонил по разным базам и ведомствам, повторяя одно и то же:

– У нас во дворе странная аномалия, нужно, чтобы кто-то приехал и разобрался.

Большинство секретарей вешали трубку сразу. Один посмеялся:

– «Секретные материалы» сегодня пересмотрел?

– Слушайте, я серьезно. Есть ли вообще отдел, который разбирается с такими случаями?

– Сейчас наберу «Зону 51», дружище, – ухмыльнулся он.

– Да хоть кого-нибудь! Должен же быть человек, который выслушивает странные звонки.

– Ладно-ладно, вот тебе номер.

Наконец-то я получил его. И уже на следующее утро на улице появился армейский джип. Приехал мужчина, чуть старше меня. Он стоял, глядя на квадрат с нескрываемым ужасом. Когда я подошёл ближе, он повернулся.

– Ну и хреновина!

– Ага, – сказал я. – Она так уже неделю с лишним стоит.

Он пошёл к джипу, достал штатив с камерой и поставил его напротив квадрата.

– Вы ведь вызовете подмогу? – спросил я.

Бросив на меня взгляд, он сел в джип и уехал, оставив аппаратуру включённой.

Я решил, что это хоть что-то. Теперь хотя бы кто-то знает.

Через пару дней один из соседей заколотил окна. За ним последовали остальные. Никто не спрашивал, видел ли он что-то страшное, просто делали то же самое. Мы сходили в хозяйственный магазин и тоже купили доски с гвоздями.

Повредив стену первым же ударом молотка, я решил, что депозит уже не спасти. Поэтому оставили занавески между стеклом и досками, чтобы хозяин дома ничего не заметил с улицы.

В тот вечер мы напились – впервые за много месяцев. Соседи делали то же самое, и постепенно это превратилось в своего рода уличную вечеринку. Странное чувство – объединённость перед угрозой, о которой нельзя говорить. Любое упоминание квадрата вслух считалось дурным тоном.

К вечеру кто-то развёл костёр во дворе. Меня потряхивало: ведь эта штука могла убить нас в любую минуту, а мы делали вид, будто её нет! Всё отрицание строилось на страхе. Люди начинали говорить, что квадрат безвреден, а потом, что его вообще никогда не было.

Раздражённый, я ушёл в бар.

Там, по чистой случайности, сидел тот самый военный. Уже порядком навеселе. Увидев меня, он усмехнулся.

– А, это ты.

– Рад видеть, что ты всё ещё в городе, – сказал я. – Ваши собираются что-нибудь делать с квадратом?

Он распрямился, посмотрев на меня мутными глазами.

– «Ваши»?

– Ну, твоя команда.

– Команда? – Он хрипло рассмеялся. – В ней только я.

– А начальство?

Он опрокинул рюмку.

– Начальства нет. Мой отдел «оптимизировали». Остался один я. Семь месяцев ни писем, ни звонков. Зарплата капает и всё. Думаю, обо мне просто забыли.

Это прозвучало не слишком обнадёживающе.

– И что нам делать?

Он громко расхохотался.

– Брат, в одном только Огайо сорок семь таких аномалий, а я один. Радуйся, что твоя хотя бы не сводит людей с ума и не превращает их мышцы в кислоту.

– Что?! И такое бывает?

Он сжал челюсти, глядя куда-то в зеркало за баром, потом хлопнул меня по спине.

– Да шучу я. – Заплатил и пошёл к выходу.

– Подожди! – крикнул я. – Что ты собираешься делать с квадратом?

– С квадратом? – обернулся он. – Теперь это твоя проблема, брат.

И ушёл в ночь.

Через три недели всё изменилось. Большинство соседей решили, что квадрат безопасен. Стоило мне просто посмотреть в его сторону, кто-то непременно одёргивал. Попробовал измерить рулеткой, и тут же за спиной слышал «хватит тратить время». К четвёртой неделе угрозы стали прямыми.

Билл встретил меня на тротуаре, когда я возвращался домой.

– Прекрати мутить воду, – сказал он.

– Что? Я просто не верю, что эта аномалия безопасна.

– Квадрат не делает никому зла. А ты – делаешь. Люди хотят спать спокойно.

– Если всё в порядке, почему твои окна заколочены?

Он сжал кулак.

– Так всегда было!

– С чего ты это взял? Всего месяц назад…

И тут же получил удар живот.

Я отступил. Спор окончен. Всё стало ясно.

Через два дня на улице раздались крики. Мы выбежали с бейсбольными битами, но поздно. В доме Эйтана было выбито окно, доски изнутри исцарапаны, повсюду пятна лазурной слизи.

Теперь-то никто не станет отрицать?

– Видите? – крикнул я. – Я говорил, это опасно!

Но Эйтан покачал головой.

– Конечно ты так скажешь. Это ты сделал?

– Что?

Билл шагнул вперёд.

– Похоже на то. Чем ты это сделал? И что за токсичная жижа, которой ты все измазал? Ты что, хочешь заразить детей?!

– Да вы с ума сошли! – крикнул я, пятясь.

Идиль вышла из дома, спросила что-то по-сомалийски. После чего люди замолкли.

Антон, сидя в гараже, тихо сказал, когда я проходил мимо:

– Загубишь себя, парень.

– Чем, тем что говорю правду?

– Тем, что говоришь. Люди страшнее этого квадрата. Смекаешь?

Мне не нужно было объяснять дважды.

Ночью периодически снова слышался шум. Билл начал ходить с автоматом наперевес, называя это «священным правом». Эйтан – тоже. Мы жили словно на пороховой бочке.

На пятой неделе, в четыре утра, раздался стук в дверь. Сначала я думал, что это опять Билл. Двадцать минут кто-то колотил и кричал. Потом сосед крикнул из своей комнаты.

– Отвали, Билл! Мы не на твоём месте!

Стук оборвался.

– Впервые просто ушёл! – крикнул другой.

Я вскочил. В тот миг я знал. Что-то произошло. Возможно, погиб ребёнок.

Я схватил биту и кроссовки.

– Доставай пистолет, – прошептал я.

– Что?

– Быстрее, – зашипел я. – Они идут.

В этот момент послышался звон стекла, доски вырывались из стены. Один сосед в панике шарил по тумбочке.

– Это не за нами. Они пришли за тобой. – Прошептал другой сосед и захлопнул дверь в комнату.

Всё случилось быстро. Если бы окна не были заколочены, я бы сбежал, но выхода не было. Я двигался по скрипучему полу, максимально тихо, как мог, и когда за углом показалась фигура, я ударил со всей силы.

Бейсбольная бита сломалась о голову Билла. Он рухнул. Вырвав у него автомат, я вскрикнул и оттолкнул его. Но за ним стояло ещё семеро.

Эйтан схватил меня и вывел на улицу.

– Этот ублюдок напал на Билла! Он и есть тот, кто всё это устроил!

– Вы ворвались в мой дом с оружием! – заорал я.

Они волокли меня по улице. Двадцать соседей смотрели с лужаек.

– Он врёт! – кричал Эйтан. – Фейк-ньюс!

– Что вы несёте?! Вы вооружённая толпа среди ночи!

– Ложь!

Идиль выбежала, ударила Эйтана ногой.

– Не для того я покидала свою страну, чтобы видеть то же самое!

Её оттащили. Меня же поволокли к квадрату.

– Почему вы это делаете? – спросил я.

– Ты знаешь, чудовище, – прорычал Эйтан. – За то, что ты сделал с моей дочерью.

Я увидел сломанные доски на его окнах, красные пятна, смешанные с лазурными.

– Значит, ты хочешь убить меня, бросив туда? – крикнул я. – Но если это не опасно, то зачем?

– Заткнись! – крикнула соседка. – Избавимся от него и всё закончится!

Они сошли с ума. Страх превратился в ярость, ярость в насилие. И я стал удобной мишенью.

Меня подтолкнули вперёд, наставив оружие. Чёрный квадрат вырос перед глазами, заполняя половину мира. Я ждал перехода, границы, края, но не почувствовал ничего. Лишь странную асимметрию пространства.

И тогда я понял. Если есть проход, то только вниз.

Я опустился на колени и пополз, ощупывая край. Подо мной сиял свет – не отражённый, а исходящий изнутри. Это был не наш цвет, не цвет человеческого мира. Это был цвет боли – самой сущности боли.

Я рассмеялся. Без улыбки.

Встал и пошёл назад.

– Не подходи! – кричал Эйтан, наставив автомат.

Я качнул головой.

– Ты человек, Эйтан. Ты способен на добро, на сострадание. Ты не то, что там. Посмотри сам – поймёшь.

– Что ты видел? Что там? – его голос дрожал.

Я подошёл, прижав лоб к стволу его ружья.

– Ну же, стреляй.

Он отдёрнул дуло.

– Ты сумасшедший!

Я прошёл мимо и вернулся домой. Один сосед выглянул из комнаты и прошептал: «Извини».

Шесть дней я сидел, глядя в белые стены. Пустота стала лекарством. Мозг выжёг эмоции, чтобы выжить.

Теперь я ничего не чувствую. И это лучше, чем то, что я видел за краем.

Билл вернулся из больницы, извинялся. Мужчины дежурили вокруг квадрата, даже выстроили стену из кирпича. Полиции, армии, правительства не будет. Мы одни.

Идиль грустно сказала.

– В моей стране было так же.

– Мы все люди, – ответил я. – Иногда мы бываем лучше. Иногда – нет.

Она не успела ответить, подошёл Билл.

– Прости за то, что случилось.

– Не важно, – сказал я, глядя на стену вокруг квадрата.

– Важно. Мы могли убить тебя. Что ты видел там? Думаешь, наш район теперь обречен?

– «Теперь»? – Я усмехнулся. – Оно всегда было здесь, Билл. Просто шесть недель назад мы его заметили.

Больше мы не разговариваем. Район стал тише. Мы просто ждём. Чёрная бездна среди нас и однажды она выльется наружу.

Иногда мы бываем лучше.

Иногда – нет.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Дмитрий Березин специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Обычно я засыпаю позже других, поэтому в момент аварии еще бодрствовал, уткнувшись в компьютерные игры. Сначала взвизгнули шины, затем раздался оглушительный лязг металла. Я подумал, что это просто ДТП, но тут из-за окна ворвался изумрудный всполох. Яркий, почти физический, он пронзил насквозь не только ночь, но и дома вокруг. Именно так - насквозь.

За монитором была стена моей комнаты, но за ней, в невероятном свечении, я увидел соседей в их кроватях, на другом конце улицы. Это длилось лишь мгновение, потому что волна зеленого света пронеслась с огромной скоростью, но я успел увидеть комнаты, предметы и людей в каждом доме. Будто кто-то сделал рентген всему дому и спроецировал снимки на мою стену. Я успел в ужасе обернуться к источнику этого внепространственного света. Он пульсировал, как софит на сцене, жгучий и ослепляющий, достигая пика, когда я посмотрел прямо в него. На мгновение мне удалось даже рассмотреть внутренности собственных глаз и кости лица. Я увидел переднюю часть черепа изнутри.

После увиденного я блевал дальше чем видел.

Очнулся я на следующее утро с грязной тряпкой в руке. Рвоту убрал почти всю, а потом… отключился? Закончив уборку, я принял душ, борясь с адской головной болью. Зелёный отсвет всё ещё мерцал в сознании, но происшествие казалось сном. Как я мог видеть сквозь стены?

Соседи по квартире уже ушли на работу, значит, им не было плохо. У меня же не было никакой возможности последовать их примеру, я бы опоздал, даже если бы выехал сию секунду. По крайней мере, на этот раз не пришлось бы симулировать хриплый голос.

– Алло? – ответила начальница. 

– Я не смогу прийти. Я отвратительно себя чувствую. 

Она промолчала. Через пятнадцать секунд тишины послышались гудки.

Странно, но у меня не было сил волноваться об этом. Я принял обезболивающее и сидел на кухне, потягивая воду, пока до меня не дошло кое-что. Выбравшись на улицу под пасмурным небом, я попытался определить источник света. Он расходился лучом, как от маяка, даже несмотря на бешеную скорость, можно было составить общее представление о направлении. Найдя нужный угол, я осмотрел асфальт.

Несколько следов от шин указывали, что здесь что-то произошло. Как минимум три-четыре грузовика резко затормозили или свернули. В центре этих следов было небольшое обгоревшее пятно, будто что-то сгорело прямо над землей, слегка опалив дорогу. Серое небо начало ронять мелкий дождь, и я видел, как чернота начинает смываться.

– Простудишься, милый!

Я обернулся. Это была старушка с противоположной стороны улицы, махавшая с крыльца.

– Доброе утро, миссис Харвелл.

– Дождь начинается, – снова крикнула она.

– Спасибо, миссис Харвелл, – громко ответил я.

Она зашла внутрь, только когда увидела, что я дошел до своей двери. Женщина всегда желала добра, пусть и проявляла заботу старомодно. Я подождал за окном, пока она не скрылась, и вышел к машине. Кофе был нужен как глоток свежего воздуха, а дома его не осталось.

Очередь в ближайшем «Старбаксе» растянулась до дороги, и впервые за несколько лет я решил выйти из машины и зайти внутрь. Даже стоя в очереди, люди постоянно толкали меня и пытались пролезть вперед. Они отстали, только когда я повысил голос и потребовал соблюдать очередь. К тому времени, как добрался до кассы, я уже был на взводе.

Бариста спросил заказ у человека за мной. 

– Э-э… – я обернулся, посмотрев на ублюдка позади, но он невозмутимо сказал.

– Мокко-фраппучино, пожалуйста. 

Глядя бариста в глаза, я положил ладонь на стойку. 

– Вы серьёзно? 

Он моргнул.

– Ой, простите, не заметил вас. Что вам? 

Не заметил? Я процедил сквозь зубы.

– Венти. Чёрный. 

Он потянулся к кассе, но замер, будто забыв, зачем. 

– Венти. Чёрный! – рявкнул я громче, чем хотел. 

Он вздрогнул.

– Да-да, конечно.

Я отошёл в сторону. Минута. Две. Парень с фраппучино ушёл. Я наклонился к прилавку.

– Разве у вас не три минуты на заказ? 

Бариста у кофемашины бросила взгляд и отвернулась. 

Ещё десять минут и я взорвался.

– Эй! Я жду кофе уже пятнадцать минут! 

Девушка наконец посмотрела на меня.

– Ой, извините. – Она взяла стакан венти, но замерла в нерешительности. – Что я делала? 

Впервые в жизни я заорал в людном месте.

– ЧЁРНЫЙ КОФЕ ВЕНТИ! 

