Вернувшись из США, Волконский в 1890-хе читал цикл лекций «О гуманизме в религии» и «Парламент религий в Чикаго» в Санкт-Петербурге и Москве. В них он цитировал Вивекананду, описывая его как «пророка всемирного братства». Эти лекции посещала вся интеллектуальная элита, включая философа Владимира Соловьева.

Сохранились упоминания в письмах и дневниках людей его круга (например, у Александра Бенуа или актеров МХАТа), где Волконский в частных беседах восторженно отзывался об индийском монахе.

В журнале «Вестник Европы» выходили его статьи, где он анализировал итоги Чикагского конгресса, неизменно ставя Вивекананду в центр повествования.

После 1917 года - князь на службе Революции

В отличие от многих аристократов, Волконский не уехал сразу. Он верил, что культуру нужно спасать изнутри.

После национализации имений князь оказался в нищете. Чтобы выжить, он продавал свои вещи и даже читал лекции за паек. Он стал профессором в «Институте Живого Слова» и преподавал в Театральной школе при Малом театре. Его специализацией был ритм, жест и дикция. Парадокс истории: бывший Директор Императорских театров обучал пролетарских актеров искусству красивого жеста.

Марина Цветаева с восторгом описывала, как князь в поношенном пальто, неся в руках мешок с воблой (паёк за лекции в Пролеткульте), сохранял прямую спину и безупречные манеры.

Его несколько раз арестовывала ЧК. Один из самых известных случаев: его арестовали как «заложника» во время красного террора, но отпустили благодаря заступничеству театральных кругов.

Волконский контактировал с верхушкой советской власти, прежде всего через Наркомпрос (Народный комиссариат просвещения).

Нарком просвещения Анатолий Луначарский глубоко уважал Волконского как энциклопедиста. Луначарский лично приглашал князя к сотрудничеству, считая, что большевикам нужны «старые спецы» для реформы театра. Сохранились их рабочие переписки. Волконский даже получил от Луначарского охранную грамоту на свою библиотеку.

В своих поздних записках Волконский отзывался о Луначарском как о «просвещенном варваре» — человеке, который любит культуру, но служит разрушительной силе. С остальным руководством большевиков (Каменевым, Зиновьевым) он пересекался на официальных приемах и заседаниях театральных комитетов, но держался отчужденно.

Известен анекдот того времени: когда Волконского спросили, как он, князь, может служить советской власти, он ответил, что служит не власти, а «ритму в человеке», который выше любой политики.

Князь Сергей Волконский был главным апостолом ритмической гимнастики в России. Волконский познакомился с системой Эмиля Жака-Далькроза в Германии и стал её страстным приверженцем. Он считал, что ритм — это не просто физкультура, а инструмент воспитания духа через тело.

Ещё в 1912 году он открыл в Петербурге Курсы ритмической гимнастики. Волконский верил, что человек, владеющий своим телом и чувствующий ритм, становится внутренне свободным. Это напрямую перекликалось с его восхищением Вивеканандой: Свами поразил князя именно своей «гармонией жеста» и «властью над собой».

Большевики, при всей их нелюбви к титулам, понимали, что Волконский — уникальный специалист. Его пригласили в Театральный отдел Наркомпроса и активно привлекали к работе в студиях Пролеткульта.

Он обучал рабочих заводов и фабрик, мечтавших стать актерами, искусству движения и дикции. Князь читал лекции о «законах жеста» перед аудиторией, которая едва умела читать, но страстно жаждала «нового искусства».

Пролеткульт требовал сбросить классику с «парохода современности» и отрицал всё буржуазное. Волконский же доказывал, что ритм и красота — понятия внеклассовые. Он иронично замечал, что «пролетарское тело» подчиняется тем же законам физиологии, что и аристократическое.

Его защищал лично Анатолий Луначарский. Нарком верил, что система Волконского поможет создать «нового человека» — гармоничного, сильного и дисциплинированного. Большевикам импонировала идея «рационализации» человеческих движений, которая в их глазах была близка к научной организации труда (НОТ).

Он читал лекции о Вивекананде и ритме в нетопленых залах, где слушатели сидели в шинелях. Для него это было своего рода «аскезой», которую он сравнивал с индийскими духовными практиками.

В 1920 году он издал книгу «Ритм в истории человечества», где пытался обосновать, что вся история — это смена ритмических циклов. Для него и приход большевиков был некой «грубой сменой ритма», которую нужно было пережить, сохраняя внутренний стержень.

Один из его учеников вспоминал: «Князь учил нас, что если человек не может управлять своим мизинцем, он не может управлять миром. В этом было что-то от йоги, которую он так любил цитировать».

В 1921 в голодной, холодной Москве одновременно оказались «бывший князь», преподающий ритм рабочим, и «красная танцовщица» Айседора Дункан, приехавшая по приглашению большевиков открывать школу. Луначарский пытался использовать «ритмику» Волконского и «эмоциональность» Дункан для создания нового пролетарского искусства. Князь безупречно владевший английским и французским, был одним из немногих в Москве, с кем Айседора могла говорить на равных о философии искусства.

В 1921 году ситуация стала невыносимой. Идеологическое давление усилилось, и Волконский понял, что «духовная глина» России превращается в цемент тоталитаризма.

С помощью друзей он получил разрешение на выезд за границу «для научной командировки» и больше не вернулся. В Париже он стал одной из ключевых фигур русской эмиграции. Писал книги, преподавал в консерватории, дружил с Мариной Цветаевой (которая посвятила ему цикл стихов «Ученик» и книгу «Кедр»).

Князь Сергей Волконский скончался 25 октября 1937 года в США (Хот-Спрингс, Вирджиния), куда приехал читать лекции.

Даже в эмиграции, когда его спрашивали о самом сильном потрясении в жизни, он часто вспоминал не революцию, а те несколько дней в Чикаго, когда он встретил Вивекананду. Для него это было событием «извечного порядка», тогда как революция — лишь «временным хаосом».

Выступление на всероссийском конкурсе поэзии в Рязани. Второй тур финала.

А посмотреть приключения в Рязани (в том числе конкурс можно тут: