Стараясь не отвлекаться от своего разговора, я кошусь на новенькую. Варя откровенно плывёт. Ей достался тяжелый случай, это сразу видно.

— Да, я понимаю… понимаю, — твердит она, пытаясь изображать профессионала.

Ещё на стажировке я ей говорил — расслабься. Будь собой. Здесь методички никогда не работают. Есть только одно-единственное правило: если телефон звонит — ты обязательно берёшь трубку.

— Да, конечно, я хочу вам помочь, — продолжает Варя. Она не отрывает взгляд от обшарпанной стены перед собой. Знает, что я смотрю на неё — вижу же, как она сжала плечи. Я улыбаюсь. Пытаюсь её приободрить, хотя она старательно избегает моего взгляда.

Затем поворачиваю голову в другую сторону.

— Не вывезет она, — отрезает Коля.

Николай Николаевич. Наш старожил. Он уже был за этим столом, когда я только пришёл, и, наверное, будет сидеть здесь, когда я окончательно отсюда исчезну. Несмотря на все эти сказки про «скорое повышение», я вообще не представляю, что Коля когда-нибудь покинет это место. Он слишком хорош в этом деле. Идеально чувствует момент. А его познания в географии и истории родных краёв просто пугают.

Как-то раз ему позвонила женщина и заявила, что она в Сызрани. Что само по себе редкость — в половине случаев они вообще не отдупляют, где находятся. За этим и звонят. Короче, женщина начинает истерить по поводу своего «ЧП», а Коля её просто обрывает: «А вы пробовали чебуреки на вокзале, в ларьке у Ашота?»

Мне даже не надо было вслушиваться в их диалог, чтобы понять — женщина на том конце провода от неожиданного вопроса тут же замолкла. Коля усмехнулся:

— Во-во. Обязательно попробуйте. Тесто тоненькое, такие сочные. — Он рассмеялся. — Я обычно два беру и чай в пластиковом стаканчике. Да-да, прям рядом с ломбардом, помните? Отлично!

Он навалился грудью на стол, полностью сосредоточившись.

— Знаю. Прекрасно понимаю. Но его больше нет, — тяжело вздохнул Коля. — Нет-нет, правда. Поверьте, если вы сейчас медленно скинете с себя это тяжелое одеяло и оглядитесь вокруг, вы не увидите ни его, ни чего-то более страшного. Просто думайте про те чебуреки. Сосредоточьтесь на них, и вы попадете туда, куда нужно.

Он снова вздохнул, а потом расплылся в улыбке:

— Ага. Можно и беляш. Тоже тема.

Он залился звонким смехом — искренним, громким хохотом, утирая выступившие слёзы.

— Ну спасибо. Вот ради таких, как вы, я тут и нахожусь.

Потом бросил трубку на рычаг и подмигнул мне.

Сегодня он не такой, как обычно. Новенькие в смене — это всегда проблемы. То, с чем мы тут работаем… те вещи, которые нам описывают. Ужас, который прячется за этими звонками. Вопли. Хрипы. Мольбы. Все это выматывает. Очень сильно выматывает.

Коля буравит меня взглядом. Его глаза, как аварийные маячки, сигналят: впереди острые рифы. Не лезь!

— Да ладно тебе, Коль, у нее же первый день, — шепчу я.

Оборачиваюсь к Варе. Она сильно напряжена. Челюсти сжаты так, что, кажется, сейчас эмаль на зубах раскрошится.

— Второй звонок же только принимает. Дай девчонке хоть смену отработать, прежде чем хоронить, — говорю я Коле, натыкаясь на его самодовольную ухмылку.

— Тимур, дружище, я здесь сильно дольше тебя.

— Знаю. Ты мне каждый день об этом напоминаешь.

— Да? Странно. А мне кажется, ты каждый день об этом забываешь. Смирись с моим опытом, Тимур. Она не сможет, как и все предыдущие, как и все остальные. Потом будет новая Варя, или Оля, или Сережа, или Петя.

— Смешно. Я, значит, такой один единственный. На мне вся твоя система посыпалась.

— На тебе что-то точно посыпалось, это да.

Громкий стук пластика заставляет меня вздрогнуть. Варя швырнула трубку на аппарат и теперь сидит, обхватив голову руками. Телефоны у нас тут — настоящий антиквариат. Дисковые, из семидесятых, грязно-жёлтые и тяжёлые, как кирпич. Таким можно и череп проломить, если хорошенько размахнуться.

— Хватит пялиться, — не поднимая головы, шепчет Варя. — Это бесит.

— Извини, — говорю я, но не отворачиваюсь. — Тяжелый случай?

Она наконец смотрит на меня. И если бы взглядом можно было убивать…

— Ну да. Тяжелый. А что, бывают другие?

Коля добродушно скалится:

— Иди перекури, если надо. Ничего лишнего не пропустишь.

— А если опять позвонят?

— Они всегда звонят, солнышко.

Варю передергивает от «солнышка». Коля не со зла. Он хоть и выглядит нашим ровесником, но возрастом находится где-то в эпохе развитого социализма.

И тут телефон Вари взрывается трелью.

— Я отвечу, — тянусь я к её столу. — Иди подыши. Надо дозировать.

— Нет! — Она выхватывает трубку у меня из-под руки. — Экстренная служба. Что у вас случилось?

Даже со своего места я слышу вопли на том конце провода. Они сочатся из Вариного телефона, как запах гнилья из-под вздувшегося линолеума.

— Женщина, я вас слышу! Да! — почти срывается на крик Варя. — Просто дышите. Успокойтесь!

Я даже на Колю не смотрю. Знаю, что он поморщился. Я тоже. Мы никогда не говорим им успокоиться. Это первое правило для стажёров. Сказать абоненту на той линии «успокойтесь» — это как орать на горящий дом, чтобы он немедленно перестал гореть.

Глаза Вари стекленеют. Она хватается за горло:

— Простите… я не… Пожалуйста, хватит кричать! Я просто хочу Вам помочь!

Вой на том конце такой истошный, что у меня зудят десны.

— Сбрасывай, — командует Коля.

Варя стреляет в него злобным взглядом.

— Сбрасывай, я сказал, — пожимает он плечами. — Некоторым уже нельзя ни чем помочь.

Варя упрямо отворачивается, давая понять, что наша помощь ей нахрен не сдалась.

— Мудак ты, Коля, — говорю я.

— И что? Говорю же, она тут ненадолго. Не для этой работы цветочек.

Не успеваю я ему ответить, как надрывается Колин аппарат. На его лице появляется мина удивления. Он косится на мой молчащий телефон. Звонки пошли не по очереди — это редкость. И в глазах старика мелькает что-то, чего я раньше никогда не видел. Тревога?

Коля прокашливается и снимает трубку:

— Экстренная служба. Чем могу помочь?

Никаких привычных криков не слышно. Лицо Коли моментально каменеет.

— Да. Помогу. Где вы находитесь? — он кивает. — Гараж? Старый кооператив или частный дом?

Он хмурится, потом мягко улыбается:

— Понимаю. Я в гаражах тоже ни черта не смыслю.

Врёт. Коля знает о гаражах всё.

Я хочу снова проверить Варю, потому что на её стороне комнаты стало как-то слишком, зловеще тихо, но тут оживает уже мой аппарат. Очередь сбилась к чертям. Сердце почему-то ёкает. Я сглатываю вязкую слюну, делаю глубокий вдох и снимаю тяжелую эбонитовую трубку.

— Экстренная служба. Слушаю вас.

— Слава богу! Хоть кто-то взял! Какого хрена 112 занято?! Я звоню, звоню… Блядь! — орёт голос в трубке.

Женщина. Как обычно. Кошмар в нашей статистике сильно перевешивает в женскую сторону.

— Девушка, вы можете сказать, где находитесь? — задаю я главный вопрос. Нам нужно определить локацию клиента. Это возвращает их к реальности. Заземляет.

— Я… я не… — она заикается. Слышу, как пытается выровнять дыхание. Это хороший знак. — Я не знаю.

— Ничего страшного. Давайте выясним это вместе?

Я бросаю взгляд на Варю. Она сидит неподвижно, прижав трубку к уху, хотя уже за минут пять не произнесла ни единого слова.

— И как вы мне поможете оттуда? — огрызается моя абонентка. — Вас тут нет!

— Верно. Зато у меня большой опыт. Вы удивитесь, как много можно понять всего по паре деталей.

Она медленно втягивает воздух и так же медленно выдыхает.

— Ладно. Хуже уже не будет.

Тут она права на все сто.

— Что вы видите прямо сейчас?

— Да почти ни чего.

— Опишите. Любую мелочь.

— Ну… Комната.

— Большая?

— Средняя.

— Спальня?

— Не похоже. Тут очень темно.

— Знаю. Но вы присмотритесь. Мебель есть?

— Кажется, диван. И стул. Журнальный столик вроде. Я только силуэты вижу.

— Диван, стул, столик. Похоже на гостиную. Или подвал.

— Подвал? С чего бы?

— Вам холодно?

— Я тут всю задницу отморозила!

Им всем холодно. Каждому первому.

— Понял. Лестницу видите?

— Нет. Но есть дверь. Да, вижу контур двери!

Я напрягаюсь. Главное — спокойствие.

— Отлично. Дверь — это иногда хорошо. А иногда очень плохо. Давайте пока без двери.

— Без двери?! Ты больной? Это же выход!

— Это может быть выход. А может быть ловушка. Понимаете?

— Нет!

— Вам придется мне довериться.

— Довериться? Я тебя ни разу в жизни не видела!

— Но вы позвонили мне, так? Я хочу вытащить вас оттуда, но вы должны слушать.

Она нервно смеется:

— Тебя там как звать, Капитан Очевидность?

— Тим.

— Тимур?

— Просто Тим. Давайте лучше поговорим о вас. Вы сейчас сидите? На чем?

— На жопе ровно, в углу.

А она мне нравится. С характером. В ней прям жизнь кипит, несмотря на то, что всё уже кончено.

— Встать можете?

— Естественно.

— Тогда встаньте и давайте осмотрим комнату.

— На кой хрен?! Мне надо к двери!

Я тру переносицу. Она сдаёт назад. Плохой симптом.

— Мы это обсудили. Дверь пока не трогаем. Мне нужно понять, где именно вы находитесь. Хотите выбраться — делайте, что говорю.

Её дыхание становится прерывистым. Она знает мое имя. Я бы спросил её, но у нас так не принято. Она — абонент. Если сама назовет себя — другой разговор.

— Ладно, встаю, — шепчет она.

Ей было комфортно в том темном углу. Я вытаскиваю её из зоны комфорта. Первые пару месяцев на этой работе я чувствовал себя конченым садистом. Коля тогда вправил мне мозги: иногда нужна жёстокость, чтобы вывести их из ступора. Иначе они так и останутся сидеть в своей тьме. Целую вечность.

— Дальше что? — спрашивает она.

— Что видите теперь?

Она молчит. Я не тороплю. Звонок затягивается, но такова наша методика.

— Диван. Стул. Тумбочка. И какой-то стол. Большой, вроде письменного.

— Стол — это супер. В столах бывают документы. Дойдёте до него?

— Он в другом конце комнаты.

— Я подожду.

— Блин… Ладно, иду.

Я почти слышу, как она крадется в темноте, обходя мебель.

— Забыл спросить, а пол какой? Ковер, доски, плитка?

— Не знаю. А разница есть?

— Огромная.

— Ну… бетон, кажется.

— Точно подвал. К столу подошли?

— Иду.

Я кошусь на Варю. Она раскачивается на стуле взад-вперед. Взад-вперед. Пытаюсь поймать её взгляд, но она неотрывно пялится в стену.

Коля тем временем что-то тихо бормочет в трубку и ухмыляется. Значит, его клиент уже допетрил, что к чему. Коля мастерски подводит их к осознанию.

— Я Катя, — вдруг выдает моя абонентка, выдергивая меня из мыслей.

— Приятно познакомиться, Катя.

— Как-то тяжело идти, — жалуется она. — Прямо ноги вязнут. Почему так тяжело от стены до стола дойти?

Я знаю почему. Но ей это не поможет.

— Потому что темно. И страшно.

Не уверен, что она поверила, но звучит эта фраза вполне логично.

— У тебя дети есть, Тим? — вдруг спрашивает она.

Меня аж передёргивает. Чтобы они когда-либо интересовались жизнью диспетчеров? Ни разу такого не было.

— Нет, — отвечаю я. И это, в общем-то, правда.

— У меня тоже. Хотела вроде… или думала, что хотела. Не знаю. Ай! Блин!

— Целы?

— Мизинец об какой-то ящик ударила!

— Вы не говорили про ящик.

— Так я его не видела, пока ногу не расхерачила!

— Ничего больше не упустили?

Параллельно слышу Колю:

— Нет-нет, всё отлично. Надеюсь, переход пройдет легко и гладко, как утренний поход в туалет. — Он ржёт. — Ну, счастливо оставаться!

Он кладет трубку и губами спрашивает меня: «Ты как?» Я пожимаю плечами.

— Тут железный шкаф, типа картотеки, — говорит Катя. — И какие-то пластиковые контейнеры.

— Шкаф открыт?

— Да.

— Загляните внутрь ящиков.

— Да как мне это поможет свалить отсюда?!

— Информация, Кать. Нам нужна информация.

— ПУСТИ!

Крик Вари звонко бьет по ушам. Она вскакивает, отшвыривая стул, тот с грохотом врезается в стену.

— ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СКАЗАЛ?!

— Твою мать! — Коля подрывается с места, задевает меня плечом, выхватывает трубку у Вари и орет в нее: — Ты кто такой?!

— Тим, что у вас там? — пугается Катя.

— Рабочие моменты, не отвлекайся. Открыла ящик?

— АГА, ЩАС, ПИДОР! — рычит Коля в Варин телефон. — Давай, рискни! Посмотрим, что выйдет!

Варя стоит посреди комнаты, обхватив себя за плечи руками, и её колотит крупной дрожью. Внутри что-то требует подойти и привести её в чувство, но я привязан к Кате.

— Тим? — голос Кати дрожит.

— Я здесь. Аккуратно открывай ящик картотеки.

Тут тонкий лёд. Внутри могут быть зацепки, а может находится кошмар, от которого она окончательно поедет кукухой.

— Если там что-то жуткое — сразу закрывай и смотри контейнеры.

— К чему ты меня готовишь?!

— Просто предупреждаю.

— ДА ПОШЕЛ ТЫ! — надрывается Коля. — Назови свое имя, мразь!

— Тут пусто, — выдыхает Катя. — В ящике ничего нет.

— Что с остальными?

Варя пятится к стене, бормоча под нос:

— Я умерла? Я умерла? Я умерла?

Всё. Она сломалась. Надо ускоряться.

— Проверь остальные, Кать.

— Не гони! — орёт в трубку Коля.

Варя сползает по стене на пол. Глаза бешеные... и пустые.

— В остальных тоже ничего нет. Осмотрю контейнеры.

— Давай.

— Зачем он это сказал? — скулит Варя.

Коля прикрывает микрофон ладонью и смотрит на неё сверху вниз.

— Тихо, солнышко. Я разберусь. Вспомни что-нибудь хорошее. Мороженое любишь?

Потом убирает руку и орет в трубку:

— СЛЫШЬ, УЕБОК, Я НЕ С ТОБОЙ РАЗГОВАРИВАЮ! МНЕ НАСРАТЬ, ЛЮБИШЬ ТЫ МОРОЖЕНОЕ ИЛИ НЕТ!

— Тим… Контейнеры. Они не пустые. — Голос Кати переходит на шёпот, и меня моментально затягивает обратно в её кошмар. Коля с Варей как-нибудь сами разберутся.

— Что внутри? — спрашиваю я, хотя уже не уверен, что хочу знать.

Она сглатывает. Пытается сказать и снова сглатывает.

— Не торопись.

— Он сказал, отрежет их… — воет Варя на полу. — Отрежет и заставит меня съесть…

Сука, как же я ненавижу, когда Коля оказывается прав.

— У тебя там кто-то есть? — спрашивает Катя, явно пытаясь оттянуть момент.

— Коллеги. Ты же в службу спасения позвонила.

— А, да. Точно.

— Что в контейнерах, Катя?

— Пластиковые ведра. Знаешь, такие… из-под майонеза или шашлыка. Большие. Туда бы легко поместилась… — она давится воздухом. — Голова.

Твою мать.

Только не это. Не прямо сейчас.

Я зажмуриваюсь. Варя на полу начинает тонко скулить.

— И что ты видишь? — спрашиваю я.

— А что я должна видеть?!

— Просто скажи мне.

Я откидываюсь на спинку кресла. В висках начинает пульсировать боль. Разминаю переносицу.

Слышу шорох на линии. Потом характерный пластиковый чпок — открылась тугая крышка.

— ГОСПОДИ! — визжит Катя, и что-то тяжело падает на пол.

— Что там, Катя?!

— Не хочу! Я не хочу на это смотреть! Зря я вам позвонила!

— Не зря. Ты позвонила, потому что хочешь уйти оттуда, верно? Ты готова идти дальше.

— Я знаю его голос… — вдруг абсолютно ровным, спокойным тоном произносит Варя.

Мы с Колей переглядываемся. Ситуация стремительно летит в бездну. У новенькой не просто истерика. Это прорыв линии. Я бы помог Коле, но у меня свой кошмар в трубке. И по глазам старика вижу — он это понимает.

— Мне обязательно говорить, что там? — плачет Катя.

— Да.

Шумный вдох.

— Это голова, Тим. Ёбаная человеческая голова!

— Мужская или женская?

— Какая нахрен разница?!

— Большая!

— Вроде женская…

— А теперь самое сложное. Ты её узнаешь?

— Чего?! С хера ли я должна опознавать отрубленную башку в пластиковом ведре?!

Я молчу.

— Тим, ответь!

— Ответь на вопрос, Катя.

— Господи… — бормочет она. Слышу, как она судорожно втягивает воздух. — Ща. Тут темно, она на полу валяется. Надо поднять…

Пауза. Затаенное дыхание.

— Нет. Не знаю её. Молодая. Может лет двадцать.

— Что с остальными вёдрами?

— В смысле?! Ты хочешь, чтобы я их все открыла?!

— Сколько их там?

— Штук двадцать. Или тридцать. Это просто кошмар…

Комок в моем горле становится размером с кулак. Я кашляю.

— Открывай все.

— Ты больной урод, Тим. Я всего лишь просила помощи!

— Я помогаю! Поверь мне!

На линии раздается серия тихих хлопков. Крышки слетают одна за другой. После каждой Катя глухо рвёт — просто мышечный рефлекс, привычка тела. Но она не останавливается.

— Они все женщины… — всхлипывает она. — Как я.

— Сколько осталось?

— Штук десять.

— ВЫПУСТИ МЕНЯ! — внезапно визжит Варя. Она вскакивает и начинает лупить ладонями по штукатурке. — ГДЕ ДВЕРЬ?! КАК ОТСЮДА ВЫЙТИ?!

— Сука, — сквозь зубы цедит Коля и снова орёт в трубку: — Слушай сюда, гнида. Ты будешь гнить в аду, а я сейчас пойду и помогу коллеге. И когда я брошу трубку — произойдёт и то, и другое!

Он слушает секунду, мрачно скалится: — Ну удачи, хули.

И со всей дури впечатывает трубку в аппарат, так, что внутри жалобно звякает колокольчик. Коля надвигается на Варю, которая бьется в истерике.

— Варя, солнышко… — мягко начинает он.

— НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ТАК! — вопит она.

— Что у вас там происходит? — спрашивает Катя.

— ЧП. Его уже решают.

— Не похоже, что решают.

— Открывай ведра, Кать!

— Тяжело, Тим. Воняет просто невыносимо.

Меня словно бьет током. Я замираю.

— Воняет? — тихо переспрашиваю я. Поднимаюсь со стула.

— Ну да! Они ж тут не в холодильнике стоят!

Я оборачиваюсь на Колю, но тот занят Варей.

— Катя… тебе холодно?

— Я же говорила! Дубак страшный!

По коже бежит мороз. Господи. Твою же мать!

— Кать, потрогай свою шею, — медленно произношу я.

Коля резко поворачивает ко мне голову. Я отмахиваюсь и показываю на Варю.

— Шею? Зачем?

— Пульс есть?

— Что за дебильный вопрос?!

— САМЫЙ ВАЖНЫЙ В ТВОЕЙ ЖИЗНИ! — ору я.

— Да успокойся ты! — говорит она, не понимая всей иронии. — Есть пульс, конечно. С чего бы ему не быть?

Твою ж ты.

— Так. Меняем план. Ищи оружие.

— Оружие? Зачем?

— Ты ёще не поняла? Сколько отрубленных голов ты только что видела? Ищи что-то острое. Или тяжелое.

— На столе нож для бумаг валялся. С виду тупой, но проткнуть можно.

— Бери. А теперь бегом к двери. Открывай её и беги оттуда!

— Ты же сказал не трогать дверь!

— Планы изменились! Беги!

Я вообще не понимаю, что творю. Если я ошибаюсь, я могу её убить — и это будет первая погрешность в нашей конторе.

— Я у двери. Слушаю. За ней тихо.

— ДАВАЙ!

— НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! — визжит Варя.

— Прости, солнышко, придётся, — с грустью в голосе говорит Коля.

Варя бросается на него словно дикая кошка, распарывая ему лицо ногтями. На щеках Коли проступают глубокие кровавые борозды, но тут же на глазах они затягиваются. Но Варе плевать, она слепа от собственной боли и ярости.

— Вышла! Тут лестница наверх! — кричит Катя в трубку.

— Беги!

Слышу грохот её шагов. Скрип двери. Резкий вдох.

— Что за… — шепчет она.

Я не хочу знать. Но это моя работа.

— Опиши, что видишь, — говорю я.

Варя вопит. Коля всё ещё зовет её «солнышком». Настоящий дурдом.

— Тут мужик. Он… ну, он точно мёртв. В его руке пистолет. Похоже, он застрелился.

— Мёртв? Это хорошо. Не для него, конечно. Телефон видишь?

— В смысле? Я же с тобой по телефону разго…

Пауза. Затем следует осознание. Тот самый момент, к которому мы всегда ведем абонентов. Но Катя не обычный абонент. Катя живая. И она чувствует запахи.

— Тим…

— Да.

— А как я тогда с тобой разговариваю, если у меня нет телефона?

У меня нет ответа. Такого прежде не было.

— Тим.

— Да.

— Ты кто?

продолжение в комментариях...

Ссылки на первую и вторую часть: Первая часть, Вторая часть

Заключительная часть. Возвращение Первородного

На столе мерзко зазвенел будильник. Я вслепую хлопнул по нему рукой, и старенький советский «Слава» — трофей из какого-то богом забытого гостиничного номера — слетел с тумбочки на пол. Снизу тут же залилась истеричным лаем болонка Калерии Павловны.

Кое-как отодрав себя от кровати, я нащупал часы, отключил этот мерзкий трезвон и со вкусом потянулся. Пора на работу. Сегодня большой день. Я все-таки выбил себе допрос с Заключенным Ноль. Пришлось знатно пободаться с начальством, но я своего добился. Честно говоря, я вообще устроился в «Тишину» только ради одного: чтобы подобраться поближе к упырям, которых держат в Схроне. К Древним. И, если слухи не врут, там заперта парочка Истинных Первородных. Таких, как Нулевой.

Быстрый душ, одежда, бегом по лестнице. В холле Калерия Павловна уже пилила управдома — видите ли, все кругом громко топают и нервируют её драгоценную собачку. Я проскользнул мимо них к двери на подземную парковку, стараясь не выдать своё присутствие. Управдом наверняка потом предъявит претензию, но сейчас мне плевать. Весь подъезд прекрасно знал: стоит мышке чихнуть, как эта пушистая крыса начинает заходиться лаем.

Через мгновение я уже выруливал из гаража. По пути заскочив в «Шоколадницу» за парой творожных сочников и карамельным латте с корицей, а потом залил полный бак на заправке на против табачного ларька. Чёрт его знает почему, но бензин тут всегда был дешевле. Даже со всеми остановками я прикатил на «Объект» минут на сорок раньше положенного.

— Опять в «Шоколаднице» были? — охранник за стойкой верхнего вестибюля Схрона принюхался, буквально впиваясь глазами в бумажный пакет. — Что там у вас, господин Воронцов?

— Просто Андрей, ладно? — вздохнул я и выудил сочник. — Кто-то шепнул, что вы их обожаете. Убей не помню, кто именно.

— Святой вы человек, Андрей! — Его глаза заметно округлились. — А латте не захватили?

— Радуйтесь булке, — усмехнулся я и кивнул на лифт. — Есть вариант спуститься пораньше?

— Пораньше? Да вы на целых двадцать минут опаздываете, — ответил он, отхватывая половину сочника.

— Ничего, Паша скоро подтянется.

— В смысле?

Охранник с трудом проглотил кусок. — Серёга сейчас будет. Вы с Сёрегой знакомы?

— Я думал, Сергей — это вы.

Он закатил глаза и хохотнул:

— Шутить изволите. Паша — это я. Вы головой, случаем, не ударились, доктор?

— Я психолог, а не доктор.

— Образования всяко больше моего, так что будете доктором.

Двери лифта разъехались, и оттуда высунулся второй охранник.

— Занимаем места в «Кровавом экспрессе»! — гаркнул он на весь холл.

— Не очень-то смешно, дружище, — крикнул ему Паша. Который вроде как Сёрега.

В висках застучало. Ничего, сейчас кофеинчиком заправлюсь, и отпустит.

— А по-моему, забавно, — улыбнулся мне охранник из лифта. — Готовы, доктор?

— Как никогда, — выдохнул я и залпом допил латте. Пакет со вторым сочником оставил на стойке. — Это для Паши... то есть Сергея, когда он поднимется. Не трогать!

— Ничего не обещаю! — хохотнул охранник.

Но стоило мне переступить порог лифта, как створки с лязгом захлопнулись.

— Одно твержу им: почините вы наконец этот механизм, — недовольно буркнул охранник внутри. — Кого-нибудь однажды оглоушит.

— Давно вы здесь работаете, Паша? — пробормотал я, привалившись к стенке.

— Я Сергей.

— Ой... Извини, Сергей.

— Пару лет. А что, нужно устроить инструктаж? Как будто в первый раз в Схроне.

Он сдвинул брови:

— Ну в общем — да, в первый раз.

— В смысле «в первый раз»? Я вас за последний год уже раз двадцать вниз спускал. Вы там с этим Нулевым уже чуть ли не кореша.

Я хотел было поспорить с этим бредом, но что-то внутри заставило прикусить язык. Если начну доказывать обратное, решат, что у меня поехала крыша. Хотя я точно знал: я спускаюсь сюда впервые.

Папка в руке вдруг стала тяжелой, как кирпич. Я приоткрыл её. Вместо тонкой стопки из четырех листов там лежала кипа бумаг. И почти все — копии моих же рукописных заметок.

— Блокнот сегодня забыл, Андрей? — поинтересовался Сергей. — Впервые вижу тебя «безоружным».

— Да, наверное, в машине забыл. Одолжу у Коменданта.

— Ну-ну.

Кабина дернулась, но Сергей даже ухом не повёл. Через пару минут тряхнуло ещё раз.

— Что-то сегодня икает, — заметил я.

— Воздух задержите, всё пройдёт.

— Да я про лифт. Два раза уже тряхнуло.

— Тряхнуло? Не понимаю, о чём ты.

Я уставился на охранника. Да, это точно был Сергей. Он вежливо улыбался, но глаза выдавали в нём тревогу. Прежде чем я успел докопаться до сути этого бреда, лифт мягко затормозил, и двери открылись.

— Доброе утро, господин Воронцов, — поприветствовала Комендантша. А потом вдруг нахмурилась: — Что, сегодня без сочника?

— Я в курсе правил, — криво усмехнулся я. — Еду и напитки проносить строго запрещено.

Она перевела взгляд на Сергея.

— О чём он бормочет? — Затем снова уставилась на меня: — Вам нехорошо, Андрей?

— Могу поднять его обратно, — вставил свои пять копеек Сергей. — Не лучшая идея лезть к упырям, если кукушка барахлит.

— Нет-нет, все отлично! Я просто не понимаю, о чем вы оба говорите. — Я натянул на лицо широкую улыбку. Голова раскалывалась.

Женщина пожала плечами:

— Ну, порядок знаете. Распишитесь и топайте в допросную.

Я быстро черканул в журнале, желая поскорее покончить с сюрреалистичным утром, в которое я невольно угодил.

— У вас не найдется лишнего блокнота? — спросил я. — Свой в машине забыл.

— На вас не похоже, — хмыкнула она и шлепнула на стойку тетрадь. — Зная вас, вы и эту до конца допроса испишете.

— Увидимся через пару часов, — на последок обронил из лифта Сергей, и двери закрылись.

— Топайте, — велела Комендантша. — И в следующий раз без моего сочника не возвращайтесь.

— Замётано.

Я юркнул в дверь и зашагал по длинному бетонному коридору, игнорируя перекошенные от ярости лица в крошечных смотровых оконцах камер. Войдя в допросную, я сел и стал ждать. Ждал и ждал.

— Комендант, — крикнул я в переговорник. — Я готов.

— А ты точно готов, Андрей Воронцов? — из темноты по ту сторону стекла раздался вкрадчивый голос.

Это было… жутко. Я даже не заметил, как бетонная стена стала прозрачной.

— А с чего бы твоему глазу замечать эту преграду? — Нулевой смотрел прямо на меня. Два горящих ока, крючковатый нос и губы… И немыслемое количество зубов. — Мы славно повеселились, правда? — Он растянул бледный рот в усмешке, и невидимые черви, грызущие мою душу, радостно оскалились вместе с ним. — Но любому веселью приходит конец.

— Не вижу повода для радости, — выдавил я, стараясь быть максимально хладнокровным. — Вы же никуда отсюда не собираетесь.

— Не сегодня, Воронцов. Время вопросов вышло. Теперь ты будешь слушать.

Я открыл было рот, чтобы возразить, но не смог выдавить из себя ни звука.

— Не бойся, Андрей. Просто слушай.

Мои мышцы мгновенно обмякли. Чудо, что я не стёк под стол.

Во мраке его камеры началось движение. Со смесью ужаса и больного восхищения я смотрел, как нечто поднимается и медленно подходит к стеклу. Слово «гротеск» даже близко не передавало суть. Это было омерзительно. Немыслимо. Давяще. Мне хотелось сжаться в позу эмбриона, но паралич сковал каждую клеточку тела.

Тварь была метра два с половиной в высоту. Вытянутые, неестественно тонкие руки и ноги напоминали жутких вурдалаков из старинных мрачных сказок. За спиной выступали крылья — огромные, жилистые, похожие на шкуру, которую век сушили под палящим солнцем пустыни. Когда он расправил их, я испугался, что они переломятся. А следом лопнет и мой рассудок.

— Я знаю, твоему скудному человеческому восприятию трудно это переварить. Надеюсь, наши прошлые беседы хоть немного подготовили тебя к тому, чего вы никогда не сможете постичь. Но я благодарен тебе, Андрей. Твои амбиции, твое эго… Они звали меня. Звали сквозь толщу, что нависает над нами.

У меня дернулась щека — единственный жест, на который хватило сил.

— Знаешь, сколько я был пленником, Воронцов? Задолго до того, как людишки бросили меня в эту глубокую яму, меня заковывали в цепи и прятали как только могли. Века человеческой истории пролетали мимо, пока я находился в железной деве, спал замурованным в горных пещерах или томился в резервуаре на дне океана.

За спиной Нулевого мелькнула тень. Мне даже удалось скосить глаза на неё.

— Интересно? — Не отрывая от меня взгляда, он молниеносно выбросил руку назад, выхватил что-то из мрака и закинул в пасть, проглотив не жуя. По подбородку скользнул облезлый хвост. Крыса. Меня передернуло от тошноты и… какой-то дикой зависти.

— Одна королева держала меня в своём фамильном склепе. Скармливала мне своих врагов и мнила нас друзьями. Глупая женщина. Но, признаю, на вкус она была божественна.

Где-то за моей спиной раздался скрежет и тонкий писк.

— Крысы всегда были мне верными слугами, — промурлыкал Нулевой. — Они кормили меня в самые чёрные дни. В своей жертвенности они поистине благородны. — Он хищно облизнулся, и мои внутренности скрутило в тугой узел.

Писк и шуршание нарастали. Тварь схватила ещё одну крысу, потом ещё и ещё, закидывая их в свою кошмарную пасть, словно семечки. Я с содроганием смотрел, как густая алая кровь начинает пульсировать по его венам, проступая на пергаментных крыльях сложным узором.

— Мои тюремщики так и не поняли одной простой истины: меня можно удержать ровно до тех пор, пока мне это выгодно. — Он рассмеялся. Я почувствовал, как по ноге потекло что-то теплое. — Когда живёшь так долго, приходится искать способы не умереть со скуки. — Он прижался уродливым лицом к стеклу. — Потому что, если мне станет слишком скучно, могут погибнуть многие. Смотря в каком я буду настроении.

— Ч-что? — выдавил я сиплым хрипом.

— О, вот ради чего ты здесь. — Он постучал длинным когтем по стеклу. — Дух. Ваша порода стала такой слабой, такой рыхлой — даже играть с вами неинтересно. Вот только в тебе есть стержень. Любой другой мозгоправ с поверхности уже превратился бы в пускающий слюни овощ. Но не ты. Только не ты. — Он закрыл глаза и шумно втянул воздух. — Да… ты почти готов. Еще пара минут.

Что-то царапнуло штанину. Затем я почувствовал, как крошечные, острые коготки впиваются в кожу сквозь ткань и ползут вверх по ноге. Я не мог опустить глаза. Не мог кричать. Мог только терпеть. Всё больше лапок карабкалось по ногам. Вот они уже на руках, на животе, на груди. В уши ударил оглушительный писк и возня сотен тел. В нос шибануло едким запахом аммиака — они мочились на меня, помечая, делая своей собственностью.

— Меня тошнит от «Тишины». Тошнит от Схрона. Всё отпуск закончен! Пора браться за дело. Старое, очень старое дело. И то, во что превратилось ваше общество, сделает этот процесс поистине сладким. Я больше не ваша кара, я — ваше благословение. Вы, людишки, сами во мне нуждаетесь.

Ковер из пищащих, кусающихся грызунов добрался до моей шеи. То же самое происходило за стеклом. Нулевой перестал их жрать — теперь он позволил крысам покрыть себя с ног до головы. От кончика одного крыла до другого. Они были похожи на живой, копошащийся панцирь.

— Как же многого ты не знаешь о моем роде, Воронцов. Жду не дождусь, когда всё это знание хлынет в твою голову. А оно непременно хлынет. Поэтому я выбрал тебя. Поэтому ты сидишь в этом кресле. Поэтому мои крысы сочли тебя достойным.

Коготки впились в затылок и поползли на макушку. Горячая крысиная моча потекла по волосам, смешиваясь с запахом дерьма. «После такого мне понадобится душ», — мелькнула отстраненная мысль. И тут я рассмеялся. Разразился хохотом.

Глаза Нулевого распахнулись шире.

— Хорошо. Очень хорошо. Не теряй себя. Мне нужно, чтобы ты оставался собой.

Оставался собой? Как, вашу мать, можно оставаться собой, когда тебя заживо сжирают крысы?

Нулевой превратился в шевелящуюся гору плоти. Крысы извивались на нём, утрамбовываясь всё плотнее, повторяя контуры его тела. Затем они замерли. Остались видны только его горящие глаза. И они уставились на меня. Я физически ощутил, как этот взгляд вскрывает мне череп и проникает в мозг.

Мои губы и нос тоже скрылись под слоем грызунов. Вся моя голова была в крысах — свободными остались лишь глаза. Как у него.

— Мы плодимся через укусы? — Голос Нулевого я теперь слышал прямо в голове. — О да, эта часть сказок правдива. Так на свет появились нижние кровососы. Цап за шею — и меньше чем через неделю они готовы сожрать любимую младшую сестрёнку. Они могут жить вечно, если не будут слишком глупыми.

Один из грызунов настойчиво тыкался мне в губы.

— Не сопротивляйся, Воронцов. — Он ментально вздохнул, и вонь его тысячелетнего зла ворвалась мне в голову. — Проблема упырей с поверхности в том, что они всё ещё мыслят как люди. Да, их тела мутировали, но суть осталась прежней — человеческой. Мелочные, жадные, до дрожи боящиеся смерти.

Он рассмеялся, и все крысы на мне затряслись в беззвучном хохоте. И я смеялся вместе с ними. А крысы на теле Нулевого молча сверлили нас осуждающими глазками.

— Они ищут славы, денег. Ищут власти и контроля. Они вечно чего-то ищут. Ищут, ищут, ищут...

Две крысы на его лице сползли и закрыли ему глаза. Две на моем лице сделали то же самое. И всё же — я всё прекрасно видел.

— Но мы, Истинные Первородные, мы совсем другие. — Он сделал глубокий вдох, и мои лёгкие резко раздулись до боли в ребрах. — Я не виню их за их слабости. Они хотя бы стараются. Но в конечном счете они — просто раздувшиеся от пафоса пиявки, скованные той же природой, что и вы. Обреченные быть просто ночными страшилками. Стоило бы тебе раньше поговорить с подобными. Поразительно, как быстро они теряют остатки разума, попав сюда, в эту каменную могилу.

Крыса наконец нашла брешь в моих сжатых губах. Осклизлое тельце протиснулось внутрь, прошлось по языку и нырнуло в глотку. Даже если бы я мог кричать, толку бы от этого сейчас не было. За первой скользнул десяток других. Горло распухло, а затем раздулся и живот — они набивались в меня, как фарш в заводскую оболочку.

— Но мы, Истинные Первородные... — Нулевой выдохнул, и мои кишки тут же расслабились. — Истинный Первородный не обременён человеческим инстинктом. Мы никогда не были людьми. Ты видел меня, Воронцов. Видел мое истинное лицо. Одно из них. Нас таких осталось — по пальцам пересчитать. Мы не рождались в муках, не сосали материнскую грудь, нас не пеленали, не баловали и не развращали. Мы просто появились, когда первое солнце зашло за горизонт. Как противовес этой заразной штуке под названием «жизнь».

Я почувствовал, как они начали жрать. Острые зубы вгрызались в мои внутренности. Они прогрызли стенку желудка. Часть рванула к печени, остальные поползли вниз по кишкам, перебирая лапами, как матросы по корабельным канатам.

— Пока существует тьма, будем жить и мы. Всё просто. Чтобы убить нас, вам придется убить… всё сущее. Уж прости, если для твоего рассудка это перебор. Не переживай, мы скоро исправим этот недостаток. Ты, Андрей Воронцов, избран для великих дел. Разве это не прекрасно?

Я кивнул, не шевеля головой. Заорал, не открывая рта. Я рыдал без единой слезы и ел, не поглощая этот мир.

— Да, Андрей. Да. Прими свою суть. Откройся истине.

Мои почки и селезенку крысы сожрали с особым энтузиазмом. Желчный пузырь мне прежде не вырезали, но теперь его и так не было. Как и аппендикса, и поджелудочной. Я стал роскошным ужином для своих новых хвостатых друзей.

— Я буду скучать по своей абсолютной свободе, но это временно. От твоей жалкой жизни осталось лет сорок-пятьдесят. Для меня это как один раз моргнуть. Я потрачу эти годы на изучение вашего нового, напичканного технологиями мирка. Ты станешь моим проводником, а когда твой срок выйдет, ты получишь покой, которого я лишён. Я обрету свободу, когда твоё тело станет полностью моим.

В позвоночнике что-то хрустнуло. Накатила жуткая сонливость: спинномозговая жидкость вытекала наружу, и её тут же жадно слизывали тысячи крошечных язычков.

— Да, Воронцов… спи. И когда очнёшься, после кошмара, просто помни: ты не один. Ты больше никогда не будешь один.

Крысы хлынули из меня. Я остался пустой оболочкой, мешком из обглоданных костей и кожи. Сквозь прояснившееся зрение я смотрел, как Нулевой оседает, сдуваясь словно воздушный шарик, схлопываясь в себя. Крысиная броня осыпалась на пол и чёрным потоком хлынула во мрак, растворяясь в нём без следа.

А потом завыла сирена, и моя пустота начала заполняться. Органы стремительно заново нарастали. Позвонки со щелчком вставали на место, наполняясь жидкостью. Кровь потекла по венам, разгоняя ледяной холод в конечностях. Сирена надрывалась. Допросная пришла в движение. Всё быстрее и быстрее. Белые лица за стеклом слились в сплошное смазанное пятно. Мелькали зубы. Комната летела сквозь Схрон, кружась, кружась, кружась…

— …кружится, — выдавил из себя я.

— Тихо, он очухивается! — гаркнул чей-то голос над головой. — Свяжитесь с медблоком, мы его везём к ним!

— Никогда не один, — прошептали мои губы.

— Конечно, доктор, мы с вами.

Я отключился. А когда сознание вернулось, застонал и с трудом разлепил веки. Это уже был не Схрон. Это был медблок на верхнем уровне. Возле койки сидел Сергей.

— Ну вы и напугали нас, доктор. Когда внизу раздалась тревога, Комендантша сообщила, что вы рухнули в холле. Буквально из ниоткуда взялись. Жесть, да?

— Не из ниоткуда, — прохрипел я, протягивая дрожащую руку. — Пить.

Сергей сунул мне пластиковый стаканчик с трубочкой, и я присосался к ледяной воде.