Это привлекло внимание, но не то, на которое я рассчитывал. На меня уставились строгие взгляды, а тот парень за кассой заявил.

– Сэр, если вы не успокоитесь, мне придется попросить вас уйти.

– Извините… – я отступил, сбавив тон. – Извините. 

Девушка швырнула кофе на стойку. Все в очереди смотрели на меня с отвращением и страхом. Какой-то парень, заходя внутрь, сильно толкнул меня, кофе упал и разлился. 

– Да вы издеваетесь?! 

Но тот даже не оглянулся. Встал в конец очереди и уставился в меню, словно ничего не произошло. Неужели сегодня все поголовно превратились в мудаков?

Вернувшись в авто я решил взять кофе через окошко. Двадцать минут в очереди, пока бариста игнорировал меня через динамик. Подкатив к окошку, я так и не дождался, чтобы его открыли. В ярости я рванул в супермаркет.

Выбрав пачку молотого кофе, я встал в очередь. Кассир начала пробивать товары покупателя за мной. 

– Эй! – крикнул я при всех. 

Кассир и покупатель, болтая о погоде, продолжали сканировать товары. Женщина заплатила и, не глядя, толкнулась в меня, уходя. Я застыл, наблюдая, как кассир обслуживает следующую. Злость ушла, меня осенило: что-то происходит, и это никак не может быть заговором или шоу. Слишком много людей в разных местах, и даже...

Нет!

Даже начальница! Она бросила трубку, будто на другом конце никого не было.

Я не знал как и почему, но факт оставался фактом: я стал невидимым. Я видел свои руки, тело и ноги, и люди могли меня видеть, если бы смотрели прямо, но они, похоже, с огромным трудом замечали мое существование.

Следуя странному чувству, я начал отступать от кассы с пачкой кофе в руке. Платить казалось глупо, когда тебя никто не замечает, при этом нельзя сказать, что я не пытался.

Охранник у двери встрепенулся и схватил меня за руку.

– Сэр, вы оплатили это?

Черт.

– Да, конечно.

– Что-то не похоже. – Он поднял рацию с пояса, чтобы вызвать подмогу.

– Подождите, – сказал я в полупанике. Со мной такого никогда не случалось. – У меня есть чек, вот. – Я потянулся к карману, и он отпустил меня. Я швырнул кофе в сторону, чтобы отвлечь его, охранник поймал ее на лету, пока я выбегал на улицу, в дождливый серый день.

Что, черт возьми, происходит? Значит, я был не невидим – по крайней мере, не настолько, чтобы безнаказанно воровать. Но охранник не был рядом, когда я стоял в очереди. У меня было стойкое ощущение, что он остановил бы меня, даже если бы я заплатил.

Голова раскалывалась. Разбитый, я поехал домой и, добравшись, сидел в машине под дождем, пытаясь придумать, что делать. Примерно через пятнадцать минут безуспешных поисков в интернете хоть каких-то обсуждений подобного случая, подъехали соседи. Я вышел и догнал их на полпути. 

Лукас схватил меня за плечи с облегчением.

– Ты нас видишь?! 

Но я вместо ответа спросил.

– С вами тоже происходит какая-то херня? 

Саймон вытер дождь с лица.

– На работе все посходили с ума. Клиенты игнорировали нас. К концу дня совсем перестали замечать.

Под дождем было жутко, но хотя бы не одиноко. 

– Давайте зайдём внутрь.

Разместившись на кухне, мы поставили пиццу в духовку и пытались понять, что происходит. Звонки друзьям и родственникам принимались, но люди на том конце провода, казалось, нас не слышали. Сердце сжалось в груди, когда мне пришлось сидеть и слушать, как мама спрашивает: «Алло? Алло?» Она, казалось, смутно осознавала, что звонок был с моего номера, и ее голос становился напряженным и испуганным, когда я говорил. На каком-то уровне я был уверен, что она знала, что происходит, хотя и не могла осознать этого.

Остальные не проявляли такой чуткости. Мы словно были вычеркнуты из мира.

Пицца разогрелась. Я вынул её, начал резать и, вдруг, замер. 

– Парни! 

Лукас и Саймон спорили о зелёном свете, но мгновенно замолкли. 

– Сегодня я не смог купить кофе, – сказал я, глядя на нож для пиццы. – Сначала это было сложно, а потом – невозможно даже в магазине. А если мы вообще не сможем покупать еду? 

Саймон рассмеялся, но в смехе слышалась паника.

– Как это “не сможем”?

– Буквально? – я открыл шкафы, считая запасы: рис, четыре банки тунца, одна с фасолью… – Кассир просто отказывалась меня видеть. 

– Просто воспользуемся кассой самообслуживания, – предложил Лукас.

– Охранник остановил меня, думая, что я украл кофе. Думаю, в любом магазине будет так же. Даже если заплатим, нас могут остановить и забрать еду обратно.

На лице Саймона отразился ужас.

– И даже если заплатим – мы больше не сможем работать. Денег не будет. 