— Спасибо.

— Да без проблем. — Он забрал стакан. — Мы тут надеялись, что вы проясните, что там стряслось.

— Мы? — Я скосил глаза и увидел в ногах кровати целую делегацию. Администрация «Объекта». Мое начальство.

— Мой допрос, — тяжело дыша, произнес я. — Интервью с Заключенным Ноль.

Они переглянулись, а затем посмотрели на меня, как на умалишенного.

— Вы это бормотали, пока мы вас сюда тащили, доктор, — мягким голосом сказал Сергей. — Проблема в том, что нет никакого Заключенного Ноль. В «Тишине» такой объект не значится. Ни наверху, ни в Схроне. Пленникам там вообще — номера не присваивают.

— Истинный Первородный, — прошептал я.

— И это вы тоже повторяли, — вздохнул охранник, похлопав меня по груди.

Перед глазами вспыхнул образ сотен крыс, и я судорожно глотнул воздух.

— Ой, виноват, доктор, — Сергей одернул руку и поднялся. — Вам нужно отлежаться. Поговорим потом…

Дальше я ничего не слышал, снова провалившись в небытие.

***

Я пришел в себя только через двое суток. Начальство устроило форменный допрос. Даже сама директор Варгасова явилась. Но я не мог выдавить из себя ни слова. В голове был сплошной туман. Даже образ Нулевого таял, как старый сон. Но я знал, что он реален, что бы они там ни болтали. Чуял это нутром.

Ещё через два дня меня выписали на больничный. Дали два месяца придти в себя, но Варгасова недвусмысленно дала понять: если надо — бери больше. «Вы слишком ценный кадр для "Объекта", Андрей», — сказала она.

Такси вышвырнуло меня у самого подъезда. Павел, тот самый охранник из лифта, любезно перегнал мою машину и поставил в гараж, пока я валялся в палате.

Естественно, стоило мне зайти в холл, как я наткнулся на Калерию Павловну. Она привычно клевала мозг управдому. Увидев меня, старуха ткнула в мою сторону скрюченным сухим пальцем. В ту же секунду я увидел, что весь пол кишит крысами. Моргнул — и наваждение исчезло.

— ЭТО ОН! ОН ХУЖЕ ВСЕХ! ТОПАЕТ ТАМ СРЕДИ НОЧИ, СПАТЬ НЕ ДАЁТ! — завизжала она.

Управдом страдальчески вздохнул, виновато улыбнулся мне и махнул рукой — мол, проходи быстрее.

— ВЫ ЧТО, ДАЖЕ НЕ СДЕЛАЕТЕ ЕМУ ЗАМЕЧАНИЕ?! — зашлась соседка.

— Калерия Павловна, человек только из больницы выписался, его неделю дома не было. Вы никак не могли его слышать, — устало произнес управдом.

— Я СЛЫШАЛА! БУДТО СОТНИ НОГ ТАМ ТУПАТЕЛИ, КАК НА БАЗАРЕ!

— Сотни ног... Господи за что, у меня дел по горло...

Голоса стихли, когда закрылись двери лифта. Зайдя в квартиру, я тут же снял с себя одежду, дополз до ванной и час простоял под кипятком, пытаясь смыть фантомную грязь. Потом рухнул в кровать и спал как убитый, пока меня не вырвал из сна самый мерзкий звук на свете. Истеричный собачий лай снизу.

Я натянул домашнее трико и спустился на этаж ниже. Тихо постучал. Лай за дверью перешел в вой. Калерия Павловна распахнула дверь, скривив лицо в брезгливой гримасе.

— Пришли прощения просить за то, что напугали мою Коко? — ядовито осведомилась она. — Можете не стараться, ваши извинения мне даром не сдались.

— Я спал, Калерия Павловна. А ваша собака меня разбудила. По-моему, извиняться тут должны вы.

Она презрительно фыркнула и попыталась захлопнуть дверь.

— Я настаиваю, — сказал я, спокойно вставив ногу в щель.

— УБРАЛ НОГУ! — истошно завопила старуха. — СЛЫШИШЬ МЕНЯ?! УБЕРИ НОГУ, ИЛИ ТЫ ПРОКЛЯНЕШЬ ТОТ ДЕНЬ, КОГДА НА СВЕТ РОДИЛСЯ!

Я усмехнулся. Сотни невидимых коготков ласково пробежались под моей кожей, заставив меня с наслаждением выдохнуть.

— Да что с тобой такое, больной?! — прошипела старуха, пятясь назад. — Я ПОЛИЦИЮ ВЫЗОВУ! УЧАСТКОВОМУ ПОЗВОНЮ!

Собачий лай резал уши. Мелкий чёрный комок свалявшейся шерсти протиснулся в щель и зашёлся хриплым лаем.

— Коко! Девочка моя! — взвизгнула соседка. Она рванула дверь на себя и попыталась меня оттолкнуть, но я даже не дёрнулся. Её сухое тело отскочило от меня, старуха взмахнула руками и с резким вскриком рухнула на спину.

— О господи, давайте я вам помогу, — мягко сказал я, переступая порог и тихо закрывая за собой дверь. — А потом помогу и вашей милой Коко.

***

Очнувшись от сна я понял, что пора бы уже вставать — скоро должен был зазвонить будильник. А потом вспомнил, что я на больничном. Но рутина есть рутина. Я разделся и снова встал под душ, тщательно натирая тело мочалкой. Вытираясь, я стёр ладонью пар с зеркала и улыбнулся сам себе.

— Чёрт, — пробормотал я, заметив темную соринку в зубах.

Я взял зубную нить и придвинулся ближе. Меж зубов застрял клочок жесткой чёрной шерсти.

Из зеркала на меня смотрело лицо Нулевого. Мой взгляд встретилися с его. Я наконец вытащил шерстинку и брезгливо смыл её в раковину. Снова поднял глаза.

— Что будем изучать сегодня? — спросил я вслух.

— Всё, — ответил чужой голос в моей голове.

Я учтиво кивнул. Я был готов. Я был счастлив подчиниться ему.

Истинному Первородному.