– Может, это временно, – возразил Лукас. – Пройдёт завтра. Или через неделю! 

Я открыл холодильник. 

– А если нет? У нас две замороженные пиццы и объедки. Мы можем умереть от голода в этом доме. 

– Нет. Чёрт с ним. Будем экономить. 

Лукас записал запасы: «Полкоробки риса, четыре банки тунца, банка фасоли, две пиццы, мясо и пасту нужно съесть первыми». 

– Всего около девяти тысяч калорий. – Он достал телефон. – Тут пишут, что мужчине лет двадцати нужно около двух с половиной тысяч в день. Но можно выжить и на тысяче, может, даже чуть меньше, если совсем по жестить. 

– Хватит на три дня, – прошептал Саймон.

– Можно украсть, – предложил я. – Просто вынести из магазина. 

Лукас покачал головой.

– Если поймают – в тюрьме нас забудут. Мы умрём в камере. 

Больше не было вариантов. Как так вышло, что в доме современного человека еды лишь на несколько дней? Как мы можем голодать в богатой стране? В тот день мы не верили в кошмар. Объездили пять магазинов. Что бы мы ни делали, платили ли, пользовались ли самообслуживанием или даже сами пробивали товар, охранники, сотрудники, а иногда и другие покупатели преследовали нас, пока мы не отдавали еду. В их отношении к нам было что-то маниакально-враждебное, будто мы были чем-то ниже людей, и мы вернулись с парой синяков. Неизвестно, что сделала бы с нами настоящая полиция, поэтому мы сдались и вернулись домой голодными.

– Это пройдёт, – твёрдо сказал Лукас. – Выспимся – и всё закончится.

Но в ту ночь я не спал. Мы были в смертельной опасности, и каждая минута отнимала у нас шанс выжить. Хотя пока угроза не была мгновенной. Общество всё ещё существовало для нас, мы оставались цивилизованными молодыми людьми.

«Держимся вместе», – говорил Лукас. 

Я лежал, глядя в потолок. Поиски в интернете ничего не дали. На нашей улице перевозили что-то, что разорвалось, обдав нас изумрудным светом и этот свет вычеркнул нас из человеческого сознания. Кто мог такое сделать? К рассвету, когда солнечные зайчики зажглись в моих глазах, головная боль немного отпустила.

На следующее утро, с опухшими глазами и изможденные, мы разделили пиццу. Она была восхитительна, потому что это было все, что мы получим за весь день. Ночью Саймон собрал список сотен телефонов людей и организаций, которые могли бы помочь, и весь день обзванивал их. Лукас ездил по всем продуктовым магазинам, ресторанам и рынкам в округе, где могла быть еда. Я провел часы в раздумьях – искал решение, выход, что угодно. Я хотел экономить калории, двигаясь как можно меньше.

Но даже это не удалось. Когда у Лукаса кончился бензин, он обнаружил, что заправщики не берут его наличные, а колонки не считывают его кредитную карту. Как он сказал по телефону, казалось, будто машина даже не знала, что он вставил карту в слот. Бензоколонки не выдали ошибку. Просто не хотели работать.

Положение ухудшалось. 

Я забрал его и припарковал машину на подъездной дорожке. У меня оставалась четверть бака, и стало ясно, что это все, что у нас есть.

Той ночью мы не разошлись по комнатам. Играли в настолки, пока усталость не свалила нас одного за другим. Я остался последним, когда Саймон и Лукас лежали, растянувшись на игровом поле. Я задавался вопросом, увижу ли я их такими снова. Не из-за сна, а из-за смерти. Что я буду делать, если дело дойдет до этого?

Наутро вопрос остался без ответа.

Забавная штука происходит, когда у тебя кончаются дела. Когда нет работы, с тобой никто не говорит, ты перепробовал все возможное: обзвонил всех, испытал каждый шанс, заглянул в каждый угол. Ты не можешь думать ни о чем, кроме выживания, но мыслей о выживании больше нет, так что ты перестаешь думать о чем-либо.

Мы съели последнюю еду и снова сели за настолки. 

Так прошёл день. 

И ещё один. 

Это был наш дом, наши стулья, наши ковры, наши кровати, наши стены, наш холодильник, наш двор. В нем просто не было еды. Стулья и кровати несъедобны. И знаете что? Голод на самом деле не так уж и плох. Что сводит с ума, так это его неумолимость. Ты не можешь просто сидеть и играть в настольную игру. Каждую секунду, когда не твой ход и ты просто сидишь, ты – сплошная боль.

На седьмой день Саймон швырнул доску на пол.

– Да где-то же есть яблоня, чёрт возьми! 

Лукас не отрывал глаз от фишки.

– Октябрь. Ничего нет. И на четверти бака далеко не уедешь. 

– Вокруг полно еды! Она за стенами магазинов! – Глаза Саймона горели. – Убьём их и заберём. 

Лукас фыркнул.

– А потом что? Сдохнем от пуль копов? Нас отлично видно, когда мы бунтуем. 

Я думал снова позвонить маме, просто чтобы услышать ее голос, но мои звонки только снова и снова пугали и сбивали ее с толку. Во мне что-то надломилось. Даже если бы мы нашли способ выжить, счета рано или поздно пришли бы, и нам отключили бы свет и воду. Новые жильцы могли бы въехать в наш дом и полностью игнорировать нас, пока мы умирали бы рядом с ними.

– Саймон не совсем не прав, но забудьте про магазины. Давайте просто вламываться в дома, пока люди на работе. Меньше шансов попасться.

Мы надели кепки и завязали платки на лицах. Мы не хотели уходить слишком далеко, ведь придется нести добычу, и не хотели быть слишком близко, чтобы не попасться, поэтому выбрали дом в конце квартала. В десять утра мы прокрались через задние дворы и вышибли ручку боковой двери гаража молотком.

Было жутко – находиться в чужом доме. Повсюду были фото и безделушки из чужих жизней. Кто-то оставил носки на полу в гостиной. Хуже всего – я уже знал планировку этого места, видел ее раньше. Прокравшись на кухню дома в конце квартала, я понял, что зеленая вспышка осветила это место. Это не был кошмар. Я физически видел комнаты и людей за квартал, сквозь десяток стен.

Лукас открыл шкаф и обернулся с ужасом. 

Там было пусто. 

Саймон заглянул в холодильник – лишь контейнер из-под йогурта. 

– Как семья с четырьмя детьми может жить без еды? – прошептал я, глядя на фото на столе. 

Лукас замер.

– Если с ними тоже это случилось… 

– Они могут быть здесь, – понял Саймон в тот же миг. 

Мы в страхе оглядели кухню. Может, соседи стоят в углу, видя нас, но не смея напасть? Если один из них бросится вперёд, мы не успеем среагировать. 

Мы бежали.

Дома мы лихорадочно искали новости. Вот оно. По всему району пропадала еда. Полиция настороже, власти призывали усилить безопасность. 

– Чёрт… – Лукас побледнел. – Зелёный свет задел не только нас. Весь район. Может и больше. 

Саймон опустился на диван.

– Значит, десятки семей уже грабили магазины до нас. Теперь нам точно не выйти сухими из воды. 

Я смеялся. Не знаю почему. Не мог сдержаться. Казалось, весь мир ополчился против нас или даже не мир, а общество. Другие люди. Каждая возможность закрывалась одна за другой – нами, обществом или другими, попавшими в ту же ловушку. Я смеялся над абсурдной механической точностью всего этого. Цивилизация кружила, как часовой механизм, чтобы поймать и уморить нас голодом.

– Если останемся – погибнем, – сквозь смех сказал я. Нет, не смех. Рыдания. – Поедем. Просто поедем. Пока бензин не кончился. 

– У нас четверть бака! – огрызнулся Лукас. – Грабить дома без укрытия – самоубийство. Если застрянем в паре миль, мы умрём. Нам не хватит сил даже на час ходьбы. Некуда ехать. 

Его отчаяние передалось Саймону.

– Как это – некуда? Вокруг море домов, полных еды! Все жиреют и умирают от обжорства, а мы голодаем среди них?! – Его улыбка стала безумной, а смех судорожным. – Как такое возможно? 

Лукас схватил друга за плечи.

– Возьми себя в руки! Мы и так в аду, и сойти с ума – не выход! Пора принимать решения, пока ещё можем. 

Смех во мне утих. Осталась пустота. 

– Есть идеи? 

Лукас посмотрел на нас.

– Мы не станем убивать людей и есть их. 

Сначала я подумал, что он шутит. Но потом понял - это реальность. Да, наша реальность допускает и такое. 

– Потому что нас просто выследят, арестуют, и мы умрем в тюрьме.

Он кивнул. 

Саймон уставился в пол. 

Так мы и сидели, пока время утекало сквозь пальцы.

Мы пытались играть в настолки. Иногда голод отпускал. На третьей неделе он вернулся с новой силой. Мы шутили про диету, но шуток становилось всё меньше. Молчание затягивало нас всё глубже.

К пятой неделе Лукас поставил таймер, напоминающий пить воду – мы перестали чувствовать жажду. Даже тянуться за фишками становилось больно. 

В итоге мы перестали играть вообще и просто лежали в молчании. Нечего было делать, кроме как ждать и надеяться, что что-то изменится. Некому было звонить, не было доступа к еде, и не было способа до нее добраться, даже если бы она была. Тьма и свет, ночь и день стали вращающимся циклом пустоты без мыслей и перерывов.

Наш последний настоящий разговор начался сам собой.

– Я рад, что мне не пришлось проходить через это в одиночку. Вы, парни, мои лучшие друзья. – Прохрипел Саймон, вздрогнув под одеялом. – Я люблю вас, чуваки.

– Тоже люблю, чувак, – прошептал Лукас из последних сил.

Они ждали меня. Мне потребовалась минута, чтобы набрать слюны.

– Это был хороший год.

Я не видел их с того места, где лежал, но чувствовал их улыбки.

В первую ночь седьмой недели я написал маме, лишь чтобы увидеть  «Прочитано». Я знал, что она не поймёт слов, что это причинит ей боль. Но мне нужно было почувствовать, что я существую.

Этот миг осознания позволил мне приподняться и взглянуть на Саймона. Он истлел заживо, но теперь я видел, как его кожа высохла. Сердце замерло.

– Лукас… Саймон мёртв. 

Его ответом был лишь выдох.

Нет. 

Нет. Я не умру так.

– Мы не останемся здесь, – выдавил я, заставляя тело встать. Сделал шаг к Лукасу и остановился. 

Лукас не вздохнул. Воздух вырвался из его вздутого тела. Он был мёртв уже несколько дней. 

Я лежал в комнате с двумя трупами.

В моей машине все еще была четверть бака. Я понятия не имел, как далеко она меня унесет или где окажусь, но я должен был попробовать.

До входной двери я добирался десять минут, а машина на подъездной дорожке казалась в милях отсюда. Хуже того, моросил дождь, и холод резал тело, как сотни ножей. Я шатался на каждом шагу, мышцы ног умоляли сдаться, но я отказывался. Сантиметр за сантиметром я пробирался по крыльцу и на дорожку, ведущую к машине.

– Простудишься! 

Я обернулся в изумлении. 

Миссис Харвелл махала с крыльца.

– Дождь идёт, милый! Заходи в дом! 

– Вы меня видите? – прохрипел я. 

Она снова махнула.

– Дождь, дорогой! Разве не стоит спрятаться под крышей?

Я был спасён! Невероятно. Почему она меня заметила? 

Но за спиной ответил голос.

– Спасибо, миссис Харвелл, сейчас зайду. 

Я обернулся. У входа стоял парень моего возраста, бросая рюкзак. Он вошёл на кухню. 

Он жил в моём доме. 

Он ни разу не заметил, как мы умирали в его гостиной. 

Она не видела меня.

Она видела его. 

Это была не моя машина. Мою куда-то эвакуировали.

Я рухнул на газон, лишившись последней надежды. Не было ресурсов, друзей, семьи, работы, дома. Оставалось лишь умереть.

Небо вращалось надо мной. Серые тучи сменялись чёрной ночью, затем  голубым утром. Солнечный луч впился в глаз, но я был слишком слаб, чтобы отвернуться. И вдруг… стало легче. 

Сквозь вены на сетчатке прорезались синие и оранжевые всполохи. В голове, за переносицей, что-то рвануло. На миг я снова увидел кости черепа, но зелёное сияние исчезало, будто меня втягивало обратно в реальность.

Парень из дома вышел к машине – и увидел меня на траве. 

Он меня видел. 

Потом был туман – больница, недели восстановления. По телевизору в палате говорили о «волне преступлений» и телах, появляющихся из ниоткуда – даже в домах. Сила, вычеркнувшая нас из общества, будто отпускала мёртвых через несколько недель. Сперва находили взрослых в кухнях и спальнях… потом – детей.

Я знаю, мне никто не поверит, но всё равно должен рассказать, потому что больше некому. Среди нас есть люди, которые голодают и умирают каждый день, отрезанные от выживания машиной цивилизации, постоянно балансирующие на грани преступления и отчаяния. Вы не можете их видеть, но они есть, и их рано или поздно найдут. Мы можем помочь, пока они еще живы, или можем ждать и надеяться, что следующее тело, вернувшееся в реальность, не появится рядом с нами в кровати или на диване, пока мы смотрим телевизор. Это случится так или иначе. Возможно, прямо сейчас вы находитесь рядом с невидимым разлагающимся трупом, или, может быть, это пока еще живой человек, но на грани голодной смерти.

Всё зависит от того, сможем ли мы вовремя заметить проблему.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Хаосит-затейник специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Сегодня был выходной, который я взял, чтобы проветрить голову. Накануне меня положили в больницу из-за обморока. Когда анализы крови оказались в норме, врач сказал, что это чистая психосоматика. Я пытался спорить, но он настаивал: скорее всего, я перерабатываю, и мне нужен отдых. В глубине души я знал, что он прав. После слияния компаний основная часть бумажной работы свалилась на меня, и я чувствовал, будто пытаюсь быть в двух местах одновременно.

Он выписал таблетки от давления, но, что важнее, посоветовал взять отпуск – на природе и подальше от людей. Едва вернувшись домой, я включил компьютер и стал искать поблизости интересные места. В юности обожал пешие походы, так что легко нашел небольшой городок с живописной горной тропой. Большинство отзывов были на пять звезд, но некоторые негативные привлекали внимание: люди жаловались на странное чувство, будто на тропе они не одни, постоянно казалось, что кто-то смотрит в спину.

Я знал это чувство прекрасно, наш мозг склонен к паранойе, когда ты один в чаще леса, поэтому отмахнулся от подобных комментариев. Не в первый раз. Затем я откопал свои старые ботинки, любимую зеленую футболку, походные штаны, наскреб продуктов в рюкзак и уже к двум часам дня, после трех часов за рулем, добрался до нужного городка.

По прибытии заселился в местный мотель. Заведение было небольшим, но красивым, расположенным у подножия горы. Над спокойным озером нависал густой вечнозеленый лес, а выше виднелась голая вершина - награда за долгий подъем, с которой, должно быть, открывался великолепный вид.

Я спросил у администратора, сколько времени займет подъем наверх, и она сказала: часа два-три. Возможно, стоило дождаться утра, но вид острой вершины, купающейся в послеполуденном солнце, наполнял таким азартом, что ждать я не мог.

Я схватил рюкзак и бутылку воды, в спешке оставив телефон в номере. Может, даже нарочно – хотелось максимально отключиться от людей. Асфальтированная дорога сменилась грунтовой тропой, которая вилась вдоль кромки озера, постепенно углубляясь во все более густой лес. Густые сосны пропускали лишь тонкие блики солнечного света, превращая теплый день в прохладный, почти сумеречный лесной полумрак.

Спустя полчаса ходьбы ровная прямая тропа пошла круче и извилистее. Слева открывалась глубокая долина, на дне которой уже клубился туман, а справа нависал крутой склон - непролазная стена деревьев, над которой лишь изредка, в такт медленно танцующих от порывов ветра сосен, мелькали клочки синего неба.

Тропа становилась все круче, минуты растягивались в часы, и вскоре я выдохся. Остановился перевести дух. По привычке полез в карман за телефоном, чтобы посмотреть время, и вспомнил, что оставил его в номере. Наручных часов на мне не было, а из-за скудного света определить время становилось все труднее.

Я уже размышлял, не стоит ли сдаться и повернуть назад, пока не наступила ночь, как вдруг услышал впереди приглушенный вопль. Сердце ушло в пятки.

Чуйка говорила развернуться и бежать, но долг говорил: вдруг это другой турист, которому нужна помощь. Я медленно пошел дальше по извилистой тропе, не зная, что ждет за поворотом. Раздался еще один крик, и на этот раз я ясно разобрал слова.

– Отпустите меня! Пожалуйста, отпустите!

В этот раз инстинкт самосохранения взял верх. Здесь творилось что-то странное, и у меня не было ни малейшего желания в этом разбираться. Я развернулся на тропе и побежал назад. Бежал до тех пор, пока не упал от усталости. Я согнулся, уперев руки в колени, давая легким нагнать воздух, и одновременно старался дышать как можно тише, прислушиваясь. К чему угодно.

В лесу было тихо. Слишком тихо. Кроме ветра, шелестящего листьями, ни звука. Это меня больше беспокоило, чем успокаивало. Более того, я отчетливо чувствовал, что за мной следят. Я шел еще около часа, а тропе не было конца. Не знаю, это просто так казалось из-за желания поскорее выбраться или потому что всё вокруг выглядело одинаково.

На очередном повороте моя футболка зацепилась за колючки куста, росшего у тропы. Кусок моей любимой зеленой футболки остался висеть на ветках, но мне было не до того. Я просто шел дальше, аккуратнее обходя очередной куст, чтобы не оставить на нем еще клочок одежды.

Выброс адреналина и страх от того крика, наверное, исказили чувство времени. Я взглянул наверх: солнечный свет пробивался сквозь деревья все в том же уголке, а значит, день еще не кончился. Но по моим субъективным ощущениям, времени прошло так много, что уже давно должна была бы быть ночь. Я отмахнулся от этого чувства и продолжил спускаться по извилистой тропе, не удосужившись проверить, действительно ли кто-то или что-то идет за мной по пятам.

Вскоре пришлось остановиться снова: мышцы ног горели от долгой ходьбы, а в душу заползал новый страх. Неужели я заблудился? Я шел обратно так долго, куда дольше, чем занял подъем до того места, где услышал крик. Неважно, это должно было означать, что до выхода оставалось не больше часа, и я наконец-то выберусь из этого проклятого места.

Я шел и шел, еще примерно час, и с каждым шагом тревога и страх росли. В голову пришла мысль о том, чтобы сойти с тропы и спуститься напрямик по склону, но тут же отогнал эту мысль. Так и теряются большинство туристов — сходя с маршрута. Поэтому я побежал. Я просто хотел снова оказаться в своей кровати, наконец-то выбравшись из этого мрачного леса.

Я бежал и бежал, поворот за поворотом, петляя по бесконечной извилистой тропе. На очередном повороте я ощутил резкую боль в боку и остановился с коротким вскриком. Меня оцарапал куст, и то, что я увидел, заставило покрыться холодным потом. На ветке, которая меня оцарапала, висел кусочек ткани. Зеленой ткани. Совсем как та, что я оставил на кусте ранее. В ужасе от осознания я закричал:

– Отпустите меня! Пожалуйста, отпустите!

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Хаосит-затейник специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.